Новым этапом в белорусской историографии стал выход «Очерков истории Беларуси». Видимо, поэтому распространялись на землях Беларуси сочинения последних [309, с. 192–194].

УДК 340.15
ББК 67.1
Е27



Рекомендовано к изданию
в качестве монографии кафедрой уголовного права,
процесса и криминологии (протокол № 3 от 24.09.2013)



А в т о р ы :

старший преподаватель Л.В. Евтушок;

доктор юридических наук, профессор С.Ф. Сокол



Р е ц е н з е н т :

заведующая кафедрой гражданского и международного права
Гродненского филиала ЧУО «БИП-Институт правоведения»
кандидат юридических наук, доцент Н.В. Мисаревич




Евтушок, Л.В.
Политико-правовые взгляды и идеи в Беларуси в первой половине XIX века : монография / Л.В. Евтушок, С.Ф. Сокол.– Минск.– БИП, 2013. – 168 с.

ISBN 978-985-7014-81-1.

Исследуются государственно-правовые и социально-экономические условия формирования и развития политико-правовой мысли в Беларуси в первой половине ХIХ века, особенности политики царизма на территории Беларуси, идейные платформы общества филаматов и филаретов, влияние взглядов декабристов и Адама Мицкевича на политическую мысль Беларуси, их роль в становлении и развитии белорусского национального освобождения.

УДК 340.15
ББК 67.1


ISBN 978-985-7014-81-1 © Евтушок Л.В., Сокол С.Ф, 2013.
© Оформление БИП, 2013.

ВВЕДЕНИЕ


Исследование политико-правового статуса и правоотношений Беларуси в составе России в дореформенный период (1794–1863 гг.), как и других национальных окраин Российской империи имеет большое значение, так как оно направлено на освещение существенного этапа прошлого белорусского народа. Исторические судьбы Беларуси и России имеют многоаспектный характер. Здесь есть отношения братских народов, есть отношения господства и подчинения, есть отношения интересов и национального освобождения, есть отношения, связанные с интересами третьих стран, есть борьба классового и национального, религиозного, политического, идеологического и т. д.
Издано уже немало работ в данной области и самого разнообразного характера. Среди них следует отметить работы Н.Н. Улащика, И.П. Ерошкина, Б.В. Виленского и др.
Что же касается проблем истории государства, права, политических и правовых учений в дореволюционной Беларуси, то их исследований имеется явно недостаточно. По этим проблемам до настоящего времени нет ни одного обобщающего труда, охватывающего весь отмеченный период.
Рассматриваемый в данной работе период заметно выделяется в историческом развитии Беларуси, входившей в то время в состав России. Это было время борьбы старого и нового в экономике, борьбы интересов царизма с задачами польского государственного возрождения; время зарождения национального самосознания белорусского народа и политики активной русификации территории Беларуси. Это было время расцвета белорусского революционно-демократического движения, создания предпосылок для воссоздания белорусской государственности.
Актуальность изучения исторического развития Беларуси усиливается ещё и тем, что исследования в этой области, опубликованные во времена Советской Беларуси, были сильно идеологизированными, подчинены канонам и установкам правящей партии.
После провозглашения суверенитета и независимости Беларуси отпали те факторы, которые вынуждали приспосабливать свои выводы к мнению правящей номенклатуры. Поэтому возникла возможность более объективного подхода к изучению истории Беларуси, в том числе и истории государства и права Беларуси первой половины XIX в.
Тема представляет собой составную часть проблемы истории становления и развития государственно-политических учреждений и права в Беларуси в целом и вписывается в русло задач, поставленных перед юридической наукой современным развитием нашей республики, в том числе – изучение этапов борьбы за национальную белорусскую государственность. Один из таких этапов был связан с глубинными процессами, которые происходили в дореформенной Российской империи.
Известно, что белорусы не рассматривались царским правительством как нация, а белорусский язык считался всего лишь «наречием». Однако восстание в бывшей Речи Посполитой в начале 1863 г. открыло глаза белорусам на их место среди других народов, а национально-освободительное движение под руководством К. Калиновского подтвердило стремление белорусов стать самостоятельной и независимой нацией, имеющей свою государственность.
Это интересное по своему содержанию время (1-я половина XIX в.) неоднократно привлекало внимание белорусских исследователей.
Некоторый вклад в разработку истории государства и права Беларуси дореформенного периода внесли А. Киштымов и Е. Анищенко.
Отдельные подходы к изучению данной темы изложены в статьях В.В.Шведа.
К общеисторическим исследованиям можно также добавить работы М.В. Довнар-Запольского, В.Ю. Ластовского, И.И. Лаппо, М. Кареева, М.И. Костомарова, Ф.М. Уманца и других авторов. К истории государства и права Беларуси 1-й половины XIX в, кроме названных нами ранее исследователей, обращались также и некоторые русские ученые дореволюционного периода. Наиболее значительными, опубликованными по этой проблеме работами были исследования И. Корнилова, М.О. Кояловича, А.К. Киркора и др.
Ряд проблем, в которых рассматривались философские и общественно-политические идеи Беларуси 1-й половины XIX в., был поднят в работах С.К. Майхровича, А.С. Майхровича, А. Смирнова и прочих авторов. Это позволило использовать их в освещении прогрессивной политико-правовой мысли изучаемого периода.
В качестве общей исследовательской методологии выступает комплекс научных методов (системный, сравнительный, историко-логический, социологический) познания сущности государственно-правовых явлений в Беларуси 1-й половины XIX в. Многоаспектность темы обусловила привлечение обширной юридической, исторической, политологической и другой литературы.
Источником настоящей монографии явился выявленный в архивах и официальных изданиях органов власти и управления белорусских губерний и царского правительства обширный материал, позволяющий более основательно установить специфику и особенности проведения в Беларуси политических и правовых реформ, использования политико-правовых средств для поддержания имперской власти над её населением. На основе изучения политико-правовых идей и взглядов, сложившихся в демократических кругах Беларуси, проанализированы особенности восприятия этими кругами политики царизма, видение перспектив восстановления национальной государственности.
Выявленные архивные материалы и нормативные акты показывают, что как на центральном, так и на местном уровнях царский политический режим стремился обеспечить насаждение и расширение русского землевладения, русского чиновничества в госаппарате и судах белорусских губерний, русификаторской политики в области образования и культуры; приоритет православной религии. Одновременно активно вводились правовые запреты и осуществлялись репрессивные действия против польских и национально-белорусских течений, движений, деятелей, ограничивались экономические, политические, социальные, религиозные права большинства коренных жителей Беларуси, включая их право учиться и печататься на родном языке. Объективно противодействуя негативным колонизаторским тенденциям в Беларуси, царизм даже не ставил вопроса о каких-то национально-политических правах Беларуси и белорусов.
В рассматриваемый период в Беларуси в прогрессивных кругах получили распространение антиимперские, национально-патриотические идеи и взгляды.
Критика политики и правопорядка царской России со стороны белорусских мыслителей и общественных деятелей сводилась в основном к следующему:
а) неприемлемость политико-правового режима, установленного для Беларуси имперской Россией;
б) требование восстановления независимости Речи Посполитой и возрождения политической самостоятельности Великого княжества Литовского в её составе;
в) требование прогрессивных изменений в государственном строе России;
г) сохранение судебной системы и правосудия Великого княжества Литовского на территории Беларуси;
д) защита национальных интересов белорусского народа и прав простого человека.
Научно-практическое значение результатов монографического исследования состоит в том, что они могут быть использованы в дальнейшей разработке истории государства и права Беларуси, истории белорусской политико-правовой мысли, создании обобщающих трудов по истории государства и права Беларуси и более глубоких исследований, касающихся отдельных сторон жизни Беларуси 1-й половины XIX в. Результаты также могут быть использованы в преподавании курсов истории государства и права Беларуси, истории белорусской политико-правовой мысли, читаемых в вузах республики и при разработке и издании учебных пособий по этим курсам.
ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР

В разной степени те или иные вопросы этого исследования поднимались в белорусской историографии: в книгах В.Ю. Ластовского [115], В.М. Игнатовского [73, 74], В.И. Пичеты [170, 171], М.В. Довнар-Запольского [54], М. Ильяшевича [78]. В основном история Беларуси рассматривалась ими с национальных позиций и с подчёркиванием глубоких корней белорусской государственности. Противоположный взгляд имели авторы учебников «История Белорусской ССР» и «История БССР» [80, 81], но на богатой фактологии иногда и они делали верные выводы по отдельным проблемам политического развития земель Беларуси после иx вхождения в состав Российской империи.
Современный взгляд на историю земель Беларуси после раздела Речи Посполитой (далее – РП) высказали белорусские историки А. Киштымов и Е. Анищенко. А. Киштымов доказательно написал в своей статье «Аб характары становiшча Беларусi», что «сводить историю Беларуси конца ХVIII – начала XIX вв. к схеме «Беларусь – колония» нельзя», ибо «не всякое завоевание и захват – колониальная экспансия», которая «не существует в отрыве от капитализма и капиталистической всемирной системы». Автор доказывает, что Беларусь не стала объектом колониальной экспансии, так как: 1) политика насаждения в Беларуси русского землевладения успеха не имела; 2) размещение основного экономического потенциала в сельской местности является устойчивой чертой белорусской экономики; 3) «разбор шляхты» противоречит методам классических колонозаторов, которые стремятся сохранить в колониях местную «туземную» власть, чтобы с её помощью эксплуатировать покорённое население; 4) проводилась политика унификации, сближения, слияния в единое целое, а не деление на метрополию и колонию (уравнение белорусской шляхты в правах с русским дворянством, ликвидация унии, русификация административного управления и образования); 5) репрессии носили временный характер [94].
Е. Анищенко в книге «Беларусь времён Екатерины II» осветил страницы истории белорусских земель первого раздела Речи Посполитой (1772–1796): политику царизма в сфере административно-территориального устройства и организации управления и суда, регулирование отношений в деревне, православизацию униатов и введение черты оседлости для евреев. Анищенко считает, что проведённая царским правительством верноподданная присяга «создала идеологическую основу для существования укоренившейся концепции о добровольном воссоединении Беларуси с Россией» [10, с. 35].
Некоторые проблемы, которые поднимаются в этом исследовании, были рассмотрены польскими историками Т. Моравским [329], У. Косекевичем [312], Г. Мосцицким [330, 331], М. Кукелем [316], которые посвятили свои труды польской истории времён после разделов Речи Посполитой. Ими рассматривались такие вопросы, как: разделы Речи Посполитой, восстания 1794 и 1830–1831 гг., война 1812 г. и отношение Наполеона к Польше, развитие образования, его влияние на формирование патриотической молодёжи, деятельность польской эмиграции, «польский» вопрос, политика российских властей по отношению к Польше и Литве, религиозные дела, организация и деятельность органов управления и суда. Все польские историки подают ход истории Польши, территориально охватывая земли бывшего Великого княжества Литовского и сквозь призму борьбы за возрождение Речи Посполитой в границах 1772 г. Когда они пишут о землях Великого княжества Литовского, то интересуются прежде всего иx польскостью. От этой национальной позиции не отошли и современные польские историки – Ст. Кеневич [309], Ю. Кольбушевский [311], Р. Ясеница [306] и другие.
В российской историографии разделов прежде всего надо назвать труды М.В. Кояловича, А. Брикнера, М. Кареева, М.И. Костомарова, Ф.М. Уманца. М.В. Коялович посвятил разделу Речи Посполитой специальную главу (чтение XV) своей популярной книги «Чтения по истории Западной России». Он делил историю «русско-польского государства» на две части: историю русско-польскую и историю народную, западнорусскую. «Шляхетская Польша шла на Запад, западно-русский народ – к Pосcии», – писал М.В. Коялович [109, с. 265]. Своей задачей в чтении лекций он считал «показать, как единый русский народ разделился на две половины, восточную и западную, и затем соединился снова» [108, с. 19]. Профессор Дерптского университета А. Брикнер в книге «История Екатерины II» высказывает мысль, что «по сущности завоевательная политика Pосcии привела к разделу Польши». А. Брикнер, не являясь сторонником идеи «собирания Руси», подчёркивает, что после первого раздела Россия «приобрела» именно белорусские земли на Двине и Днепре – это имело важное значение для Екатерины II [26, с. 111, 360].
Н. Кареев одной из важных причин «отторжения русских земель польско-литовского государства к России» считал «собирание русских земель» [84, с. 178]. Он подчеркнул две тенденции в отношении Pосcии к Речи Посполитой: до XVIII в. на первом плане было возвращение «своей вотчины», со времён Петра II – владение всей Польшей [84, с. 178]. Внутренними причинами падения Польши стали, на взгляд М. Кареева, «безнарядье», бессилие законодательной и разлад исполнительной власти, угнетение крестьян и иx безразличие к «отечеству», экономическая отсталость страны, преследование диссидентов, подавление интеллектуальной жизни, католическая реакция и общая необразованность правящего класса. Внешние причины «лежали в польско-прусских отношениях, с одной стороны, и в польско-pycскиx, с другой» [84, с. 380, 382].
Рассматривая причины падения Речи Посполитой, М.И. Костомаров, в отличие от иных российских историков, писал, что «pеcпyбликaнcкий строй общества не может быть источником разрушения», а приводят к нему другие явления, которые «противны духу республиканского правления» [104, с. 660–661]. Он имел в виду liberum veto, конфедерации, «всё развращающее» рабство крестьян. М.И. Костомаров утверждал, что для «простого сельского народа» и значительной части горожан «было всё равно, или останется Польша, или Россия завоюет Польшу, поскольку существование Польши не представляло для ниx ничего хорошего, и поэтому кто бы ею ни завладел, ему хуже быть не могло» [104, с. 103]. Но всё же М.И. Костомаров считал, что русский народ в границах Речи Посполитой ждал своего избавления «из ляхской неволи» от единоверной Pоссии, и «как страшно был обманут, поруган в своих ожиданиях этот бедный народ, давний страдалец. Pосcия оставила его под ярмом тех же самых панов-ляхов, которых он ненавидел и от которых искал спасения» [104, с. 668].
Эволюция политики царизма по отношению к землям Беларуси была предметом исследования pycскиx историков. А.М. Пыпин рассказал о деятельности Российского библейского общества, в судьбе которого «проявилось столько разных сторон русской общественной жизни» [178, № 12, с. 758]. А.А. Плансон написал свою брошюру «Последнее слово о польском вопросе в России» с целью «подробно рассмотреть все источники, из которых полонизм черпает свои силы» [172, с. 5]. Он увидел иx в деятельности католической церкви («хранилище полонизма»), связях православного духовенства с полонистами, участии поляков («этих рыцарей «свентой справы»), в составе разных образовательных советов, опеке поляками высших русских сановников («которые корчат из себя либералов»), в слабом насаждении русского элемента (православных священников и чиновников из коренных русских) [172, с. 11, 28, 32].
М.В. Коялович в книге «История русского самосознания» обвинил правительство Екатерины II в том, что оно «присоединило к себе часть Беларуси, позволив Пруссии и Австрии взять даром богатые провинции с запада и юго-запада», что позволило иезуитам остаться и оставило в иx руках воспитание людей, что запретило западнорусам «бросить силой навязанную унию и вернуться в православие» [107, с. 384–386]. А.А. Виноградов в «Кратком историческом очерке о деяниях в северо-западном крае императрицы Екатерины II» пишет, что политика Екатерины II в «исконно русской области», возвращённой после разделов Речи Посполитой, была направлена на «материальное улучшение народного быта и обеспечение его свободы» [27, с. 149]. В. Студницкий среди методов «обрусения» называл открытие российских учебных заведений и земледельческую колонизацию земель Беларуси [220].
В книге «Русская политика...» А. Корнилова описаны меры, которые проводились правительством Pоссии, Пруссии, Австрии для инкорпорации захваченных территорий. На иx основе мы можем сделать выводы, что для поляков Беларуси царская политика была не хуже, чем политика Пруссии и Австрии для поляков, которые оказались в иx составе. Фрагментарно описывается роль А. Чарторыйского в полонизации Беларуси, указываются намерения Александра I вернуть западные губернии Польше и реакция на это разных кругов русского общества, рассказывается о деятельности Западного комитета, создании отдельного Литовского корпуса [102]. В книге М. Любавского «Основные моменты истории Белоруссии» подчёркивается, что Павел I и Александр I придерживались «полонофильской» политики, что последний не был против присоединения земель Беларуси к Польше, а Николай I после восстания 1830–1831 гг. стремился сделать присоединённый край русским, но «делал он всё это грубо и в высшей степени неумело»: ликвидировал унию, закрыл Виленский университет, сослал в Cибиpь повстанцев из польских землевладельцев [125, с. 21].
Достаточно богата белорусская историография политики царизма в Беларуси. В. Ластовский в «Краткой истории Беларуси» писал, что «царица Екатерина II считала всю шляхту польской, а белорусский народ чисто российским, таким самым, какой есть российский народ в Московской или Тульской губернии...». Перечисляя меры царского правительства по «обрусению» белорусов, он утверждает, что это противоречит его же заявлениям о том, что на землях Беларуси живёт «чисто русский» народ. В. Ластовский обратил внимание на Литовский статут, на то, что польская шляхта осталась такой же, какой была во времена Речи Посполитой, а белорусский народ, даже православный, попал под усиленное крепостничество [115, с. 90–94, 97]. Последний тезис поддерживал и В.М. Игнатовский в «Кратком очерке истории Беларуси» [74] и «Истории Беларуси в XIX – начале XX вв.» [73]. Он утверждал, что шляхта не утратила крепостного права на крестьян, которые стали рабочим «скотом», а сама между тем избавилась от «сильных реформистов, которые появились в конце XVIII в. в Польше». Мещане, по его словам, «были приравнены к крестьянам» и лишены магдебургского права. В национальной политике В.М. Игнатовский заметил русификацию, наступление которой усилилось после 1830–1831 гг. [74, с. 166, 167].
В работах В.И. Пичеты («История белорусского народа», «Основные моменты») отмечается «осторожная и эластичная» политика Екатерины II и Павла I по отношению к польской шляхте. С одной стороны, присяга российскому царю и конфискация имений, с другой – «Жалованная грамота дворянству». В земельной политике Пичета обратил внимание на раздачу белорусских земель российским дворянам, в судоустройстве – на сохранение при Екатерине II местных судов. Приводится интересный факт ходатайства белорусской шляхты перед Павлом I об изменении направления русской политики по отношению к присоединённым землям (спорным является утверждение Пичеты о том, что только со времён Николая I русское правительство стало на путь русификации края в целях освобождения его от польского и еврейского влияния») [170, с. 52, 54].
Значительное внимание уделял политике царизма в двух своих книгах М.В. Довнар-Запольский. Он писал: «Pоссийское правительство почти до 60-х г. прошлого века, – значит до губернаторства М.Н. Муравьёва, плохо понимало, что оно имеет дело с Белорусским краем». Отсюда допущение в начале российского господства в Беларуси полонизации населения. Борьбу с господствующим положением ополяченной шляхты царизм, на взгляд М.В. Довнар-Запольского, вёл «неумело, грубо, без всякой системы», проводимые меры были «случайными и непланомерными» [54, с. 13]. Екатерина II очень снисходительно относилась к шляхетским правам: «...Русская политика в Беларуси, – говорил М.В. Довнар-Запольский, – приняла то направление, которого она придерживалась более ста лет, а именно: защита высшего сословного элемента, имущего класса вообще в ущерб крестьянскому белорусскому элементу» [55, с. 248]. Относительно законодательной отрасли автор заметил: «Уже после Екатерины II начали вводить в Беларуси российский государственный строй и российские законы», а с 1840 г. начинается «окончательная перестройка суда и управления на российский манер» [54, с. 13].
Административная политика заключалась во введении губернского управления в соответствии с реформой 1775 г., ликвидации прежнего городского самоуправления. Историк отмечает особенности законодательной политики при разных императорах и указывает на «промежуточное положение между периодом введения русских учреждений и окончательной ликвидацией местных». В образовательной политике он видит период полонизации при А. Чарторыйском, когда «русское правительство не разбиралось в положении дел. Не понимало оно и того, что это ведёт к осложнениям, и не осознавало, что его невнимание угнетает слабейшие национальности». Смена курса произошла после обнаружения тайных обществ в Виленским университете, а затем после восстания 1830–1831 гг. При Николае I также не считались с коренным белорусским и литовским населением. В борьбе с учебными заведениями, где господствовал «польский дух», создавались средние школы «в русском духе» в соответствии с уваровской идеей слияния «вражеского начала с соответствующим преобладанием русского». Постепенно сокращалось употребление в учебном процессе польского языка, но во времена Александра II снова начались «поблажки в пользу польского элемента в Беларуси», что привело, на взгляд М.В. Довнар-Запольского, к восстанию 1863 г. [54, с. 13; 55, с. 247, 261, 264, 268–273].
В 1929 г. была опубликована книга А. Цвикевича о «западно-руссизме». Автор не мог обойтись без анализа политики царизма, поскольку рассказывал о «том течении в истории общественной мысли Беларуси, которое считало, что Беларусь не является страной с отдельной национальной культурой и не имеет поэтому права на самостоятельное культурное и политическое развитие, но что она является культурно и государственно частью Pоссии...». Наибольшее внимание уделил А. Цвикевич политике русификации, которая началась с Екатерины II. Она проводилась через образование, религиозную, земельную, сословную политику правительства. Созданному «Западному комитету» была поставлена задача сравнять западные губернии с великорусскими [254, с. 7–15].
В 1933 г. в Вильно опубликована (единственная и на сегодняшний день) брошюра, посвящённая именно российской политике на присоединённых белорусских землях. Автор её, М. Ильяшевич, основное внимание уделил административной и религиозной политике царизма, а также отношению его к крестьянству во время правления Екатерины II и Павла I. По образовательной, законодательной политике и отношению российского правительства к шляхте Ильяшевич обозначил только направления деятельности, как он сам отметил «по причине недостатка места здесь помещены только отрывки из более обширной и всесторонней работы на эту тему». Ильяшевич считал, что «административные преобразования на присоединённых белорусско-литовских землях происходили с большими или меньшими перерывами стабильно. Территория первого раздела была для Екатерины II местом эксперимента в отрасли административного законодательства». Имелось в виду введение губернского управления в соответствии с «Учреждением» 1775 г. [78, с. 3, 9–12, 16].
В 1954 г. увидело свет академическое издание «История Белорусской ССР», в котором вопросам царской политики посвящён частично первый параграф IX главы и отдельный 6 параграф X главы. Основное содержание и направления политики показаны точно: подчёркнут классовый характер – защита интересов феодалов, несмотря на этническое происхождение, но решительное подавление выступлений шляхты против русского правительства; (попытки облегчения положения крестьян (люстрация, инвентарная реформа); разрешение отправления католических обрядов, но подчинение католической церкви государству; лишение мещанства прежнего самоуправления; постепенное введение российского административного управления и судопроизводства; введение российской системы образования; контроль за печатью, распространением книг). На наш взгляд, авторы этого материала В.В. Чепко и М.П. Баранова ошибаются, говоря о «воссоединении» Беларуси с Россией, которое с радостью приветствовало белорусское население, ибо факты, которые даже они сами приводят, не подтверждают это. Не была Беларусь и «окраиной царской России», не запрещал Николай I использовать термин «Беларусь» [80, с. 145–147, 249–257, 266–267]. Почти то же самое приводится в учебном пособии «История БССР», изданном в БГУ в 1981 г. Автором его была В.В. Чепко. Новым положением стало утверждение о результативности политики правительства, направленной на раздел польского дворянства [81, с. 158–169, 191–193].
Новым этапом в белорусской историографии стал выход «Очерков истории Беларуси». Раздел о политическом и социально-экономическом положении Беларуси написал Е. Анищенко, а о культуре – С.А. Кузняева. На хорошем фактологическом материале Анищенко доказал продворянскую сущность политики царизма, обратил внимание на насаждение русского землевладения, на использование царизмом сословных противоречий в своих целях, впервые рассказал об органах управления губернатора и генерал-губернатора, написал об отдельном Литовском корпусе, изменении политики царизма после 1812 г., организации военных поселений. Кузняева выявила сильное русское влияние на культурную жизнь Беларуси, показала, что борьба против польского влияния не ставит цели «создания благоприятных условий для развития белорусской культуры», отметила, что «царизм насаждал здесь жёсткий административный и полицейский надзор за культурными учреждениями...» [148, с. 267–280, 296–297].
В последние годы издан ряд работ по отдельным направлениям и проблемам политики царизма в Беларуси. Полонизаторским планам управления Виленским учебным округом посвящена статья С.В. Талерёнка. Он отмечает, что «как и польские националисты, царское правительство не признавало национальный облик белорусского народа, самобытность его культурной жизни». Чтобы ослабить политическую роль польской шляхты в Беларуси, проводилась реформа образования 1804 г. [222, с. 576–580]. О полонизации и русификации написала статью А. Филатова. Она заметила, что полонизация белорусского населения происходила в XVII–XVIII вв., а не началась при Александре I. Что касается русификации, то в конце XVIII в. Россия не имела «достаточной силы для проведения жёсткой, систематической политики русификации, а началась она целенаправленно только после подавления восстания 1863 г. [226, с. 131–132]. Русификация стала объектом исследования Л. Лыча в ряде статей, помещённых в газете «Народная воля». В ниx он показал, что русификация белорусского населения происходила через распространение русской системы образования, ликвидацию уиатства и укрепление православной церкви, введение делопроизводства на русском языке. Нельзя согласиться с термином «Северо-Западный край» для времён Николая I, ибо архивные источники не подтверждают это. Не совсем точно говорит Л. Лыч об отношении декабристов к Беларуси: позиция П. Пестеля даётся только по «Русской Правде» и замалчивается согласие Южного общества на народный плебисцит на белорусских землях; по проекту Н. Муравьёва также не названо Западное государство, в которое вошла бы Гродненская губерния [124, 3.09, 4.09, 7.09.1999].
Корни русификации и некоторые её направления отметил в статье «Начала тотальной русификации» Е. Анищенко. В сословной политике он показал отношение царского правительства к крестьянам, в законодательной – изменения в деятельности Статута, в судебной – перемены в деятельности судебных учреждений, в административной – попытки замены чиновников польского происхождения русскими, в земельной – укоренение русского землевладения [7]. В статье о Н. Муравьёве гродненские историки С.В. Токть и Д.В. Карев приводят принципы политики царизма на белорусских землях: унификация, бюрократизация, русификация и утверждают, что при достижении этой цели «царизм должен был считаться с реальной политической ситуацией и расстановкой сил на международной арене» [233, с. 587]. Сборник научных работ, посвящённых национальной политике российского самодержавия в Беларуси в конце XVIII – начале XIX вв., издал (под общей редакцией А.М. Лютого) в 1995 г. Белорусский государственный педагогический университет. Представляют интерес статьи об отношении царизма к русским (С.Д. Жмуровского), к польскому населению (М.В. Смехович), к мелкой шляхте (Г.М. Тумилович). Жмуровский отметил связь национальной политики с социально-экономической, «отсутствие у царизма в земельной политике какого-нибудь принципа национального характера», предупреждает о необходимости учитывать «фактическую реализацию проявления политики царизма». Но сомнительно утверждение С.Д. Жмуровского, что «терминологически целесообразно говорить, относительно хронологического отрезка, о Северо-Западном крае, белорусских губерниях...» [64, с. 57].
Политику российского самодержавия по отношению к дворянству Беларуси рассмотрели Г. Тумилович и С. Луговцова. Первая писала: «...Есть одна особенность, которая характеризует отношение всеx представителей верховной власти к данной территории – это ощущение своего законного господства над ней» [238, с. 12]. Нельзя не согласиться с утверждением Г. Тумилович, что для Екатерины II характерно «стремление унифицировать во всём положение белорусских земель с общероссийским», ибо для неё больше подходит то, что автор приписывает Александру I – попытки «совмещать деятельность местных порядков с общероссийскими постановлениями» [238, с. 11]. С. Луговцова расматривает политику царизма по отношению к дворянству Беларуси в русле общероссийской политики. Она справедливо выделяет два этапа: до и после восстания 1830–1831 гг. и сосредоточивает внимание на законодательстве о дворянских выборах, на политике царского правительства в отношении к участникам восстания и членам тайных обществ, на разбор шляхты. Таким образом, С. Луговцова почему-то обратила большее внимание на чрезвычайные, а не на нормальные явления жизни шляхты (не исследована земельная, образовательная, религиозная, военная политика самодержавия в отношении к шляхте). Путает она термины «шляхта» и «дворянство», ибо последний подходит только к той шляхте, которая доказала своё благородное происхождение [121].
Значительный интерес историки проявили к политике царизма в отношении к униатству. Вызывают интерес статьи Е. Анищенко, В. Сосны, А. Филатовой и В. Григорьевой, С. Талерёнка, Ю. Драгуна [8, 44, 56, 208, 225]. Все они характеризуют ликвидацию унии как принудительный акт, как шаг в направлении русификации белорусского населения. Отдельно надо выделить работу С. Талерёнка «Политика царизма в отношении к католической и униатской церкви в Беларуси (1772–1839 гг.)». Автор выделяет два периода этого направления политики самодержавия: первый – 1772 – начало 20-х гг. XIX в., когда административные меры были направлены на подчинение и усиление контроля над католической и униатской церквями в Pоссии и Беларуси; второй – начало 20-х годов – 1839 г., который характеризуется жёстким курсом правительственной политики к католичеству, изгнанием ордена иезуитов и внезапной ликвидацией униатства [225].
Этапной можно назвать монографию Е.К. Анищенко «Беларусь во времена Екатерины II», в которой он на богатом архивном материале определил сферы, темпы и пути подчинения белорусской территории. Рассмотрев правительственные мероприятия по административно-территориальному устройству белорусских земель, по организации управления и суда, по регулированию отношений в деревне, по оправославлению униатов и введению черты оседлости для евреев, Е.К. Анищенко пришёл к выводу, что «в целом царское правительство действовало на присоединённых землях Беларуси больше как консерватор, чем реформатор и преобразователь». Нестандартные, не встречавшиеся в вышеупомянутой литературе выводы делает Е.К. Анищенко в каждом разделе своей работы. Так, например, он обращает наше внимание на то, что верноподанная присяга «создала идеологическую основу для существования устойчивой концепции о добровольном воссоединении Беларуси с Россией»; что «полное игнорирование прежнего административного деления Великого княжества Литовского в составе Речи Посполитой продемонстрировала демаркация новой границы империи», которая проводилась «с шантажом и при заговорщицком подстрекательстве сеймовых делегатов» [10, с. 35, 63, 87, 162, 188].
Царскую политику на землях Беларуси затронули Н. Сильченко и И. Басюк в книге «Белорусская государственость». Они показали, что распространялась «Жалованная грамота дворянству», но Екатерина II сохранила и некоторые прежние льготы; что сословная политика была продворянская, но против оппозиционной мелкой шляхты предпринимались репрессивные меры, насаждалось российское землевладение. Города были лишены магдебургского права, и на них распространялась «Жалованная грамота городам» [196]. С. Куль-Сильверстова в монографии «Беларусь на границе веков и культур» рассмотрела политику царизма в сфере культуры и образования. В основном она правильно определила этапы и объекты русификации населения земель Беларуси, роль образования в ассимиляции белорусского населения [111, с. 28, 58]. Точно описал основные направления и сущность российской политики по отношению к Беларуси времён Екатерины II – Николая I В. Д. Друщиц [58].
Таким образом, несмотря на многочисленную литературу, комплекского и всестороннего анализа царской политики на землях Беларуси не существует. Особенно малоисследованы такие вопросы, как: ссылка, депортация, конфискация, секвестр в политике российского правительства по отношению к жителям Беларуси; не изучены вопросы формирования и деятельности политической полиции на землях Беларуси; не обоснованы периоды в эволюции российской политики к Беларуси; никто не сравнил последнюю с политикой иных захватчиков земель Речи Посполитой.
Проблемам утверждения новой системы органов управления и суда посвящены труды русских исследователей – П. Щебальского, В. Дитятина, А. Д. Градовского, В.М. Гессена. «Устройство, данное Беларуси» после первого раздела, стало объектом исследования П. Щебальского [285]. В. Дитятин свой труд посвятил вопросам устройства городских органов управления [52]. А.Д. Градовский подробно написал о екатерининском «Учреждении о губерниях», функциях и задачах генерал-губернаторов [43]. В.М. Гессен описал местное управление, куда причислил губернатора как орган надзора [36]. О системе управления при Екатерине II писал М. Коялович [109].
Из материалов советских историков государства и права надо отметить работы П.А. Зайончковского и М.П. Ерошкина. Зайончковский сделал анализ российского чиновничества (высшей бюрократии и губернской администрации) на середину XIX в., привёл список должностей губернской и уездной администрации, выбираемой дворянством [67]. М.П. Ерошкин в учебнике «История государственных учреждений» показал функционирование государственного аппарата Российской империи (при этом, говоря об особенностях управления российскими окраинами, ничего не написал о Беларуси), а в книге «Крепостническое самодержавие и его политические институты (первая половина XIX в.)», охарактеризовал чиновничество Pоссии, обратив внимание, что первые пять классов (к ним относятся генерал-губернаторы, губернаторы, попечители учебных округов) вместе с императором определяли курс политики страны [61, 62-117].
В белорусской историографии важными являются две статьи и кандидатская диссертация С. Токтя о государственном аппарате царизма в Беларуси в 1830–1860 гг. и шляхетском самоуправлении [234, 235, 236]. С. Токть показал механизм функционирования аппарата, характер взаимоотношений органов шляхетского самоуправления с местными государственно-бюрократическими учреждениями (это сделано только на уровне губернаторов). Он проанализировал состав чиновничества Беларуси и пришёл к выводу, что в 1830–1850-е гг. «абсолютное большинство служащих принадлежала к местным уроженцам» [234, с.14, 15], а россияне занимали должности губернаторов, вице-губернаторов, были полицейскими чинами. Токть доказательно убеждает в том, что структура, функции и чиновнический корпус государственного аппарата царизма в Беларуси после восстания 1830–1831 гг. пережили изменения, выделяет этапы унификации системы местного управления.
Значительный вклад в исследование деятельности органов управления сделал Е. Анищенко. Сначала в статье «Усыновление» [9], а затем в книге «Беларусь во времена Екатерины II (1772–1796)» [10] он разработал историю функционирования аппарата управления и суда в Восточной Беларуси после первого раздела Речи Посполитой. Е. Анищенко обратил внимание на ликвидацию сеймов как органов территориального самоуправления шляхты; на сознательное разжигание русскими комиссарами сословной вражды в деревне. В организации власти царизма на присоединённых территориях он выделил два этапа – до и после реализации губернской реформы 1775 г. Нельзя не согласиться с Е. Анищенко, что «царизм с первых дней приосединения закрепил верховенство русских законов», а «декларированное сохранение местных прав, судопроизводства оказалось фикцией» [10, с. 87].
Авторы книги «Белорусская государственность» Н. Сильченко и И. Басюк выделили функции генерал-губернатора, губернатора и его канцелярии, казённой палаты, уездных властей, вспомнили ликвидацию магдебургского права и распространение «Жалованной грамоты городам» (1785). Они заметили замену прежней судебной системы на российскую на протяжении 50 лет, начиная с Николая I, после поражения восстания 1830–1831 гг. [196, с. 194].
Управлению государственной деревней уделял внимание В. Сосна. Он написал о деятельности таких учреждений, как правление директора камерных дел, казённая палата [205]. А. Титов в брошюре «Вольные белорусские города» обратил внимание на изменение положения мещан и самоуправления городов и местечек Беларуси, показал, что ликвидация магдебургского права ухудшила положение городских сословий, ибо взамен они получили по «Жалованной грамоте городам» меньшие права, чем те, которыми пользовались несколько веков [253]. В кандидатской диссертации М.М. Артушкевича рассмотрены законодательные акты о городах второй половины XVIII – первой половины XIX вв. и особенности иx реализации в Беларуси. Он отметил, что магистраты белорусских городов занимались не только судебными делами, но и являлись «основными органами городского самоуправления» [14, с. 9]. Труды В. Шелкопляс посвящены судебным органам Беларуси. Не обращаясь к материалам архивов, она пересказывает содержание Полного собрания законов Российской Империи, но то, что там написано, не совсем соответствует жизни и деятельности судебных органов в Беларуси – они имели свои особенности в отличие от центральных губерний России. Шелкопляс путается в терминах «поветовый» и «уездный» (что одно и то же на разных языках), в своём отношении к Статуту 1588 г.: пишет, что уездные суды руководствовались в своей деятельности Статутом, то утверждает, что восстановление прежних судов «на основе местного права не состоялось» [264, 279].
В.В. Швед в работе «Памiж Польшчай i Расiяй. Грамадска-палiтычнае жыццё на землях Беларусi (1772–1863 гг.)» рассмотрел вопросы об установлении общеимперской системы управления и суда как средство русификации и унификации земель Беларуси с центральными регионами России, выделил периоды этого процесса, подчеркнул разницу в отношении царского правительства к западным и восточным землям Беларуси, исследовал выборы в местное самоуправление как средство политики и состав чиновничества, как кадровую политику царизма [275].
Особо хотелось бы отметить работы А.Ф. Вишневского, И.А. Сороковик «Гiсторыя дзяржавы i права Беларусi. Некаторыя пытаннi i адказы» [29] и И.А. Юхо «Крынiцы беларуска-лiтоскага права», в которых подробно и всесторонне освещены вопросы судоустройства, судопроизводства и права Великого княжества Литовского [288].
Об эмиссарах польской эмиграции и иx деятельности на землях Беларуси литературы немного. Значительное количество её посвящено Ш. Конарскому. В книге В. Загорского «Ш. Конарский: жизнь и деятельность» содержится информация о деятельности эмиссара от выезда из Парижа до ареста в Вильно, особенно о создании разветвлённой сети тайных обществ в Украине, Беларуси и Литве [346]. Приводятся имена наиболее активных деятелей, в том числе общества Ф. Савича. Фрагментарно об экспедиции Конарского написал в своём учебнике С. Кеневич, но почему-то не вспомнил о партизанской деятельности М. Воловича [309]. Небольшая, но довольно содержательная книга К. Сидорович-Чернявской «Дело эмиссара Михаила Воловича в 1833 г.», изданная в 1934 г., не утратила своего научного значения и сегодня [335]. Написанная на основе материалов следствия и суда по «делу Воловича», она даёт возможность познакомиться с событиями 1833 г. по уже не существующим документальным источникам. Автор сделала сначала короткий обзор жизни эмиграции накануне партизанской деятельности Заливского и участия Воловича в Ноябрьском восстании, а затем – его деятельности как эмиссара на Слонимщине.
В белорусской историографии наиболее серьёзной работой об эмиссарах на землях Беларуси являются публикации А. Талерчика. Несмотря на газетное издание, его статья «Ноябрьское восстание 1830 г. и участие в нём М. Воловича» написана на основательном архивном материале и опубликованных источниках [223]. Довольно подробно автор передаёт все события экспедиции Заливского и деятельность Воловича на территории Беларуси.
О событиях 1848 г. на землях Беларуси фрагментарные материалы приведены в работах pycскиx, белорусских и польских историков. Так, А.С. Нифонтов в книге «Россия в 1848 г.», используя архивные источники III отделения, показывает влияние европейских событий на положение в Беларуси, раскрывает позицию помещиков по польскому вопросу [155]. Более подробно о событиях этого времени на землях Беларуси говорит в своей журнальной статье «1848 г. в Беларуси» В. Чепко [255]. Деятельность Ф. Савича, Ш. Конарского, тайной офицерской организации А. Кузьмина-Караваева, «Союза литовской молодёжи» описывает в книге «Из истории освободительного движения в Белоруссии и Литве в 1840–1860-е гг.» А.Ф. Смирнов [198]. Из приведённых автором материалов можно сделать вывод о том, что в конце 1840-х гг. произошла смена состава, характера и методов деятельности революционеров Беларуси – они переходили к агитации среди ремесленников и лиц «простого положения», а польский патриотизм отошёл на задний план. С. Кеневич в упомянутом учебнике, описывая события 1848 г., сосредоточил внимание на деятельности «Союза литовской молодёжи», его контактах со студенческим кружком З. Сераковского, который в свою очередь имел связи с петрашевцами. Видимо, поэтому распространялись на землях Беларуси сочинения последних [309, с. 192–194].
Известные достижения есть в исследовании деятельности на землях Беларуси тайных обществ. Две статьи с одинаковым названием «О тайных обществах в учебных заведениях Северо-западного края при князе А.А. Чарторийском» написал С. Шолкович [281, 282]. Ему же принадлежит статья «Польская пропаганда в учебных заведениях Северо-западного края» [283]. С. Шолкович рассказал о деятельности таких обществ, как: шубравцы, филоматы, филареты, лучистые, «Научное», «Моральное». Он подчеркнул их польскую направленность – стремление к возрождению Речи Посполитой. В статьях нашли фрагментарное отражение и события 1846–1847 гг. в учебных заведениях Беларуси. М.И. Коробка обратил внимание на деятельность на землях Беларуси Патриотического общества, на связь с ним студенческих организаций через Т. Зана. Материалы об обществах филоматов, филаретов, лучистых, характеристики Ф. Чацкого, И. Лелевеля, А. Чарторыйского есть в «Исторических заметках» П. Кукольника [110].
В 1950-е годы деятельность тайных обществ на землях Беларуси затронули в своих публикациях С.С. Ланда, В.А. Воронков, П.М. Ольшанский. Ланда две работы посвятил роли А. Мицкевича в создании и деятельности обществ филоматов и филаретов, показал их связи с новогрудскими масонами и другими тайными обществами. Впервые в русской литературе написано о тайном «Обществе друзей», «Обществе вольных поляков» [113, 318]. Воронков рассказал о деятельности польских кружков молодёжи в Литве и Беларуси. Его материалы мало чем отличаются от работ С. Шолковича [31, 32]. Значительная часть статьи Ольшанского «К вопросу о связях декабристов с польским освободительным движением...» посвящена Обществу военных друзей. Автор показал роль М. Рукевича в его создании, деятельность Ф. Ляховича по организации тайных обществ в Белостокской и Свислочской гимназиях, контакты Общества военных друзей с русскими революционерами. Нельзя согласиться с Ольшанским, когда он утверждает, что «Военные друзья» по национальному составу были поляками (40 из 46), ибо в основу деления было взято вероисповедание, а, как известно, не все католики – поляки [162].
В белорусской историографии надо отметить работу Б.С. Клейна «Тайна согласных братьев» и ряд статей С. Талерёнка и В. Шведа. Клейн вспомнил о В. Гельтмане, показал роль М. Рукевича в организации общества «Согласных братьев» в Свислочской гимназии, сообщил о выступлении гимназистов 3 мая 1824 г. и отметил вступление некоторых «согласных братьев» (на это время «зорян») в Общество военных друзей [95]. Статьи С. Талерёнка постепенно раскрывают историю деятельности таких тайных обществ и кружков, как: Виленская ассоциация (1796–1797), свислочские «Научный» и «Моральный» кружки, «Зоряне». Автор описывает структуру организаций, иx активных членов, основные этапы деятельности и определяет иx роль в национально-освободительной борьбе [227, 228, 229]. О филоматах-белорусах написали И. Бас [17] и К. Цвирка [252].
Надо отметить книгу Н.Н. Мохнач «Общественно-политическая и этическая мысль Белоруссии начала XIX в.». Вторая глава посвящена обществу филоматов. Коротко описана история общества, некоторых его легальных и полулегальных организаций (филареты, лучистые, «Союз друзей», «Научное общество»), анализируются три статута филоматов и реорганизация соответственно с ними структуры общества. Автор ничего не пишет о личностях филоматов и филаретов, ошибается в количестве «Союза друзей» (иx было 20, а не 200) и лучистых (не 3–4 чел., а около 50). Третья глава доводит до читателя основные общественно-политические взгляды руководства Общества филоматов (А. Мицкевича, Я. Чечота, Ф. Ежовского, Т. Зана, М. Рукевича, Е. Малевского): на науку и литературу, роль молодёжи в жизни общества и просвещении народа и т.д. Но Н.Н. Мохнач не подчёркивает литвинский характер деятельности филоматов и созданных ими обществ [143].
В польской историографии не могли не обратить внимание на деятельность тайных обществ на территории бывшего Великого княжества Литовского. Ещё в 1886 г. С. Мумидловский опубликовал статью о духовной природе и этических взглядах основателей и членов общества филоматов и филаретов, «Научного общества», лучистых [332]. Ш. Аскенази написал двухтомную работу о Лукасинском, где, ссылаясь на отличную базу (документальные источники, которые сохранились в тайном обществе и правительственных учреждениях), рассказал о виленской провинции Патриотического общества, распространении Национального масонства на землях Беларуси, следствии над филаретами и свислочскими «Зорянами», месте Беларуси в отношениях Александра I с Наполеоном [293]. А. Краушер в своей статье указывает на существование в Виленском университете в 1827 г. организации под названием «Племя сарматов, или любимцев Отечества» [315]. К. Межинский свою статью посвятил патриотизму филоматов и иx отношению к Pоссии. Раскрывается это через корреспонденцию, речи на заседаниях, поэтические произведения филоматов [323].
Довольно редкие материалы находятся в работах М. Вержковского и З. Судольского. Первый даёт сведения о виленском кружке Я. Возняковского [342]. Другой в книге «Мицкевич» привёл данные об Обществе Литовских и Русских земель в эмиграции [341].
Таким образом, наличие литературы позволяет поднять вопрос о создании общей комплексной картины политико-правовых взглядов тайных обществ и анализа иx деятельности, связей между собой. Необходимо подчеркнуть заинтересованность членов кружков и обществ белорускостью.
Историографическому анализу темы «Декабристы и Беларусь» были посвящены публикации В.В. Шведа «Белорусские страницы истории декабристов» и «Декабристы и Белоруссия» [266, 271]. Вопрос о месте Беларуси в конституциях декабристов из советских историков впервые затронул М.М. Дружинин в книге о декабристе М. Муравьёве и его конституционном проекте. Историк проанализировал три варианта и показал, что сначала белорусские земли образовывали отдельное «государство» с самостоятельной законодательной и исполнительной властью, но по третьему варианту все «государства» превратились в обычные области, приравненные к генерал-губернаторствам [57]. Национальный вопрос в программе декабристов рассматривают в своих статьях А.П. Грицкевич и В.М. Черепица. Первый пришёл к выводу, что П. Пестель в отличие от М. Муравьёва был врагом федеративного устройства и сторонником единой и неделимой России, желал объединить все племена в «единый народ» и шёл на уступки польским революционерам за счёт белорусских земель [46]. В.М. Черепица большее внимание обратил на то, что Муравьёв разделил земли Беларуси на два «государства», отметил отрицательную реакцию К. Рылеева на предложение П. Пестеля отдать «западные земли Pоссии» Польше [258].
О роли земель Беларуси в «московском заговоре» декабристов впервые написал декабрист М. Тургенев в книге «Россия и русские»: обещание Александра I присоединить земли Беларуси к Королевству Польскому вызвало к жизни «московский заговор» 1817 г. членов Союза спасения [239]. И. Беккер в статье «Декабристы и польский вопрос» обратил внимание на письмо С.П. Трубецкого, которое привело к бурным заседаниям в Москве и заговору 1817 г. [18]. Известная декабристовед М.В. Нечкина в монографии «Движение декабристов» считала естественным, что декабристы считали присоединённые к Российской империи территории «исконно русскими землями», поэтому намерения Александра I восстановить Польшу в границах 1772 г. вызвали их адекватную реакцию: убить императора, который «ненавидит Россию» [153, т. 1, с. 176]. В.П. Павлова во вступительной статье к публикации мемуаров С.П. Трубецкого показала роль декабриста в обсуждении планов «московского заговора» [167].
Земли Беларуси играли важную роль в контактах декабристов и членов польского Патриотического общества. Упомянутый И. Беккер поставленную в заголовок статьи проблему раскрывал через следующие сюжеты: «московский заговор» 1817 г., будущее устройство Польши, работа М.С. Лунина «Взгляд на польские дела», переговоры между декабристами и членами Патриотического общества в 1824 и 1825 гг. [18]. Связям декабристов с Патриотическим обществом и другими польскими обществами посвятил ряд работ П. Ольшанский [160–163]. В ниx он показал, что русские и польские революционеры вели борьбу за одни и те же идеалы – это создавало условия для их контактов: Северного общества с филоматами и Обществом военных друзей, Южного общества с филоматами и Патриотическим обществом, Общества соединённых славян с филоматами. Ольшанский пишет о роли Литовского корпуса в переговорах южных декабристов с польскими патриотами, о деятельности М. Лунина, который там служил в Гродненском гусарском полку, о создании в корпусе Общества военных друзей. Статья В.М. Черепицы «Предоставим народам право решить...» посвящена переговорам декабристов с представителями Патриотического общества. Автор доказывает, что П. Пестель не проявлял «великодержавного русского шовинизма», и предлагал провести референдум на спорных белорусских территориях [258, с. 82]. На наш взгляд, к этому П. Пестеля принудили польские патриоты, которые не желали поддерживать отношения без уступки земель Беларуси. О будущей русско-польской границе, нерешительной и иногда враждебной позиции Патриотического общества к движению декабристов, восстании Общества военных друзей пишет в книге «Декабристы и Польша» польский исследователь Л. Баумгартен [294]. В.В. Швед в монографии «Памiж Польшчай i Расiяй: Грамадска-палiтычнае жыццё на землях Беларусi (1772–1863 гг.)» обратил внимание на место земель Беларуси в национальных программах декабристов и польского Патриотического общества, «белорусское» влияние на «московский заговор» декабристов в 1817 г., место земель Беларуси на переговорах декабристов и членов Патриотического общества [275].
Таким образом, комплексного исследования вопроса о влиянии декабристов на политико-правовую мысль Беларуси не было.
Ещё одна проблема, затронутая в этом исследовании – первый этап белорусского национально-освободительного движения. Ф.Ф. Турук в своей брошюре о белорусском движении считал, что оно началось после восстания 1830–1831 гг., и формой его проявления было возобновление белорусской письменности в деятельности писателей и учёных местного происхождения. Он обращает внимание на новый тип белорусского патриота – белорус по происхождению, поляк по национальности (gente russus albus, natione Polonus). В публикациях А. Станкевича «К истории белорусского политического освобождения», «Рассказы из истории», «Белорусское христианское движение» называются основатели белорусского культурного возрождения (ксёндз Магнушевский, П. Багрим, А. Рыпинский, В. Равинский и другие), подчёркивается роль Виленского университета, где работали дети униатских священников И. Данилович, И. Анацевич, А. Мартиновский, П. Сосновский и из которого вышли белорусские литераторы-романтики и учёные [211, 212, 337].
В работе З.Я. Тальвирской «Некоторые вопросы, общественного движения в Литве и Белоруссии в конце 50-х – начале 60-х годов и подпольная литература» обращается внимание на литвинский патриотизм ополяченной шляхты и сепаратизм, который наблюдался как среди «белых», так и среди «красных» накануне восстания 1863 г. Автор отмечает три центра формирования белорусской интеллигенции (Вильно, Минск, Витебск) и роль в них А. Киркора, В. Дунина-Марцинкевича, А. Вериги-Даревского [224]. Е. Корнейчик в историческом очерке «Белорусская нация» выделил для белорусского национального движения специальную главу, но начал свой обзор с 1863 г., ибо считал его отправным пунктом [85].
В ряде работ скрупулёзный исследователь белорусчины ХVIII–XIX вв. А. Мальдис донёс до нас материалы иностранных библиотек и архивов, которые знакомят со становлением новой белорусской литературы и начинателями белорусского возрождения [127–130]. Об этих проблемах писали А.А. Лойко в «Истории белорусской литературы» [120], Г.В. Киселёв в книгах «Герои и музы» и «От Чечота до Богушевича» [92, 93], В. Мархель в книге «Источники памяти» [132]. Они обратили внимание на связь литературы с национальным движением, влияние начинателей на современников и на своих последователей конца XIX – начала XX вв. В «Очерках истории науки и культуры» ряд статей (Д.В. Карева, В.К. Бондарчика, А.С. Федосика, М.Ф. Гулицкого) посвящён проявлениям национального белорусского движения первой половины XIX в. [24, 48, 83, 245].
Белорусский историк из Белостока А. Латышонок в статье «Рождение белорусской национальной идеи» доказал, что нельзя говорить о «возрождении» белорусской национальной мысли только в XIX веке, ибо процесс становления белорусской нации («вначале общности идейной») непрерывный и охватывал «две соседние половины XVIII и XIX веков». Он считает, что белорусскую национальную идею создали «не шляхетские поэты и революционеры, а исторически образованные спокойные поповичи (И. Данилович, М. Бобровский, И. Анацевич, П. Сосновский, Я. Ярошевич); что «прусская Белосточчина для Беларуси сыграла исключительную роль в становлении национального самосознания» [116, с. 14]. В своём другом труде «Белорусское просветительство» А. Латышонок утверждает, что «национальное белорусское просветительство» существовало в свете (или тени) польского просветительства, что белорусское национальное самосознание в период первой трети XIX в. ещё не сформировалось, несмотря на усилия униатского духовенства – предвестника белорусского возрождения [319, с. 35]. Развёрнутую историю политико-правовой мысли Беларуси описывают в своих работах «Гiсторыя палiтычнай i прававой думкi Беларусi» В.Ф. Шалькевич и И.В. Вишневская. Социально-политические и социологические взгляды А. Мицкевича исследовал А.С. Клевченя в одноимённой монографии, обратив особое внимание на тесную связь взглядов поэта с революционно-демократической политико-правовой мыслью России. Однако, следует отметить, что фундаментального, полного, всестороннего труда по истории политической и правовой мысли Беларуси на сегодняшний день не существует.
Таким образом, нужна разработка политико-правовой концепции первого этапа белорусского национально-освободительного движения, выделение центров белорусской интеллектуальной жизни, исследование литвинскости создателей новой белорусской литературы и языка и «литвинского регионализма» польскоязычных литераторов – выходцев из земель Беларуси, определение роли униатских уроженцев, оценка причин сдерживания национального развития белорусов в период 1794–1863 гг.
Подводя общий итог, надо отметить, что проведённый историографический анализ показывает, что на сегодняшний день отсутствует комплексное исследование проблемы «Политико-правовые взгляды в Беларуси в первой половине XIX в.». Нерешёнными остались вопросы российской официальной политико-правовой идеологии на землях Беларуси, влияния декабристов на политико-правовую мысль Беларуси, вопрос о преобладающем правосознании на территории Беларуси в рассматриваемый период, о политико-правовых взглядах, противостоявших официальной идеологии царизма.
ГЛАВА 1



ПОЛИТИКО-ПРАВОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ РОССИЙСКОГО САМОДЕРЖАВИЯ В БЕЛАРУСИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ
XIX ВЕКА

В этой главе речь пойдёт об официальной политико-правовой идеологии российского самодержавия в Беларуси в первой половине XIX в., которая проявилась в конкретных направлениях правительственной политики, таких как земельная, карательная, сословная, административная, судебная, правовая по отношению к присоединённым территориям западных губерний.

1.1 Эволюция российской правительственной политики

Присоединённую к российской территории Беларусь царизм совсем не знал и не понимал. М.В. Довнар-Запольский верно писал, что «российское правительство почти до 60-х годов прошлого столетия, – значит, до губернаторства М.Н. Муравьёва, плохо понимало, что оно имеет дело с Белорусским краем» [54, с. 13]. С течением времени знания не углублялись, а даже наоборот, российская власть забыла то, что знали М.В. Репнин и другие руководители и деятели польской политики Екатерины II: «С Польшею Литва, как отдельная страна, никогда ... «не смешивалась», что они никогда не смешивались и ни в своей государственной территории, ни в своём самостоятельном значении в их федеративном союзе» [114, с. 30]. Российское общество также имело смутные представления о Беларуси. Академик В.М. Севергин, наведав Беларусь в 1802 г., самым серьёзным образом считал православных белорусов схизматиками и удивлялся, что церковная служба похожа на греко-российскую [193, с. 106].
Колебания в отношении к Беларуси хорошо видны в изменении официальной терминологии. Понимание Екатерины II просматривается в надписи на медали, отчеканенной в память присоединённых к Русскому государству частей Западной России после двух разделов: «Отторженная возвратих». В официальных актах и делопроизводстве эти земли назывались «присоединённые от Польши губернии». В русском обществе говорили: «наши западные губернии, принадлежавшие раньше Польше» [114, с. 15]. Павел I и Александр II относились к белорусским землям как к своим «польским провинциям». Декабрист К.Ф. Рылеев на следствии заявил: «Правительство наше делает великую погрешность, называя упомянутые провинции в актах своих польскими или вновь присоединёнными от Польши и в продолжение тридцати лет ничего не сделав, дабы нравственно присоединить оные к России» [34, т. 4, с. 180]. Николай I сначала называл земли Великого княжества Литовского «бывшие польские провинции», а жителей их – «соотечественники»; позже пришло понимание, что этот край совсем не польский, а русский, связанный с ним племенным единством происхождения, языком русским, своим историческим прошлым, а населяют его «издревле русские по происхождению, нравам и навыкам жители областей» [114, с. 30]. На этом фундаменте начал складываться «западноруссизм».
Главными задачами российской правительственной политики на территории Беларуси были: интеграция и русификация белорусских земель, искоренение польского национально-освободительного движения – всё, что можно назвать «русское дело» в западном регионе Российской империи. Верно пишет историк Ю. Драгун, что в соответствии с теорией «Москва – третий Рим» Москва взяла на себя функцию объединения всех православных народов под эгидой русского царя, освобождения их от католического гнёта. Отсюда концепция «освобождения западной Руси (позже – «Западной России») от гнёта поляков, литовцев и католической церкви» [56, с. 14].
После трёх разделов Речи Посполитой мероприятия всех российских императоров периода 1772–1863 гг. были направлены на то, чтобы «вернуть этому краю прежний русский вид, заслонённый чужими нововведениями и порядками» [242, с. 173]. В политике это нашло своё отражение в русификации, «овеликорушении народа», как писал М. Богданович [15, с. 121]. Программу русификации предложил российскому правительству могилёвский губернатор М.Н. Муравьёв. В 1831 г. он подал две записки, в которых докладывал «о способах сближения Белорусского края с Россией». Предложения были рассмотрены в Комитете по делам западных губерний 28.12.1831 г. и было принято заключение. Оно состоит из трёх разделов, каждый из которых имел предложения по духовной и гражданской части. Представим эти документы в сокращённой форме.
I. Предложения, которые можно ввести в действие неотложно
а) по духовной части:
1. Заменить могилёвского архиепископа и трёх епископов в губерниях, «возвращённых от Польши».
2. Улучшить состав белорусского духовенства священниками из России, которые «образованные в России, преданные православной вере и твёрдого характера». Принять меры к поддержанию их положения и состояния православных церквей.
3. Поднять престиж духовенства православного сана и отменить отдачу виновных священников в рекруты.
4. Запретить католическому духовенству заниматься домашним воспитанием юношей и заменить духовные училища на светские с преподаванием в них на русском языке.
5. Ввести судебную ответственность светских и духовных лиц за «совращение православных в римско-католическую веру» по российскому законодательству.
б) по гражданской части:
Разрешить вступать в гражданскую службу по свидетельствам депутатских собраний, утверждённым губернатором. Придать им права канцелярских служащих 3-го разряда.
II. Предложения, которые нужно выполнить постепенно и с течением времени.
а) по духовной части:
1. Уменьшить количество римско-католических и греко-униатских монастырей, изъять их недвижимое имущество взамен на ежегодный денежный оклад.
2. Всех детей православных и католических родителей крестить в православную веру.
3. Запретить католическим священникам служить в униатских монастырях, а униатским – в католических.
4. Принять строгие меры, чтобы прекратить переход слуг помещиков в католическую веру из униатов и православных.
б) по гражданской части:
1. Назначить на главные места в губернии русских благонадёжных чиновников (земских исправников, городничих, вице-губернаторов, губернаторов, прокуроров, членов губернских присутственных мест, почт-экспедиторов) с представлением некоторых преимуществ по службе.
2. Раздавать русским казённые имения для укрепления там русских семейств.
3. Облегчение жителей Беларуси в разных «неуравнительных тягостях».
4. Наградить знаками белорусских помещиков, преданных России [20, т. 4, с. 107].
Приведём результаты «русского дела» в Беларуси по словам А.Липранди, который побывал здесь в 1895 г. – юбилейном от последнего раздела Речи Посполитой: «западный край наш, несмотря на столетнее обрусение, далеко ещё не русский край, что он не возвращён ещё самому себе, что русское дело находится там далеко не так, как хотелось бы и необходимо... интересах её местных, так и общегосударственных... До этого врем ени этот край польский... Православие и русская национальность до этого времени ещё занимают тут очень скромное место, что перевес иноплеменных и иноверных, испокон века враждебных нам, элементов до этого времени ещё сильно даёт себя ощущать на каждом шагу» [117, с. 28].
Политика российского правительства в отношении к Беларуси была логичной для завоевателя и напоминала такую же политику двух других участников разделов Речи Посполитой – Австрии и Пруссии. Те проводили в западных провинциях бывшей конфедерации такую же политику уничтожения «польскости», называемую «германизацией», или «онемечиванием». Последнее нашло своё отражение в земельной, карательной, сословной, административной, образовательной и конфессиональной политике немецких властей [41, с. 411, 413, 402–408; 102, с. 10–12]. Даже средства осуществления русификации и онемечивания были похожими:
– конфискация, секвестр, колонизация захваченных земель;
– депортация, ссылка (в Российской империи жандармские округа и военные поселения) наиболее активных элементов завоёванного народа;
– настраивание крестьянства против шляхты;
– установление общей системы управления и суда с использованием общего законодательства, единого делопроизводства и государственного языка;
– распространение русской (или немецкой) системы образования с преподаванием на языке захватчика, а также культуры;
– укрепление государственного вероисповедания и церкви на присоединённых землях, вытеснение или ликвидация иных вероисповеданий.
Владение землёй в то время было главной, а может быть, единственной основой независимости. «...Земля есть почва, фундамент, сила нации, мать её достатка, кормилица её детей...», – верно писал неизвестный автор статьи «Газетные толки». Он считал: «Пока земли русские будут в руках поляков, пока исповедники «Польского катехизиса» будут подвергаться периодической опасности восстания с одной и укрывательства её с другой стороны, – мы не будем иметь возможности развивать в Западной России окончательно наши прогрессивные и политико-экономические учреждения... Мы уверены всем прошлым и современным, что пока земли наши будут в чужих руках, наши права на владение Западным краем России будут сильными только de jurе, а не dе fасto, они не будут иметь под собою почвы и на стороне пришельцев или ренегатов будет сила естественная – материальная» [35, с. 73]. Поэтому российское правительство хотело лишить шляхту этой основы, а к тому же передать русским владельцам, чтобы те сами создали себе базу русификации белорусского населения. Вот что писал царю в 1841 г. Ф. Миркович, прослужив один год виленским генерал-губернатором и предложив продать русским дворянам 840 имений: «Только тогда станет создаваться в целом крае сеть надсмотрщиков, которые сделали бы бесполезной всякую конспирацию в зародыше, только тогда укрепится наша православная вера и родной язык, а также обретём уверенность, за двадцать пять лет польская народность исчезнет бесповоротно» [314, с. 213; 246, с. 255].
Существовали два пути лишения шляхты земельной опоры «польской пропаганды»: конфискация и секвестр. Конфискация – это передача имения в казну по решению Административного совета или суда. Прежний хозяин имения подвергался гражданской смерти – запрету приобретать земельную собственность, арендовать, не мог выступать как сторона или свидетель в процессе, его семья могла считать его умершим и не оставившим завещания. Секвестр – сдача имения приговорённого хозяина во временное управление казне, которое могло завершиться или конфискацией, или возвращением владельцу [308, с. 45]. Механизм конфискации и секвестра начал действовать после первого раздела Речи Посполитой, когда Екатерина II указом от 16.08.1772 г. предупредила землевладельцев, что имения останутся при них только при условии принятия присяги на подданство Российской империи. Не приняли её князья Радзивиллы, Огинские, Чарторыйские, Сапеги, Сологубы, Пацеи – их имущество конфисковали и раздали православным подданным. Всего конфисковали 51 владение с 110 357 крестьянами. Это были крупные имения, которые при раздаче делились на части.
Необычной была раздача имений на территории второго раздела Речи Посполитой, так как 2(13).09.1793 г. ещё до подписания трактатов был торжественно провозглашён список тех, кто получит земли и где. Настолько уверены были российские властители, что Гродненский сейм утвердит трактаты. Этот факт ещё раз подтверждает грабительские цели захвата Беларуси. По указу 17.03.1793 г. присягу должны были принять жители новозахваченных белорусских территорий на тех же условиях, что в прошлый раз. 19.04.1794 г. Екатерина II дала распоряжение генеральному губернатору Т.И. Туталмину взять в секвестр имения костюшковских повстанцев. Указом 3(14).05.1795 г. предписано Туталмину забрать в казну имения всех участников восстания, а также тех владельцев, которые отсутствовали на момент утверждения их прав на владение имениями, и вернуть тем, кто до 1.01.1795 г. вернулся в пределы государства, а тех, кто не вернулся, обязать, чтобы продали свои имения на протяжении 1 года и 6 недель [330, с. 302]. В соответствии с ведомостью литовского генерал-губернатора от марта 1797 г. Екатериной II в Литовской губернии было пожаловано 80 511 душ 42 лицам. Некоторые из них (13 человек) на то время не вступили во владение белорусскими землями по причине, как записано в ведомости, «за неприсылкою приёмщика» [20, т. 3, с. 85–95].
Очередная волна лишения шляхты земли прокатилась после франко-русской войны 1812 г. 12(24).12.1812 г. Александр I издал манифест, в котором прощал литвинам участие в войне на стороне французов, но предупреждал тех, кто не вернётся на протяжении двух месяцев домой и останется «в службе наших неприятелей» и «продолжая и после прощения пребывать в том же преступлении, таковых, яко совершенных отступников, Россия не примет уже в свои недра, и все имущества их будут конфискованы» [230, с.70]. По Минской губернии шляхта лишилась 84 тыс. крестьянских душ [206, с. 94], по Гродненской – 205 имений с 42 530 крестьянскими душами [79].
Очень осторожно проводили конфискацию после восстания 1830–1831 гг. на основании указа Николая I Сенату от 22.03(3.04).1831 г. Министр финансов генерал от инфантерии граф Канкрин и управляющий сенатор Дубенский предупреждали в июле 1832 г. Минского губернатора об осторожности в этом деле: «...я покорнейше прошу, Ваше превосходительство, о всех таковых конфискациях, каждый раз уведомлять Министерство финансов, дабы в противном случае не произошло каких-либо запутанностей, присовокупляя к тому подробные сведения о самих имениях» [151, 4].
Конфисковывались земли участников экспедиции Ю. Заливского. На территории Беларуси в 1837 г. числились конфискованными 115 имений с 38 544 крестьянскими душами [206, с. 94]. Позже конфискации и секвестры, как справедливо считает В.Сосна, не имели существенных результатов, так как «шляхетское движение приобретало демократический аграрный характер, и владельцы крестьян от него отходили» [206, с. 94].
Кроме шляхетских земель, конфискации подлежали земли королевских экономий и старостинские. Это было логично: бывшие польские государственные земли переходили в собственность русского государства. По состоянию на 1.(12)06.1773 г. в казённое управление на территории Восточной Беларуси поступили 95097 душ м.п. [20, т. 3, с. 41–44]. По высочайшему приговору от 20.06(1.07) 1795 г. конфискации подверглись королевские и государственные земли, которые находились в Западной Беларуси. В 70–90-е гг. XVIII в. правительство отобрало у духовенства в Беларуси 40 тыс. крестьян м.п. [131, с.236].
Все изъятые частные, бывшие государственные и церковные земли раздавались русским генералам, царским фаворитам, сановником, губернаторам, разным государственным служащим и даже некоторым полякам-изменникам. За 1773–1779 гг. раздали 107 имений с 94 160 крестьянскими душами. По рескрипту Екатерины II от 2(13).07.1780 г. одними из первых, кто не упустил шанс, были: фельдмаршал граф П. Румянцев-Задунайский (владелец имения Гомель, 13326 душ), князь А.М. Голицын (Краснополь, Полужье, 1260 душ), князь Потёмкин (Кричев, 14 227 душ), генерал Н. Панин (3 090 душ), граф Остерман (2 740 душ) и другие [106, с. 211; 170, с. 52].
Раздачу земель продолжал Павел I, так как считал передачу казённых крестьян в частные руки полезной мерой для государства. В Литовской губернии он раздал из королевских экономий 10 062 души 17 лицам (генерал-прокурор Самойлов, генерал-лейтенанты Дунин и О'Бриен де Ласси, генерал-директор почт де Полиньяк и другие), из старостинских крестьян – 4 176 душ 4 лицам (Лошкарёву, тайному советнику Пастухову, генерал-поручику Татищеву, графу Безбородко) [65, август, с. 216–218]. В Минской губернии 13 лицам была пожалована 4 761 душа, в Белорусской губернии 17 лицам – 6 823 души [182, с. 170; 194, с. 157].
Иногда земли возвращали прежним землевладельцам. Например, в 1773 г. Л. Пацею вернули 12 474 души, кн. Чарторыйскому – 1 610 душ, М. Огинскому – 2 862 души [20, т. 3, с. 41–43]. В 1795 – нач. 1796 г. более 2/3 секвестрованных имений были возвращены прежним владельцам [238, с. 12]. Указ Александра I разрешил вернуться в свои имения в Беларуси бывшему литовскому подскарбию М. Огинскому, польскому генералу М. Забелло, Т. Визагиерду, Ст. Мирскому, К. Прозору, А. Тизенгаузу, Котёлу, Юл. Немцевичу [20, т. 3, с. 114–115].
Независимо от того, была ли направлена акция раздачи земли русификационной тенденцией, она внесла российский элемент в земельную собственность. Большее значение он имел в белорусских губерниях, где было роздано около 1/3 крепостных крестьян и новые русские помещики составляли 9%, а количество крестьянских душ – 32% от всех поместных. В литовских же губерниях раздача земли не сократила частной польской собственности, так как раздавались королевские земли, население которых составляло всего 9,5% от всех крепостных крестьян в наследственных имениях Виленской и Слонимской губерний [65, с. 221; 349, с. 205]. Однако, как писал в своём воспоминании-статье современник событий Эдвард Павлович: «конфискация большого количества имений за участие в восстании опустошили Литву духовно и материально» [168, с. 121]. Тем более, что специальных ограничений на владение имениями русских помещиков не было: со временем они переходили в какой-нибудь форме к полякам. Исследователь Житкович приводит примеры: в ближайшие годы продали свои белорусские земли Суворов и Румянцев [349, с. 204]. В журнале Комитета по делам Западных губерний от 5(17).03.1832 г. читаем решение: для увеличения количества «природных российских помещиков» в западных губерниях имения жаловать российским дворянам в столетнее арендное или наследственное ленное управление. Продать, завещать в чужие руки и заложить в банки было нельзя [20, т. 4, с. 112–113]. На укрепление русского землевладения в Беларуси был направлен указ 1842 г. о майоратах: русские люди, которые получили в собственность имения, не имели права ни продать их, ни отдать в аренду, а обязаны были лично управлять имениями и по возможности жить в них постоянно [242, с. 182]. Удельный вес российских помещиков был незначительным – в 1859 г. они владели только 21% помещичьих земель [7, с. 27].
Царское правительство пробовало осуществить земледельческую колонизацию Беларуси, чтобы укоренить русский элемент, насадить в деревне свои порядки, укрепить по возможности православную веру. Современник А.А. Плансон писал: «Поселите чисто русских крестьян не особыми деревнями, а между местными жителями, и они, уже и теперь, освобождённые от польского, помещичьего и экономического ига, и в языке, и в верованиях, и в правах быстро возвратятся в первобытное, чисто русское состояние, старшины и писаря будут русские, помещик найдет себе русских приказчиков и т.д.» [172, с. 53–54]. В 1833 г. Особый комитет по делам Западных губерний принял решение переселять в Беларусь русских казённых крестьян с предоставлением им некоторых льгот:
– на ревизскую душу выделялось 8 десятин земли (5 пахотных + 3 сенокосных);
– освобождались на 5 лет от податей и денежных повинностей;
– освобождались от земских повинностей и рекрутского набора, на 10 лет от военного постоя;
– ликвидировали все недоимки в государственных налогах;
– бесплатно отпускался лес на первоначальные постройки;
– давали по 100 руб. на двор;
– для посева давали хлеб из запасных магазинов с отсрочкой взноса на 5 лет.
В феврале 1836 г. правительство утвердило положение о переселении русских крестьян в Виленскую, Гродненскую, Минскую губернии и Белостокскую область. В Гродненской губернии было выделено под поселения 11,5 тыс. десятин для 1 441 человека, в Виленской губернии – до 37 тыс. десятин для 4624 человек, Минской губернии – 21 тыс. десятин для 2 632 человек. Но до 1837 г. вместо ожидаемых 8 697 человек переселились в Виленскую губернию 70 человек, в Минскую – 44 чел. из Орловской, Курской, Псковской и Калужской губерний [257, с. 161]. Во всеподданнейшем донесении 16 мая 1845 г. Ф. Миркович писал о переселенцах из внутренних губерний в западные по указу 24.12.1841 г., который для распространения торговли и промышленности на землях Беларуси даровал льготы купцам, мещанам и людям вольного состояния христианского вероисповедания. По состоянию на 1 января 1845 г. приписалось по Виленской губернии 3 купца и 1 мещанин, по Минской – соответственно 23 и 9, по Гродненской – ни одного [246, с. 295].
Обычно секвестровали или конфисковывали земли лиц, которые ссылались за участие в антиправительственных выступлениях. Особым видом ссылки являлась депортация (высылка) – внезапное выселение из родных мест, которое нередко бывает массовым. Волны ссылок и депортаций прокатились в Беларуси после Барской конфедерации, первого раздела Речи Посполитой (1772), русско-польской войны 1792 г. и второго раздела (1793), восстания Т. Костюшко в 1794 г. и третьего раздела Речи Посполитой (1795), франко-русской войны 1812 г., в связи с созданием военных поселений, после следствия по делам тайных обществ гимназистов и студентов в 1824–1826 г., Ноябрьского восстания 1830–1831 гт. и эмиссаров Ю. Заливского (1830–1833), следствия по делу Ш. Конарского (1837–1839), ликвидации униатства (1839), следствия по делам польских эмиссаров 1840-х годов.
Барская конфедерация (1768–1772) открыла историю польской и белорусской политической ссылки. Конфедераты ссылались в Казань, Оренбург, Тобольск, Хлынов, Симбирск. В сентябре 1773 г. Екатерина II объявила им амнистию [159, с. 11]. После восстания Костюшко в первый раз в крае узнали о Сибири. С того времени слово «Сибирь», писал А. Мицкевич, «стало повседневным, как постоянное напоминание «полякам» угрозы. Каждый из них, решившийся на какой-нибудь опасный поступок, должен был помнить о Сибири» [324, с. 240]. 20 июня 1795 г. вышел именной указ с приговором участникам восстания 1794 г. Их поделили на 11 категорий: 6 первых состояли из жителей территорий второго раздела, которые приняли присягу и нарушили её – всех ссылали в Сибирь (Тобольская и Иркутская губернии, Архангельское наместничество); к 5 другим принадлежали те, кто не принял присягу, но считался «врагом отечества, как участник бунта» – их ссылали в Орловскую, Рязанскую, Тамбовскую губернии [334, с. 40].
Марков, подписавший третий раздел, советовал выселить всю шляхту в российские степи, а их имения раздать россиянам [329, с. 3]. Губернаторы трёх новых губерний (Курляндия, Виленская и Гродненская) выселяли на основании «участие в восстании» в Сибирь каждого, кто «проявил среди последних событий живую привязанность к краю». Указом от 14(26).08.1824 г. ссылались те, кто «думал расширить неразумную польскую нацию через науку»: 20 чел. из 108 филоматов и филаретов предписано «употребить по части училищной в отдалённых от Польши губерниях» [150, 1; 321, с. 58]. Вместе со студентами пострадали и 4 профессора, среди которых И. Данилович и И. Лелевель были сосланы за пределы Беларуси [340, с. 31–33].
После Ноябрьского восстания были сосланы 509 человек из Гродненской, Минской губерний, белорусских уездов Виленской губернии [339, с. 38]. Несколько десятков человек были сосланы за участие в партизанских действиях Ю. Заливского [335, с. 55]. По делу Ш. Конарского (1838–1839 гг.) в Сибирь и в глубь России сосланы 32 человека, рядовыми в Кавказский корпус – 3 человека [121, с. 90]. В 1847 г. громким было дело эмиссара Я. Рера. Вместе со своими соратниками (Рениером, Богуславским и Гофмейстером) он был сослан на каторжные работы в Сибирь [38, с. 151; 307, с. 202, 206]. Политические ссыльные из Польши и Беларуси в основном отбывали каторжные работы на Иркутском солеварном, Александровском и Илгинском винокурных заводах в Восточной Сибири и на Екатерининском винокурном заводе в Западной Сибири. Ряд ссыльных отбывали каторжные работы в крепостных арестантских ротах. На заводах (а они принадлежали казне) ссыльные заготавливали дрова, сено, служили писарями, санитарами и т.д. [284, с. 193].
Высланные в российские внутренние губернии оказывали значительное влияние на русское население. А.А. Плансон, автор брошюры «Последнее слово...», писал: «Не нападайте на Герценов, Шедо-Ферроти и Ко, не они создают ренегатов, а разсеянные по всей поверхности России поляки, воспитанники революции, самые красные из последователей Мадзини, деморализуют русских, воспитывают изменников и ренегатов» [172, с. 34]. И ещё: «Из тысячи этих влиятельных уроженцев Западного края, которых мы встречали во всех концах России и с которыми всегда легко сходились, мы не встретили ни одного, а lаlеttе, ни одного, кто бы не желал отделения от России 9 западных губерний, и присоединения их к Польше для образования отдельного государства...» [172, с. 25]. И главное – не скрывают это, имеют влияние на русских, которые становятся «тенью своего друга-поляка и бессознательно следуют на пути нравственной жизни по стези, указанной ему этим другом» [172, с. 27].
Под одну из первых массовых депортаций попали военные бывшего Великого княжества Литовского, а также повстанцы 1794 г. По указу 7(18).09.1794 г. всех поляков, которые остались на русской службе, переводили в полки и гарнизоны в отдалённые губернии. 14.11.1795 г. был издан приказ высылать бывших польских солдат на поселение в Екатеринославское наместничество [334, с. 39]. Около 1500 человек, главным образом из корпуса Ст. Грабовского, в середине сентября 1794 г. выслали в Смоленск и вопреки условиям капитуляции принудили их к гарнизонной службе в глубине России [349, с. 46].
В 1796 г. екатеринославский генерал-губернатор П. Зубов предложил переселить на земли, присоединённые от крымских татар (Новороссия), мелкую шляхту из Беларуси. Сначала рассчитывали на 4 тыс. семей, а в перспективе – на 100 тыс. «душ» – более половины шляхты, находившейся на чинше. Екатерина II утвердила план и указом 5(16)06.1796 г. приказала его осуществить. Началось исполнение, но в ноябре умерла Екатерина II, а Павел I указами 7(18).03 и 3(14).04.1797 г. остановил переселение. Количество всей переселённой шляхты неизвестно, но о нём можно судить по петиции представителей Браславской губернии, поданной во время коронации Павла I в апреле 1797 г. В ней есть такие слова: «Лица обоих полов, как податные, так и шляхетского происхождения в значительном тысячном количестве через разные воинские команды, а даже и партикулярных лиц, часто обманными способами, но чаще открытым перевесом и силой из этого края забраны и либо в глубь России, либо в большинстве в степи Бессарабии через партикулярных лиц остались поселённые» [334, с. 42]. В 1810 г., чтобы освободить места под первые военные поселения, из Могилёвской губернии выселили в Новороссию 667 семей Бобылецкого староства Климовичского уезда (планировалось из Витебской и Могилёвской губерний до 4 тыс. государственных крестьян). Половина крестьян умерла во время пешего перехода, десятую часть унесла в могилу «тоска по родине, холод и голод», никто ничего не получил на новом месте [209, с. 126; 280, с. 125].
Массовое выселение из родных мест происходило после разгрома Ноябрьского восстания с целью ослабления «польского элемента» в Беларуси и в Литве. Массово переселяли в глубь России мелкую и застенковую шляхту, которая во всех восстаниях составляла наиболее активную патриотическую часть; одновременно они утрачивали шляхетские привилегии. За 1832–1850 гг. переселили в глубь России из «земель отобранных» около 50 тыс. чел. (некоторые пишут 50 тыс. семей) [305, с. 64; 309, с. 119]. 25.03.1832 г. были утверждены «Правила для переселения граждан и однодворцев из западных губерний в Кавказскую область по определению правительства». Местное начальство рекомендовало в первую очередь «неблагонадёжных» лиц. Переселенцам давали льготы: они освобождались на 5 лет от подушной подати и земских повинностей, рекрутских наборов; на 3 года – от натуральных повинностей; на 6 лет – от военных постоев; им ликвидировали недоимки по прежнему месту жительства; выдали при отправлении по 50 руб. на семью. При прибытии на место дали по 100 руб., а также бесплатный хлеб для посева и 3 пуда соли [176, т. 7, отд. 2, с. 153–158]. В тот же день утверждены правила и для добровольного переселения однодворцев западных губерний на Кавказ, в Саратовскую и Оренбургскую губернии. Льготы были те же, но без помощи хлебом и солью [176, т. 7, отд. 2, с. 158–162].
8.03.1846 г. появилось распоряжение Министерства внутренних дел Виленскому военному губернатору о переселении однодворцев западных губерний в другие губернии России. По Министерству государственных имуществ предложено переселить однодворцев из Ковенской, Гродненской, Виленской, Минской губерний до 1000 душ в Херсонскую и до 80 семейств в Таврическую губернии на выделенные там земли [20, т. 4, с. 133]. Всего до конца 1850 г. на казённые земли были переселены 12948 западных однодворцев мужского пола [209, с. 126]. 26.02(10.03) 1832 г. вышел царский указ об инкорпорации польской армии в состав русской и высылке на Кавказ или в Сибирь [301, с. 63].
Депортации подверглось униатское духовенство. В 1839 г. шесть монастырей (5 мужских и 1 женский) враждебно встретили соединение с православием, за что митрополит Иосиф Семашко решил переселить 20 монахов и священников в Курский монастырь [165, № 17, с. 135]. 34 монашки Минского базилианского монастыря, 14 монахинь Витебского и 103 Полоцкого монастырей в 1830-е годы претерпели тяжкие мучения, когда по приказу Семашко их монастыри закрыли не только по религиозным причинам, но и чтобы прибрать их имущество и богатства. 120 базилианок выслали в Смоленск, а оттуда – в Сибирь, куда дошли немногие [347, s. 5–15]. Более 200 лиц были депортированы по делу Ш. Конарского [301, с. 71].
Необходимым условием существования и господства официальной политико-правовой идеологии явилось становление и развитие в 1-й половине XIX в. политической полиции. 5 сентября 1805 г. «для сохранения всеобщего покоя и тишины граждан и облегчения народного продовольствия» был создан Комитет высшей полиции, «Наставление» для которого написал Н.Н. Новосильцев. Однако он так и не начал деятельность и был заменён 13 января 1807 г. Комитетом охраны общей безопасности. Последний должен был заниматься политическим сыском, собирать сведения о «разных слухах относительно возрождения Польши; возбуждения народа слухами о вольности крестьян; о подозрениях и клевете, заговорах против государя императора.., о государственной измене;... составлении и распространении возмутительных призывов, вредных сочинений и т.п...; о тайных обществах, запрещённых собраниях» [164, с. 12]. Комитет перестал существовать 17 января 1827 г., а незадолго до этого 3 июля 1826 г. был провозглашён указ об организации III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Ему определялась роль «Центрального штаба по надзору за воззрением общим и духом народным» [164, с. 23]. Это было доверено первой экспедиции III отделения, которая собирала сведения о людях, находящихся под надзором полиции; занималась высылкой лиц подозрительных и вредных; выявлением тайных обществ и заговоров; тайным надзором за «государственными преступниками» и подозрительными лицами; общим контролем и наблюдением за деятельностью государственного аппарата; выявлением злоупотреблений местных чиновников, беспорядков при дворянских выборах, рекрутских наборах и т.п. Вторая экспедиция следила за деятельностью религиозных сект (за раскольниками, которые жили в Беларуси), появлением фальшивых денег, надзором за деятельностью разных обществ. Третья экспедиция (контрразведка) занималась пропуском через границу иностранцев, следила за их поведением на территории Российской империи и при необходимости высылала домой. Четвёртая экспедиция занималась чрезвычайными происшествиями: пожарами, убийствами, эпидемиями, крестьянскими волнениями и злоупотреблениями помещичьей властью [164, с. 27–28].
Исполнительным органом III отделения на местах стали жандармы. Впервые в Российской империи они появились в 1815 г., когда в каждом кавалерийском полку была создана отдельная жандармская команда. 28 апреля 1827 г. вышел указ о создании новой жандармской организации – вся Европейская Россия была разделена на 5 жандармских округов. Беларусь составляла третий, Западный, с центром в Вильно. В 1830 г. он выглядел следующим образом: г.Вильно – начальник округа генерал-майор Лесовский; в каждой губернии был штаб-офицер корпуса жандармов: в Витебской губернии – полковник Мердер; в Могилёвской – майор Лезнёв; в Минской – подполковник Ребиндер; в Виленской – подполковник Рутковский; в Гродненской – полковник Дейер, адъютант поручик Кузьмин; в Белостокской области – майор Кох [151, 6].
С 1832 г. Королевство Польское составляло III округ, а Западный стал IV, с 1837 г. III округ переименовали в Варшавский, а IV – в Виленский [164-266, с. 42, 45]. Царским указом от 7(19).11.1834 г. в каждую губернию были назначены по 4 жандармских обер-офицера с поручением наблюдать за городской и земской полицией, городничими, полицмейстерами, земскими исправниками, лавниками земских судов, не допускать «противозаконных скопищ, сношений или заговоров».
Основные направления деятельности III отделения во 2 четверти XIX в. в Беларуси – это дело декабристов (их связь с Польским Патриотическим обществом; деятельность общества «Военных друзей»), восстание 1830–1831 гг.; следствие по делам польских эмиссаров Ю. Заливского, М. Воловича, Ш. Конарского, Я. Рера; дела периода «весны народов» 1848–1849 гг., борьба с крестьянским движением, рассмотрение жалоб и прошений; надзор и сбор информации о местном управлении. Жандармские штаб-офицеры посылали рапорты о политическом и экономическом положении своих губерний, в которых отмечали «моральный дух» всех состояний, недостатки и административные злоупотребления аппарата губернского управления, разные происшествия, эпидемии.
С 1810 г. на территории Беларуси стали создаваться военные поселения, что явилось адним из проявлений аракчеевщины [265, с. 140]. В этом году из бывшего Бобылецкого староства Климовичского уезда местные государственные крестьяне были выселены, а на их место разместили личный состав Елецкого пехотного полка. В 1817 г. по соседству было размещено поселение Полоцкого пехотного полка, которое объединили в 1827 г. с первым в 1-й округ поселения 2-й сапёрной бригады. В Динабургском уезде Витебской губернии было создано поселение 1-й сапёрной бригады, тесно связанное с предыдущими. Исследователь военных поселений в Беларуси Ю.А. Блашков пришёл к верному выводу: «Создание военных поселений на территории Беларуси было во всех отношениях неудачным. Только около 20% семей поселян-«хозяев» даже в урожайные годы могли обеспечить себя продовольствием. «Постояльцы» всё время находились на государственном обеспечении. Видимо, поэтому в 1836 г. пехотные военные поселения переведены на положение пашенных солдат» [22, с. 184; 217, с. 262–263].
Русская власть на территории бывшего Великого княжества Литовского медленно, но последовательно и основательно, меняла сословную (общественную) структуру. Политика всех российских царей от Екатерины II до Александра II была продворянской подобно политике императоров Австрии или королей Пруссии [41, с. 400, 410]. Ясеница пишет правильно: «Государственные аппараты трёх захватчиков совсем не закрывались перед благородными новыми подданными. Феодальным понятиям, которым поклонялась не только Россия, но также Австрия и Пруссия, был характерен родственный космополитизм, основанный на том, что рыцарское сословие, как и монархи всех стран, чувствуют себя сплочённым сотовариществом» [306, с. 570].
Ещё Екатерина II в указе 1776 г. заявила, что «белорусских подданных от Великороссии ни в чём различать не изволит» [80, с. 252]. Помещикам дали все права и привилегии российского дворянства по «Жалованной грамоте дворянству» 1775 г., но ограничили самостоятельность крупных феодалов: их право содержать войско, иметь свои крепости, местечки и города, отменили юрисдикцию светских и церковных магнатов. Аристократы и богатая шляхта в значительном большинстве согласились с российским правительством, которое отобрало у них политическую власть, но сохранило их прежние экономические и социальные позиции. Российская власть проводила полезную для шляхты политику усиления зависимости крестьян от помещиков и более эффективно, чем бессильная власть Речи Поспилитой, подавляла сопротивление крестьян. Консервативная «кресовая» аристократия в Петербурге охотно входила в коалицию с российской аристократией.
Самодержавный аппарат управления различал понятия «польское дворянство» и «шляхта». Российские императоры сохраняли права и привилегии прежде всего дворянства, магнатерии и богатой шляхты. На защите их интересов стояли законы Российской империи [175, т. 25, с. 306–308, 331, 638]. Большинство шляхты Беларуси было мелкой – бруковые, чиншевые, шарачковые, загродовые шляхтичи. Они были главным материалом для волнений и восстаний, поэтому российское правительство сразу же обратило на них пристальное внимание и начало ревизию мелкой шляхты с целью очищения российского дворянства и выселения активных элементов из шляхты за пределы Беларуси. «Жалованная грамота дворянству» распространялась только на ту шляхту, которая могла подтвердить своё дворянское происхождение [175, т. 10, с. 40]. Такое же распоряжение было опубликовано 12(23).09.1772 г. в отношении дворянства Восточной и Западной Беларуси: «Дворянству подать от себя в губернские города списки о их дворянстве, чтоб впредь без Высочайшей воли никто себя тем достоинством не почитал, и потому бы принадлежащим только дворянству правом, кроме действительных дворян, не мог никто пользоваться» [175, т. 19, с. 571].
Понятие «разбор шляхты» встречается в официальных документах с конца XVIII в. Уже после I раздела шляхте предписывалось подать в губернские канцелярии документы, подтверждающие дворянское происхождение. В мае 1795 г. вышел указ Екатерины II, в соответствии с которым шляхта западных губерний получила двухлетний срок для «отыскания доказательств на дворянство», начиная с 1(13).01.1801 г. Павел I также проводил ревизию мелкой шляхты, требуя от неё представления документов своего происхождения. Продолжалась она и при Александре I. Не раз выходили указы и распоряжения об условиях доказательства своего дворянского происхождения. Манифестом от 12(24).03.1801 г. Александр I возобновил в каждой губернии составление дворянских родословных книг, однодворцам разрешили доказывать своё дворянское происхождение, такое же право получили все, кто хотел подать доказательства этого. Указ 20.01(2.02).1816 г. изменил условия «разбора шляхты»: до доказательства своего дворянского происхождения шляхта западных губерний переводилась в оклад и ей запретили переселяться, переходить с места на место до окончательной проверки документов, что на практике не выполнялось [175, т. 33, с. 465–467].
При Николае I началось более решительное наступление на мелкую шляхту: 8(20).06.1826 г. вышел указ, установивший сроки и порядок зачисления бывшей шляхты в оклад [176, т. 1, с. 542–543]; 11(23).03.1828 г. – указ о порядке обложения околичной и чиншевой шляхты с домов, а не с душ [176-292, т. 3, с. 228–236]. В соответствии с указами от 14(26).11.1824 г. [175, т. 34, № 30115], от 11(23).07.1828 г. и 14(26).05.1830 г. [176, т. 5, отд. 1, с. 399–400] шляхтичи, не имевшие крестьян, могли записываться в купцы или получить свидетельства торгующих мещан. Царский указ от 19(31).10.1831 г. «О разборе шляхты в западных губерниях и об устройстве сего рода людей» [175, т. 6, с. 134–138] поделил шляхту на две основные группы: 1) шляхтичи, доказавшие дворянство и 2) лица, называющиеся шляхтой без доказательств: однодворцы («сельские обыватели») и граждане («городские обыватели»). Первые сохранили все права дворянского сословия и стали называться уже не шляхтой, а дворянами. Вторые с 1(13).01.1833 г. должны были выполнять государственные повинности (земские; подымный сбор на содержание армии; рекрутскую).
Ряд документов от 21.12.1831, (2.01.1832), 11(23).11.1832, 25.07(5.08.).1833, 5(17).07.1838 г., 3(15).07.1845 г. был посвящён «разбору шляхты»: составление списков граждан и однодворцев западных губерний [151, 7]; раздел бывшей шляхты на «три разряда людей»; определение срока представления доказательств на дворянство; перечень требуемых документов [176, т. 7, с. 836–837, т. 20, с. 506, 507, т. 23, с. 5–7; 152, с. 151–152].
Работа специальных комиссий по рассмотрению метрических и актовых книг продолжалась до 1843 г. Указ 5(17).11.1841 г. увеличил срок поиска дворянских прав до 1844 г. Этим правительство давало «новое доказательство заботливости о пользе и выгодах жителей края», – считал Турчинович [242, с. 183]. В июле 1845 г. было объявлено, что срок истёк и в связи с этим:
1) лица, не имеющие земли и не утверждённые в дворянстве, должны записаться в однодворцы или в граждане;
2) лица, владеющие недвижимым имуществом, должны были вноситься в специальные списки, а затем рассматриваться дворянскими депутатскими собраниями;
3) право представить дополнительные документы предоставлялось только тем, кто объявил о неутверждении в дворянстве после 1(13).01.1844 г.
Достигло ли российское правительство своей цели – сокращения «взрывного материала», мелкой шляхты? По данным Г. Тумилович, удельный вес дворянства по губерниям сократился с 10–12% до 4–6% (4% по Виленской губернии, 6% – по Минской и Витебской губерниях); сохранялся перевес дворян западных губерний по отношению к российскому дворянству (более 6%); здесь проживали более 2/3 всех потомственных дворян империи [237, с. 58; 238, с. 5]. Всего в Гродненской, Виленской (Ошмянский, Свентянский уезды), Минской (Дисенский, Вилейский уезды) губерниях в состав однодворцев было переведено по данным IX ревизии (1851 г.) 10636 человек [243, с. 97]. Значительная часть шляхты во время разбора была депортирована. Разбор затронул и титулованное дворянство. В соответствии с сенатским указом от декабря 1830 г. титулы «граф», «князь» могли использоваться только тогда, когда лицо имело доказательства на право их ношения [121, с. 99].
Сокращение мелкой шляхты – одна сторона сословной политики царизма. Другая сторона – отношение к крестьянству. Особенно после Ноябрьского восстания 1830–1831 гг., когда на крестьян Беларуси стали смотреть как на материал для русификации. Правительство России, как и правительства Австрии, Пруссии, искало среди крестьянства опору для своего господства и пробовало взять его под свою опеку [220, с. 46; 180, с. 104, 106; 102, с. 11, 35]. Среди крестьян насаждали веру в доброго царя-опекуна, царя-спасителя от гнёта иноверцев. Уверенность в этом должны были дать следующие мероприятия самодержцев:
– в 1773 г. генерал-губернатор Чернышов составил форму арендного контракта, где обязал арендаторов от крестьян «не требовать никаких более податей, не накладывать на них никаких для себя сборов и не принуждать ни к каким господским работам, кроме тех, какие они до этого времени отдавать и выполнять должны были и выполняли» [207, с. 15];
– запрет в белорусских губерниях на продажу крестьян без земли для «вывода в Россию» (1775 г.);
– рекомендации управляющим и арендаторам казённых имений избегать физических наказаний (1776 г);
– разрешение крестьянам выбирать лавников в нижние (мировые) суды (1795 г.);
– разрешение крестьянам, которые ищут вольность легальным путём, подавать апелляционные жалобы во все судебные инстанции: аж до Сената (1796 г.); затем ходатайства и перенос дел были возложены на губернских прокуроров;
– подтверждение манифестом Павла I в день коронации во всей империи необходимости выполнения требования «десядословия» о посвящении служению Богу седьмого дня каждой недели: «дабы никто и ни под каким видом не смел в воскресные дни принуждать крестьян к работам» (1797 г.);
– освобождение Павлом I всех бояр (246 человек) от принадлежности частным лицам, когда раздавал земли с крестьянами (1798 г.);
– зачисление вольными переселенцев в Литовскую губернию в прежние времена из Цесарии, Пруссии и иных земель и названных при последней ревизии вольными (1799 г.) [175, т. 25, с. 573];
– во время голода в 1800 г. Павел I послал сенатора Державина с наказом передавать имения тех помещиков, которое оставляют своих крестьян без прокорма, в опеку. Она должна была дать крестьянам помещичий хлеб, а если его не хватит, то за их счёт взять из запасных магазинов (складов);
– Павловским указом от 4(15).12.1796 г. была сохранена литовско-польская система налогообложения и только указом 18(29).12.1797 г. приказано собирать подушную подать с 1(13).01.1798 г.;
– указ Александра I о «вольных хлебопашцах» (1803 г.);
– перевод выплаты налогов с серебра на ассигнации [175, т. 24, с. 16–20, 243, 587, 813–815, 845–846, т. 25, с. 21–24, 573].
Спорными по влиянию на белорусских крестьян были люстрации – подробное описание каждого имения – и инвентарная реформа. В 1798 г. была проведена люстрация, в результате которой составлялись инвентари в государственных имениях западных губерний. Репнин в инструкции писал, что люстрационные комиссии должны «вообще показать все выгодности тех имений, равномерно засвидетельствовать количество дней барщины и всяких работ, выполняемых жителями» [207, с. 15]. Но люстраторы не имели права уменьшать установленный «соответственно прежним польским инвентарям» арендный доход, поэтому прав В.Сосна, что «люстрация не внесла существенных изменений в повинностное ярмо крестьянства» [207, с. 15]. В декабре 1839 г. Николай I подписал «Положение об управлении государственными имуществами в западных губерниях и Белостокской области». Основные два мероприятия заключались в проведении люстрации и создании аппарата управления государственными имуществами. Люстрации сопровождались земельными переделами с целью ликвидации малоземелья крестьян и установления нормы наделения их землёй. В результате она содействовала постепенному переходу на оброчную систему (окончательно в 1857 г.), влияла на ликвидацию аренды казённых имений, земельный фонд крестьян увеличился на 10,7%, а налоговое давление снизилось на 20% [66, с. 418; 80, с. 313–314].
С 1844 г. начали работу губернские инвентарные комитеты, в задачу которых входило пересмотреть старые инвентари и там, где их нет, составить заново. В этом документе закреплялись повинности крестьян и нормы наделения их землёй. С 1845 г. инвентари начали вводиться в жизнь. Помещики тормозили это дело, через инвентарный комитет требовали сохранения прежних крепостных повинностей (а иногда и ещё больших). В 1848 г. литовский генерал-губернатор Ф. Миркович доносил, что до этого времени комитетами было рассмотрено по его 4 губерниям 9600 инвентарей, а если владелец завышал «противу прежнего повинности», то объявление инвентаря приостанавливается, и от помещика требуется новый с правильным показанием повинностей [246, с. 310]. До 1857 г. только в 0,1 части помещичьих имений были введены в действие пересмотренные или заново составленные инвентари [80, с. 315]. «Составленные самими же помещиками, они не привели ровно ни к чему и совсем не облегчили положение крестьян», – верно писал исследователь Еленев [60, с. 64].
Перечисленными мерами правительство хотело не столько помочь крестьянам, сколько ослабить крестьянское движение, привлечь крестьян на свою сторону в борьбе против «польских» революционеров и шляхетской оппозиции. Крестьян пробовали оторвать от шляхты, стремились внести между ними недоверие, не дать соединиться в единую антироссийскую силу. В мае 1776 г. к генерал-губернатору З.Г. Чернышову обратились с жалобой оршанский староста И.А. Юзефович и камергер польского двора И.В. Голынский. Через них, между прочим, шляхта жаловалась на русских комиссаров, которые сознательно разжигают сословную вражду в деревне: «внушают тем крестьянам, что они отнюдь не подвластны своим господам» [9, с. 76].
А крестьянство, несмотря на вышеназванные царские мероприятия, жило не так уж и хорошо. Как красноречиво высказался историк В. Игнатовский, оно пользовалось в Речи Посполитой «преимуществами быдла», а в новом государстве получило «преимущества рабочего скота». Факты подтверждают это. Коренным образом изменились условия подданства: повинности, основанные до этого времени на неизменном элементе (земле, дыме), стали зависеть от живого элемента (мужской души). Годовой подушный чинш достигал от 5 до 70 и выше рублей серебром и находился под контролем общины. Появилось неизвестное состояние дворовых («людей без земли»). Крестьян могли продать. Пришла 25-летняя служба крестьян в армии, где умирали не только от военных действий, но и от побоев, голода. К тому же они оказывались под давлением русификации. К середине 40-х гг. XIX в. барщинная система в Беларуси охватывала 97% помещичьих и абсолютное большинство государственных крестьян [205, с. 67]. Царское правительство приняло ряд постановлений о розыске и возвращении беглых крестьян, переводе всех «бродяг» и «бобылей» в тяглых крестьян, было разрешено продавать белорусских крестьян без земли, отдавать их в рекруты вместо русских крестьян. Оно жестоко подавляло их выступления, призывало быть послушными помещикам, выполнять повинности под угрозой наказания «по всей строгости закона» [175, т. 24, с. 305–306]. За жалобу на своего барина крестьянина били кнутом и ссылали в Сибирь. Размер земельного надела уменьшался, а повинностей стало больше («менше земли, больше работы»).
Ухудшилось положение мещанства, статус которого когда-то подняли Четырёхлетний сейм и Конституция 3 мая 1791 г. На города Беларуси была распространена «Жалованная грамота городам» 1785 г. Как известно, до этого они имели магдебургское право (некоторые с XIV–XV вв.). На этнических землях Беларуси было свыше 120 вольных магдебургских городов и местечек, а в современных границах – более 90 [253, с. 11]. В «Плакате» от 10(21).08.1772 г. на присоединение Восточной Беларуси Екатерина II «священным именем и словом» обещала, что «жительствующие в присоединённых к империи Российской городах и землях, будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне ... пользуются». Но, когда мещане стали требовать прежних свобод в городском самоуправлении, доказывая свои права привилеями, суды и Сенат признавали их «недействительными». А.Титов приводит примеры таких отклонённых ходатайств жителей Белынич и Угорья и отмечает факты «утраты» властями документов вольных мест при попытках добиться восстановления прежних магдебургских прав [253, с. 10–11].
Поскольку значительное количество населения городов и местечек составляли евреи, нельзя не сказать хотя бы нескольких слов об отношении к ним царизма. Тем более, что, по словам Е.Анищенко, «общинная автономия евреев с полученным в наследство общественным мировоззрением и отдельным законодательством делала их самостоятельной социальной группой, наподобие сословия» [11, с. 132]. С присоединением к Российской империи евреи сохранили своё прежнее двойственное положение обособленной социальной группы. На них в действительности не распространялась обещанное равенство в гражданских правах с другими российскими подданными. Например, высочайшее позволение в 1779 г. записываться в городское купечество и мещанство вызвало недовольство и сопротивление христианских купцов и мещан, магистратов, помещиков (занятых винокурением). Возможность евреев занимать должности в городском самоуправлении, а вместе с тем приобретать имения вызывала угрозу монополии дворянства. Право передвижения купцы-евреи имели только в границах Беларуси, а записаться в купечество во внутренних губерниях России было невозможно. Указ Екатерины II от 23.12.1791 г. о том, что право «гражданства и мещанства» даётся евреям только в Беларуси, по существу вводил печально известную «черту еврейской оседлости», которая фактически существовала уже с 1772 г. 23 июня 1794 г. черта, где позволялось «евреям водворяться», расширилась до 15 губерний, в том числе на всю нынешнюю Беларусь (тогда 5 губерний).
Обособлению евреев содействовало и сохранение кагала, который решал духовные и гражданские дела евреев, собирал некоторые налоги. Уездный кагал был подчинён губернскому, а тот – сенатору [65, с. 256].
В завершение обзора трёх направлений политики царизма (земельной, карательной, сословной) необходимо отметить этапы её эволюции с определением особенностей каждого, так как на протяжении исследуемого периода политика царизма не была однообразной и прямолинейной. В белорусской историографии встречается выделение Ноябрьского восстания 1830–1831 гг. как этапного рубежа в политике царизма по отношению к Беларуси [238, с. 11; 64, с. 62]. Заметили также смену политики после франко-русской войны 1812 г. [148, с. 273]. Но до настоящего времени нет окончательной периодизации российской политики в отношении к Беларуси. Мы предлагаем свою:
I. Екатерининский период.
1.1772–1795 гг. – от первого раздела Речи Посполитой до восстания 1794 г.
2.1795–1796 гг. – от поражения восстания 1794 г. до конца правления Екатерины II.
II. Павловско-Александровский период.
1.1796–1801 гг. – царствование Павла I.
2.1801–1812 гг. – от начала правления Александра I до франко-русской войны 1812 г.
3.1812–1825 гг. – от войны 1812 г. до конца правления Александра I.
III. Николаевский период.
1.1825–1830 гг. – от начала правления до Ноябрьского восстания.
2.1830–1855 гг. – от восстания до конца правления Николая I.
IV. Период правления Александра II (1856–1863 гг.).
Екатерина II в своей политике по отношению к белорусским землям подчёркивала, что не взяла «ни пяди чужой земли», а только вернула «исконно русские земли». В сентябре 1795 г. Екатерина II писала М. Гримму: «При разделах Польши я не получила ни единого вершка Польской земли, но взяла то, что сами поляки называли и называют Червонною Русью, т.е. воеводство Киевское, Подолию, Волынь, с ее столичными городами Владимиром, основанным Владимиром I в 992 г. Что касается Литвы и Самогии, то они никогда не были Польшею, и так, я не имею ни одного вершка Польской земли и потому не могу быть Польскою королевою» [190, т. 1, с. ХLVIII]. Даже на памятной медали была надпись «Отторженная возвратих», иначе говоря, вернула то, что раньше оторвали от России. Но, видимо, прав был И.Лаппо, когда писал: «Даже в екатерининском афоризме «отторженная возвратих» больше чувствуется торжественность старой идеи, нашедшей своё отражение в словах Московского великого князя на рубеже XV и XVI вв.: «вся русская земля от праотцов наших наша вотчина», чем понимание того, что народ русский теперь в общей своей массе образует единую русскую страну...» [114, с. 15].
В наказах и указах, данных З.Р. Чернышову, М.Н. Кречетникову, М.В. Репнину, Екатерина II подчёркивала: «Мы желаем, чтобы эти области, не только силою оружия были нам подвластны, но чтобы вы сердца людей, которые там живут, добрым, пристойным, правосудным, благосклонным, кротким и человеколюбивым управлением Российской Империи присвоили, дабы они сами причину имели считать отторжение своё от анархии республики польской первым шагом к их благоденствию» [202, с. 16]. Все жители присоединённых территорий должны были принять присягу, и тогда только им гарантировали сохранение их прав соответственно положению. В «Плакате», приложенном к указу, который должен был объявить З. Чернышов, говорилось, что Екатерина, «усыновляя» своих новых «подданных» и «сограждан», «подтверждает при полной и неограниченной свободе в публичном отправлении их веры, также и при законном каждого владении и собственности, но и досконально их под Державою своей усыновляя, всех и каждого вознаграждает ещё теперь в полной мере и без всякого исключения всеми теми правами, вольностями и привилегиями, которыми древние её подданные пользуются, таким образом каждое состояние из жителей присоединённых земель вступает с самого этого дня во все ему принадлежащие выгоды по всему простору России» [189, стб. 362].
В управлении закрепился, как охарактеризовал Е.Анищенко, «симбиоз старины и новизны» [7, с. 18]. Здесь хочется привести взгляд на этот счёт И. Лаппо: сохранение прежних прав и порядков было «проявлением мудрости русской власти в момент присоединения Западной России к Российской Империи, так как для удачных преобразований нужны были и глубокие знания Края, с его особенностями и потребностями, и иные обстоятельства, а не те, которые были в первые годы после присоединения». Но это, с другой стороны, «сохранило и его особый характер в общем составе империи, что должно было поддерживать представления о нём как о придатке остальной России, а не её органичной части, территории, занятой также русским народом, соединяющимся с этого времени с иными частями этого народа, создавшими Россию» [114, с. 12]. Екатерина II сразу стремилась к слиянию присоединённых земель с иными частями империи, но делала это осторожно и постепенно: вводила «русские начала» – администрацию, законы, суд, русское землевладение, русский язык. Российский историк А. Виноградов писал: «Течение государственной жизни этого края с того времени получило уже определённый характер постепенного объединения и слияния с родной ему Московской Русью» [27, с. 160]. После разгрома восстания 1794 г., третьего раздела Речи Посполитой эта политика Екатерины II проводилась более твёрдо и настойчиво, с применением вышеуказанных карательных мер.
Павловско-Александровскому периоду были характерны полонофильские тенденции в разных отраслях политики российского правительства по отношению к Беларуси. «... под Русским владычеством полонизм развился в Русской земле гораздо сильнее, нежели во времена продолжительного господства над нею Речи Посполитой», – писал С. Шолкович [283, с. 242]. Под «полонизацией» мы понимаем систему мероприятий государственных органов, учреждений культуры и образования, католического духовенства по ассимиляции белорусского народа. Павел I и Александр I считали захваченный белорусский край «польскими провинциями» и соответственно этому строили свою политику. Павел I неоднократно говорил (И. Потоцкому, Ст. Понятовскому, Ю. Немцевичу, А. Чарторыйскому): «Всегда был против раздела Польши, был это шаг как непристойный, так и неполитический, но он уже совершился. Позволят ли Австрия и Пруссия возродиться Польше? Могу ли я сам отдать мою часть, их усилить, а себя ослабить? Ах, больше чем надо государство моё вело уже войн, время нам отдохнуть. Нужно поэтому поддаться обстоятельствам и жить спокойно» [306, с. 557]. Поэтому ликвидировать результаты разделов и возрождать Речь Посполитую правительство Павла I не собиралось. Тем не менее, шляхта в адресе, поданном Павлу I, заявляла, что «живя не в Польше, она чувствует себя как бы в Польше и даже лучше, чем в настоящей Польше» [125, с. 21].
Политику сочувствия «польскому делу» продолжал Александр I, особенно до франко-русской войны 1812 г., после который изменилась мотивация отношений к белорусским землям и консервативное течение российской политики одержало верх над либеральным. Возрожденцы Польши надеялись на Александра I. Каэтан Козьмян, политический деятель того времени, в своих воспоминаниях писал: «Засветил он как звезда, а скорее как солнце, освещающая не только мрачный горизонт Польши, но всего человечества» [313, т. 1, с. 243]. А поэт польских легионов Циприан Годебский свидетельствовал: «На территории российского захвата каждый тешит себя красивыми надеждами будущего» [316, с. 87]. Но политика Александра I была двойственной и колебалась «от мысли возродить княжество Литовское для его последующего присоединения к Польше до замыслов целиком обрусить его» [173, с. 163]. На это имели влияние, с одной стороны, «польский националист» А.Чарторыйский со своими сторонниками, с другой – российские националисты во главе с Н.М. Карамзиным.
Благодаря деятельности первого, шло сближение земель Беларуси с Королевством Польским [293, т. 1, с. 218]. «Под опекою Чарторыйского Западная Россия так ополячивалась и латинилась, как не ополячивалась и не латинилась никогда, – писал М. Коялович, – и теперь ещё есть старики, как в Западной, так и Восточной России, которые говорят, что до Чарторыйского многие из мелкого дворянства западнорусского, хотя и считали себя поляками, но не знали польского языка, а говорили и писали по-русски (это значит по-белорусски). После Чарторыйского таких людей уже не встречалось: русскими оставались только те, кто не получил образования, это значит крестьяне (белорусы), большинство бедных мещан» [105, с. СLХVIII].
Вторые во «имя русских интересов» не допустили возрождения «старой Польши» и возвращения ей «присоединённых губерний». Вот что писал Н.М. Карамзин Александру I: «Вы думаете возродить древнее Королевство Польское, но это возрождение согласно ли с законом государственного блага Росии? Согласно ли с Вашими священными обязанностями, с Вашей любовью к России и к самой справедливости? Можете ли со спокойной совестью отнять у нас Белоруссию, Литву, Волынь, Подолию, закреплённую собственность России ещё до Вашего царствования? Не присягают ли государи обеспечивать целостность своих государств? ... До этого нашим государственным правилом было: ни пяди ни врагу, ни другу!...» [114, с. 27]. В обоих случаях с жителями Беларуси никто не считался.
Политика Николая I была направлена на возврат к более усиленной русификации и унификации Беларуси. Сначала осторожная, поскольку «в областях прежней Польши к России присоединённой не отменены ни прежнее законодательство, ни судопроизводство ни употребление польского языка. Поляк оставлен поляком и будучи верноподданным нынешних своих государей, может любить свой язык, и переданные от отцов обычаи и Уставы. Если патриотизм его не выходит из сего круга, то он не есть преступным и имеет основание своё в Всемилостивейших Государях российских при присоединении польского края объявлениях. Но дело приемлет другой вид коль скоро с таковым патриотизмом соединяются мечтания о будущей независимости Польши, и когда сочинения польских писателей клонятся к питанию душей своих соплеменников подобных мыслей, ибо в таком случае они противны верноподданнической преданности, отторгая сердца их от действительного Отечества и привязывая к какому-то ещё не существующему и будущему» [291]. После 1830–1831 гг. царское правительство выступило активно против всего, что, на его взгляд, мешало полной интеграции этих земель с остальной территорией государства и могло поддерживать польские мечты. Генерал Замойский вспоминал, что Николай I «вслух, хотя только в разговорах, высказывал, что поляки не могут ждать от него ничего большего, кроме того, что уже есть и что дано в Конституции, что прежде всего должны оставить надежду включения в Королевство провинций за Бугом и Неманом. Слышали его иногда говорящего, что предшественники его, Александр, дав эту надежду полякам, перешёл за границы того, что вольно царю, взирая на интересы московской державы» [302, с. 38]. 16.09.1831 г. был, как мы уже писали, создан специальный «Западный комитет», задачей которого было «сравнять Западный край во всех отношениях с внутренними великорусскими губерниями».
При Александре II были сделаны послабления в польском вопросе, что сразу заметили современники. Вот что писал К. Шиманский, тогда ученик реальной гимназии в Варшаве: «Все ожили, надеясь на более благосклонное и справедливое управление. Николаевские сатрапы крупного и мелкого калибра понизили тон и были менее строгими. Говорили о возвращении из Сибири... Ждали рассвета новой эры от молодого либерального монарха... Началось движение, оживление: начали много читать; при более мягкой цензуре множились новые издательства. Камни звериного деспотизма, угнетающие живой организм, отодвинулись, наше общество немного вздохнуло после 25 лет сурового и унизительного гнёта» [333, с. 18].
Были изменения и в отношении к Беларуси. «Западные наши губернии перестали считаться как бы пасынками России, щедрою рукою посылались на них Монаршие добродетели и занялась светлая заря новой их государственной жизни, но к сожалению, заря эта быстро и неожиданно угасла», – отметил исследователь И.А. Никотин [218, с. 30]. Но и Александр II продолжал политику унификации и интеграции западных губерний с иными территориями Российской империи, так как считал, что Беларусь – «край этот никогда не был независимым и никогда не считался добычей, а только возвращённым от Польши, как бывшая собственность России» [302, с. 334–335].
Таким образом, политико-правовая идеология и политика российского самодержавия на землях Беларуси не была однозначной и прямолинейной, а зависела от политических обстоятельств и взглядов царствующего монарха. Эволюция царской идеологии и политики влияла на изменения в общественно-политической жизни земель Беларуси.

1.2 Установление общеимперской системы управления и суда

Административное устройство Великого княжества Литовского и Российской империи перед инкорпорацией отличалось одно от другого, поэтому российское правительство должно было распространить своё административное устройство на присоединённые белорусско-литовские земли. В Великом княжестве Литовском поветовая реформа 1566 г. ликвидировала путаницу разных территориальных единиц и создала чёткую структуру из воеводств и поветов. Было 10 воеводств, а именно: Виленское, Троцкое, Полоцкое, Новогрудское, Витебское, Брестское, Мстиславское, Минское, Инфлянтское и княжество Жмудское. Последнее делилось на 28 тиунств (поветов), остальные – на поветы (кроме Инфлянтского, Мстиславского, Полоцкого воеводств) [78, с. 4; 277, с. 295–296]. В Российской же империи проект административного деления был подготовлен специальной комиссией в 1767 г. Вся территория делилась на 20 губерний (каждая из них огромных размеров), те – на провинции, последние – на уезды. Беларусь, присоединённая к России, стала полигоном для испытания сначала этого проекта, а затем «Учреждения для управления губерний» от 7(18).11.1775 г. На наш взгляд, Пичета верно связывает губернское деление земель Беларуси с целями царского правительства «более тесного их слияния с Россией» и называет это русификацией, поскольку население свыклось с прежним административным устройством [170, с. 53].
Введение российского административного деления и администрации было тайно задумано ещё до включения белорусских земель в состав Российской империи. Об этом свидетельствует Наказ Екатерины II от 28.05(8.06).1772 г. генерал-губернатору, графу З.Г. Чернышову. В проводимой российским правительством административной политике относительно «присоединённых территорий» выделяются следующие три периода. Первый – екатерининский (1772–1796) – это попытка полной унификации и нивелировки особенностей белорусских земель. Делалось всё, чтобы постепенно слить их с остальными частями империи, так как население не утратило своего «родного языка и национального русского облика» [204, с. 33–34]. Причём земли первого и второго разделов Речи Посполитой Екатерина II считала «исконно русскими» и «губерниями, возвращёнными от Польши».
Второй период – павловско-александровский (1796–1825) – это возрождение части прежнего административного устройства и управления. Третий период – николаевский (1825–1856) – время более жёсткой унификации, нивелировки, русификации. Четвёртый – ослабление названных процессов при правлении Александра II.
В екатерининский период можно выделить следующие этапы в административном устройстве белорусских земель, присоединённых к Российской империи в результате трёх разделов Речи Посполитой. Первый – приказ от 16(27).08.1772 г. графу Чернышову, в соответствии с которым из новых земель создали две губернии: Псковскую и Могилёвскую. Обе губернии входили в одно генерал-губернаторство во главе с З.Чернышовым [218, с. 4]. Второй этап административной политики начался после появления «Учреждения о губерниях» 1775 г., Жалованной грамоты дворянству и Городового положения. 24.08(4.09).1776 г. Сенат утвердил проект Чернышова о создании двух губерний: Могилёвской (с прежним делением на уезды) и Полоцкой (вместо Псковской), от которой отняли Псковский и Великолукский уезды. Весной 1777 г. произошло новое деление этих губерний на уезды. Могилёвская делилась на 12 уездов. При этим местечки Дриса, Люцин, Сурож, Чаусы и Копысь, а также посёлки Бабиновичи, Климовичи и Белица подняты на уровень уездных центров.
13(24).04.1793 г. был реализован проект Екатерины II об административном устройстве белорусских земель, присоединённых после второго раздела Речи Посполитой: «Словом Мы повелели по указу 8.12.1792 г. образовать те губернии по правилам учреждений Наших и прочим законам, по коим Всероссийская империя и Белорусские губернии, от Польши же присоединённые, управляются» [175, т. 33, с. 388, 417]. Часть Полоцкого воеводства вошла в Полоцкую губернию, все земли от новой границы этой губернии до р.Березина – в Могилёвскую губернию, Мозырский округ – в Черниговскую губернию, остаток земель разделён на три губернии: Минскую, Изяславскую, Браславскую. Минская делилась на 13 уездов [330, с. 79; 317, т. 3, с. 181]. Вся территория второго раздела состояла из 5 уездов, поэтому возникла трудность с определением уездных центров. Екатерина II издала даже специальный приказ о создании новых центров. 2(13).10.1795 г. было создано Минское наместничество, разделённое на 13 округов [78, с. 8].
По указу Екатерины II от 30.10.(10.11.)1794 г. определялась временная организация Великого княжества Литовского (название это сохранялось до 1795 г.). Административно оно делилось на три части: Гродненскую во главе с генералом князем П. Цициановым (а с мая 1795 г. Н.П. Паниным), Виленскую (генерал-майор Б.Кноринг), Ковенскую. Создавалось Высшее Литовское Правительство – Верховное Литовское Правление (далее: ВЛП) во главе с генерал-губернатором Н.В. Репниным. Официально оно открыто 28.06.1795 г., а перестало существовать 12.11.1796 г. (экономический департамент закончил свою работу 20.11). Создаваемые органы управления и суда были подобны внутрироссийским. Верховное Литовское Правление соответствовало губернскому правлению, уголовный и гражданский департаменты – судебным палатам, экономический (или домоводства) – губернскому директору экономии, скарбовый – казённой палате [349, с. 94].
Уголовный и гражданский департаменты должны были быть посредниками между Литовским трибуналом и Сенатом в Петербурге, поэтому принимали апелляции от судов гродских, земских. Экономический и скарбовый охватили администрацию, все доходы, которые во времена Речи Посполитой шли в государственную и королевскую казну, доходы с имений и вообще всего имущества, взятого в казённое управление.
В соответствии с первым параграфом екатерининского указа от 30.10.(10.11.) 1794 г. в губерниях административной властью обладали командующие расквартированных там корпусов, в уездах – командиры бригад, полков, батальонов. Репнин должен был подготовить для них точные инструкции, мог назначать в городах городничих, в уездах – капитан-исправников и иных канцелярских чиновников, мог давать им чины до титулярного советника. На должности допускались местные жители, верноподданные России [175, т. 33, с. 572–584]. Каждый департамент имел свою канцелярию, существовала также общая – всего около 200 служащих [349, с. 97]. В указе от 30.10(10.11).1794 г. подчёркивалось, что судопроизводство остаётся в руках общества, с этой целью были восстановлены гродские, земские, городские суды. Тольки приговоры должны выноситься от имени императрицы всероссийской, в судах всё должно было быть по Статуту Великого княжества Литовского и так, как перед Конституцией 3 мая 1791 года. Функции судей должны были выполнять те лица, которые были выбраны перед восстанием 1794 г. или заново выбраны обществом.
Сначала восстановили городские судебные учреждения (войтовско-лавничий и бурмистерский суды) с условием принесения судьями присяги на верность Екатерине II. Апелляции от судов гродских, земских, городских должны были идти в Трибунал, но это не прежний judicium generale supremum, а учреждение, подобное существовавшему в каждой российской губернии Верхнему земскому суду (суд II инстанции). Далее апелляцию можно было подавать в соответствующий департамент Верховного Литовского Правления, а оттуда – в третий департамент Сената. Кроме того, дела о служебных преступлениях рассматривало Верховное Литовское Правление по российским законам [349, с. 105].
Таким образом, в Беларуси действовали два законодательства о судоустройстве, но надо признать, что более чем полуторагодовое существование Верховного Литовского Правления безусловно уменьшило возможную неразбериху перед третьим разделом Речи Посполитой. В нём было много людей, которые знали местные обстоятельства, могли дать необходимые рекомендации для администрации. Следует согласиться с Житковичем, который писал: «Было это Верховное Литовское Правление переходным институтом в намеченной унификации края с империей, искусственным созданием, половинчатым» [349, с. 114].
После третьего раздела Речи Посполитой были созданы два наместничества: Виленское (7.01.1796) и Слонимское (25.11.1796) [151, 9]. При Павле I путём объединения Могилёвской и Полоцкой губерний была создана Белорусская губерния с центром в Витебске (23.12.1796). Она делилась на 16 уездов. Остатки прежних губерний отошли к соседним уездам. 12(23).07.1797 г. Виленская и Слонимская губернии объединились в Литовскую губернию с центром в Вильно, которая делилась на 19 уездов [4, с. 16, 51–52]. Как видно, Павел I придерживался этнографических основ. А.Чарторыйский говорил, что «подул новый дух в административном управлении».
В соответствии с указом Александра I от 9(21).09.1801 г. Литовская губерния была разделена на Виленскую и Гродненскую губернии [276, с. 12–15]. Состав их был таким же, как и по указу от 14(25).12.1795 г. 27.02(11.03).1802 г. Белорусская губерния была разделена на Могилёвскую и Витебскую (вместо Полоцкой) губернии. Обе состояли из прежних уездов. По указу от 18(30).12.1842 г. «О создании северо-западных губерний» в состав Гродненской губернии был передан Новогрудский уезд, а в Виленскую губернию – Лидский [4, с. 25, 34–35, 54, 68–69].
В результате трёх разделов Речи Посполитой население Беларуси и исторической Литвы, особенно шляхетское сообщество, столкнулось с государственным аппаратом, который по характеру был отличным от того, к которому привыкли в Великом княжестве Литовском. Людям, которые были воспитаны на специфических традициях, навязывали принципы, принятые в бюрократических абсолютных монархиях. Органы управления и суда, которые пришли на смену, можно увидеть, например, по штату Слонимского наместничества [151, 9, л. 226–229]. Центральные органы управления и суда имели на местах свои учреждения:
– Министерство внутренних дел – губернатор и его канцелярия, губернское правление с канцелярией, его комитеты и комиссии, полицейские учреждения (уездный исправник, верхний и нижний земские суды, становой пристав, полиция в городах), органы жандармерии, органы дворянской корпорации (губернские и уездные дворянские собрания).
– Министерство юстиции – палаты уголовного и гражданского суда, уездный суд, прокуратура.
– Министерство финансов – казённая палата, уездные казначейства, таможенные учреждения.
– Министерство государственных имуществ (с 1838 г.) – палата государственных имуществ и окружные управления.
– Главное управление путей сообщения (с 1809 г.) – начальник округа.
– Министерство народного образования (с 1803–1804 гг.) – попечители Виленского и Белорусского учебных округов, Виленский университет как орган управления учебными учреждениями; инспекторы гимназий (с 1828 г.), совет при директоре гимназии, выборный почётный попечитель гимназии; инспектор частных учебных учреждений (с 1833 г.), инспектор казённых училищ.
– Учреждения Синода – архиерей и консистория в епархии, благочинный в благочинническом округе (в крупных округах с помощником), церковные приходы.
– Учреждения военного ведомства – административно-хозяйственные органы артиллерийских, инженерных, провиантских, комиссариатских округов; корпус внутренней стражи (с 1816 г.) во главе с инспектором, подчинённым военному министру.
Деятельность каждого из названных органов управления и суда требует специального исследования как по всей Беларуси, так и по её регионам. Обратим внимание только на те учреждения, которые имели наиболее значительное влияние на общественно-политическую жизнь.
Специфичным органом управления был институт генерал-губернаторов, который, по словам П. Зайончковского, «создавал искусственную перегородку между губернской администрацией и верховной властью» [67, с. 145]. Другой российский исследователь управленческого аппарата самодержавной России А. Градовский писал: «Сам генерал-губернатор, какими бы ни были его взгляды, как бы он ни был свободным от забобонов, предан России и государю, едет в выбранный ему край с предвзятой идеей, от которой ни в коем случае не может освободиться. Эта идея заключается в том, что край этот есть нечто отдельное от остального государства... Иногда говорят, генерал-губернатор есть представитель русских интересов и общего закона в доверенном ему крае. Сколько иронии в этом высказывании: быть представителем русских интересов в России! Почему же от курского и воронежского губернатора не потребовать того ж самого!» [43, с. 336]. Думаю, что русское правительство хорошо понимало, что на присоединённых землях (не только Беларуси) такой специфичный орган управления, как генерал-губернатор, очень нужен для русификации («обрусения»).
Высшим должностным лицом (начальником) губернии, наделённым административной, судебной, военной и политической властью, был губернатор [269]. Он назначался царём по представлению министра внутренних дел из числа лиц, принадлежащих к высшим кругам дворянства (шляхты). Обязанности губернатора обусловливались наставлениями 1728 и 1764 гг. (глава и хозяин губернии), наказом губернаторам 1837 г. (представитель верховной власти на месте), указом 1856 г. (право издавать постановления и инструкции, которые раскрывают общие статьи законов) [12, с. 51, 52; 23, с. 173].
Губернатор как представитель высшей правительственной власти должен был следить «за нерушимостью верховных прав самодержавия, пользами государства и точным исполнением законов, статутов, высочайших приказов, указов Сената и приказов начальства» [23, с. 167]. Губернатор был председателем губернского правления, статистического комитета, губернских присутствий (по крестьянским делам, по земским и городским делам, по питейным и по фабричным делам, по воинской повинности и др.). Был также председателем или членом ещё примерно 20 комиссий и комитетов, которые действовали в губернии [12, с. 55; 23, с. 161]. Губернатор осуществлял ведомственный и надведомственный надзор за деятельностью подчинённых ему учреждений и лиц: губернского правления, комитетов и комиссий, казённой палаты и её учреждений, судебных палат и их органов, обер-полицмейстера, городничего, землемеров, приказ общественного призрения, совестный суд [42, с. 227].
Финансовая деятельность губернатора сводилась к сбору разных податей, недоимок, составления ежегодных отчётов земских сборов, заботе о надёжном состоянии всех казённых зданий. Военные функции вынуждали губернатора проводить рекрутские наборы, содействовать военному начальству, заботиться о квартирном и продовольственном обеспечении воинских и рекрутских команд, которые находятся на территории губернии. Исполняя полицейские обязанности (а в полицейском государстве они носят всемогущий и всеобъемлющий характер), губернатор поддерживал общественный порядок и покой, обеспечивал государственную и личную безопасность, следил, чтобы не было тайных обществ, занимался поиском государственных преступников и беглых, надзирал за деятельностью пожарных служб, санитарной и медицинской полиции, за лицами, которые находились под надзором полиции и др. [175, т. 20, с. 258]. Судебная деятельность требовала от губернатора заниматься делами гражданского и уголовного судопроизводства: утверждение выборных судей, решений палаты гражданского суда, совестных судов, надзор за следствием (мог даже отменить приговор) и определениями военного суда [23, с. 225; 175, т. 27, с. 221–222].
Надзор за деятельностью губернатора осуществляли: император, министерство внутренних дел, финансов и государственных имуществ, Сенат. Губернатор отсылал генеральные ведомости об исполнении земских повинностей, ведомости о сдаче рекрутов, о сборе налогов, годовые отчёты императору (копии в Министерство Внутренних Дел), периодические отчёты и статистические сведения в Министерство Внутренних Дел, разные донесения императору, Министерству Внутренних Дел и III отделению. Блинов верно пишет: «Такая многочисленная и сложная отчётность ужасно тяготила губернаторов и по существу будучи средством только формального контроля, она имела небольшое значение для дела надзора; значительно больше пользы было бы, если бы отчётов было меньше, а существовала бы возможность фактической проверки того, что в них написано» [23, с. 241].
В соответствии с «Учреждением для управления губерний» общее управление губернией «именем Её Величества и составляющее поэтому как бы орган Правящего Сената» осуществляло губернское правление. В его состав входили вице-губернатор, губернатор, несколько советников [151, 9, л. 226]. Исследователи деятельности губернских правлений сходятся на том, что они были с 1775 г. канцелярией губернатора, который по существу и решал все дела за исключением некоторых судебных, несмотря на коллегиальный характер этого учреждения [12, с. 45, 46; 23, с. 173; 264, с. 48]. Функции губернского правления состояли в том, чтобы обнародовать законы, распоряжения правительства и губернатора, следить за их исполнением, наблюдать за «благочинием». Делопроизводство велось канцелярией правления [192, с. 43], которая имела четыре отделения [61, с. 175]. В типографии правления печаталась газета «Губернские ведомости».
Значительное количество дел решалось в комитетах и комиссиях, а также в опекунском о тюрьмах обществе, опеке детских приютов, присутствии для «освидетельствования умалишённых». При правлении был губернский прокурор, который в соответсвии с «Учреждением о губерниях» являлся «представителем элемента законности и блюстителем закона». Он осуществлял общий и местный надзор за исполнением законов и быстрым совершением правосудия. Блинов правильно пишет, что, «имея только двух стряпчих и прокуратуру, губернский прокурор, прикреплённый к губернскому городу, не мог исполнять свои обязанности удовлетворительно. Губернатор держался по отношению к нему как начальник» [232, с. 237; 67, с. 167–168].
В указе Екатерины II генерал-губернатору графу З. Чернышову от 16(27).08.1772 г. «Об организации управления в присоединённых землях» есть шестой пункт, который касается судоустройства и судопроизводства: «Суд и расправу чинить в существующих учреждениях по местным правам и обычаям, но Нашим уже именем и властью» [20, т. 3, с. 31]. Таким образом, сохранялись суды гродские (до 1831 г.), земские, подкоморские (до 1832), магистраты (до 1795), Главный (Литовский) трибунал. Последний был высшей апелляционнной инстанцией для названных судов и выполнял нотариальные обязанности [29, с. 36; 214, с. 500, 536, 568]. 8(19).05.1773 г. появился указ Сената об организации в белорусских губерниях губернских и провинциальных земских судов, судьи которых выбирались шляхтой и утверждались губернатором. Они рассматривали уголовные и гражданские дела, губернский земский суд принимал апелляции из провинциального [20, т. 3, с. 38, 40].
В соответствии с «Учреждением о губерниях» создавались верхние и нижние земские суды. Первые существовали до 1796 г., вторые – до 1862 г. Верхний земский суд расматривал в апелляционном порядке уголовные и гражданские дела дворян. Нижний земский суд во главе с земским исправником (председателем суда) исполнял распоряджения вышестоящих властей, приговоры судов, проводил предварительное следствие по уголовным делам и должен был охранять «благочиние, добронравие и порядок», следить, чтобы «никто беглых людей не принимал, не содержал», осуществлять надзор за тем, чтобы «тяглое население исправно выплачивало налоги и сборы, выполняло натуральные повинности, следить за налогами во время торговли, за продовольственными делами и состоянием дорог, за поддержанием противопожарных и противоэпидемических мер и т.д.» [61, с. 121].
Первой инстанцией по мелким уголовным и гражданским делам для всех сословий уезда (кроме горожан) были уездные суды, судьи и заседатели, которых избирались на уездных сеймиках. Они наделялись и некоторыми несудебными полномочиями: хранили межевые книги и планы, проводили ревизию уездного казначейства, вместе с полицией «вводили в имение» его законного владельца [61, с. 179]. На восточных землях Беларуси уездные суды были созданы после первого раздела Речи Посполитой, а на западных – в 1840 г. [151, 9, л. 172, 197; 218, с. 30]. При них создавались дворянские опеки в составе уездного маршалка, судьи и заседателей [151, 9, л. 152].
Земским судам подчинялись становые приставы, должности которых вводились после организации в уездах административно-полицейских районов (станов) в соответствии с Положением от 3(15).06.1837 г. Губернатор назначал становых приставов, а они в выполнении своих функций опирались на выборную полицию удельных и государственных крестьян (сотских и десятских), на вотчинную полицию [61, с. 176]. Эти полицейские силы надзирали за политически неблагонадёжными лицами, занимались поиском преступников и запрещённой литературы, поставками подвод и лошадей для армии, поиском тех, кто уклонялся от воинской службы.
В соответствии с 75-й статьёй «Учреждения о губерниях» создавались нижние расправы (по одному суду на 10–30 тыс. душ) для городов и округов, где есть однодворцы или в «прежней службе служилые люди», черносошные государственные крестьяне, возницы, государственные крестьяне, приписанные к предприятиям. В них рассматривались уголовные и гражданские дела, апелляции на которые можно было подавать в верхнюю расправу [151, 9, л. 197 об.–198]. В 1810 г. возникли межевые суды, которые занимались размежеванием государственных, помещичьих и церковных земель на основе Статута Великого княжества Литовского и под надзором представителей губернского правления и казённой палаты. Ликвидированы межевые суды были в 1823 г. [218, с. 22; 7, с. 22, 26].
В городах полицейские функции выполняли городничие, которые в соответствии с «Учреждением о губерниях» назначались из отставных военных Сенатом по представлению губернского правления. Они должны были следить за выполнением предписанных законов и принимать меры в случаях их нарушений, охранять в городе «благочиние, добронравие и порядок», приводить в действие приказы губернского правления и решения судебных палат [175, т. 20, с. 259]. Судебные функции выполняли также городские суды, магистраты, палаты уголовного и гражданского судов. В Минской и Могилёвской губерниях последние были созданы в 1796 г. [151, 9, л. 163, 173]. В каждой губернии с 1833 г. функционировали смешанные сословные учреждения – совестные суды, главной задачей которых было примирение спорящих сторон [52, с. 392–393, 396, 458; 61, с. 86, 122, 129; 196, с. 194].
Важную роль в общественно-политической жизни играли губернские и уездные дворянские собрания – корпоративные органы дворянского сословия. В уездном собрании участвовали все совершеннолетние рядовые дворяне, не осуждённые и не исключённые из дворянского общества. Заседания проводились за три месяца до губернского дворянского собрания. Обсуждались сословные дела уездного масштаба: составление списка дворян с определением прав каждого и них на участие в заседаниях собрания, выборы депутата для ревизии отчёта об использовании и состоянии дворянской казны, выдвижение кандидатов на должности в уездные учреждения. На губернском дворянском собрании присутствовать могли все совершеннолетние дворяне, записанные в родословную книгу губернии, не обесчещенные по суду и не исключённые из дворянского общества. Правом голоса во всех постановлениях, кроме выборов, имели дворяне, которые имели в губернии недвижимое имущество на правах владения или собственности, а также имели чин или орден или аттестат об окончании курса в высшем или среднем учебном заведении, или прослужили не менее трёх лет на государственных должностях. Участвовать в выборах могли лично или через представителя дворяне, которые имели не менее 100 душ крепостных, или недвижимость не менее 15 тыс. руб.; владели недвижимостью или имели чин действительного статского советника (генерал-майора); прослужившие три года на должности маршалка шляхты; уполномоченные от мелкопоместной шляхты и представители от дворянок, имевшие полный участок.
Собрания были обычные и чрезвычайные. Первые собирались один раз в три года в зимнее время (декабрь–январь) на 15 дней. Вторые проходили по распоряжению или разрешению губернатора. Он открывал собрание, затем присутствующие приводились к присяге, и председателем становился губернский маршалок. Дворянскому собранию разрешалось иметь в губернском городе здание для заседаний, архив и печать. В компетенцию губернского дворянского собрания входило: выборы на должности в сословные дворянские органы (маршалки, секретарь дворянского собрания, заседатели в дворянскую опеку, верхний и нижний земский суды, совестный и уездный суды и др.); решение вопросов, предложенных правительством; право ходатайства через специально избранную депутацию перед генерал-губернатором, Сенатом и царём (по вопросам ликвидации местных злоупотреблений и беспорядка в местном управлении); ведение дворянских книг и исключение и дворянства (даже тех, кто не был осуждён судом, но его позорный поступок известен всем); составление капиталов для сословных потребностей (обязанность всех дворян губернии); распоряжение имуществом дворянского общества. Запрещалось обсуждать вопросы об основах государственного строя. Ликвидированы дворянские собрания на землях Беларуси после восстания 1863–1864 гг. [183, т. 5, с. 32–44; 270, с. 215].
На шляхетское самоуправление существенно влиял губернатор. Как справедливо пишет И. Блинов: «почти ни шагу нельзя было сделать без губернатора» [23, с. 196]. Он давал разрешение на созыв дворянских собраний, определял повестку дня, заботился о приведении дворян к присяге, доставлял маршалкам списки дворян, которые находятся под следствием и судом, следил за деятельностью депутатского собрания.
На дворянских собраниях выбирали маршалка шляхты. Термин «предводитель дворянства» начал использоваться после приказа от 23.02(7.03).1831 г. [338, с. 123]. Уездный маршалок в соответствии с законодательством основной обязанностью имел заведование внутренними делами шляхетской корпорации: руководство проведением собраний, опека над сиротами и больными, выдача свидетельств о дворянском происхождении и др. На практике они были активными деятелями местной исполнительной власти: председательствовали на заседаниях уездных дорожно-строительных, оспенных, продовольственных и др. комитетов и комиссий, собирали для начальников губерний статистический материал об урожайности, ценах на продовольствие и строительные материалы, уплате налогов и т.д., выполняли поручения губернаторов [236, с. 15]. Губернский маршалок должен был докладывать в МВД «откровенно и доверительно обо всём, что может способствовать исполнению благотворительных видов Его Императорского Величества» [175, т. 24, с. 319]. Очевидно, что на должности маршалков (как вообще на все выборные места) должны были попадать только лица благонадёжные, способные и строгой нравственности. Так, например, в 1836 г. на должность слонимского уездного маршалка выбрали брата повстанца Михаила Воловича, Евстафия, который ответственно служил на выборных должностях с 1821 г. и имел чин титулярного советника. Несмотря на это, гродненский губернатор не утвердил его кандидатуру [150, 2]. В 1843 г. Ф. Миркович был против утверждения губернским предводителем дворянства М. Огинского [246, с. 277].
Шляхта не очень охотно принимала участие в выборах на местные должности. В 1827 г. М.М. Муравьёв писал: «На выборы большей частью являются те дворяне, которые ищут не общего блага, а своей личной выгоды.., те, кто готов принять все неприятности и унижения, угождать сильному и богатому; кто готов на всякую несправедливость, только бы разбогатеть за счёт ремесленников, крестьян, купцов, бродяг и тех, кто ворует!» [280, с. 70]. Шиман, приведя это высказывание, верно считает, что причинами того, что лучшие представители шляхты не стремились занять должности в местном управлении и суде, были: обстоятельства, которые вынуждали их попадать в зависимость от крупных и мелких чиновников; нежелание «отказаться от самого притягательного из своих прав – права не работать. Они привыкли собирать жатву, не сеявши, и не выявляли никакой склонности принимать на себя утомительные обязанности, которые к тому же возлагали на них и ответственность, к которой они не привыкли и которую нести не желали» [280, с. 69].
Губернским органом министерства финансов по департаменту государственного казначейства являлась казённая палата. В неё входили: управляющий (которым до 1845 г. был вице-губернатор, а затем специально назначаемый председатель) и полуколлегиальная общая канцелярия («присутствие») из назначенных нескольких советников, асессоров, губернского казначея. Существовали также налоговые инспекторы и налоговые канцелярии. Казённые палаты имели следующие отделения: хозяйственное – занималось государственными крестьянами и государственным имуществом (до 1838 г.); лесное – казёнными лесами, их эксплуатацией и местной лесной охраной (до 1838 г.); питейных зборов – осуществляло надзор за питейными откупами, за выдачей свидетельств на винокурение и за деятельностью казённых питейных заведений; казначейское – заведовало уездными казначействами; рэвизское – осуществляло внутренний финансовый контроль (ревизию книг и годовых отчётов казначейств).
В функции казённых палат входили проведение торгов на подряды, распределение по губернии государственных налогов, наблюдение за торговлей и промышленностью, проведение переписи (ревизий) податного населения, наказание нарушителей установлений казначейства. Распоряжения палаты приводились в исполнение полицией. В 1863 г. была проведена реформа, после которой функции казённой палаты были сведены к узко финансовым вопросам [272, с. 9].
В образовательной политике царизма значительную роль играли приказы общественного призрения, предусмотренные «Учреждением для управления губерниями» и просуществовавшие до 1867 г. Им поручалось «попечение и надзирание о установлении и прочном основании» народных школ, сиротских домов, богаделен, домов для психически больных, работных домов. Па статуту народных училищ 1786 г. приказы общественного призрения должны были способствовать развитию сети училищ, направлять их учебную и хозяйственную работу [39, с. 463]. Таким образом, в Беларуси они насаждали русскую систему образования.
Все вышеперечисленные органы губернского управления и суда в своей деятельности опирались на соответствующее законодательство. При Екатерине II в Беларуси было введено Соборное уложение 1649 г., которое устарело для самой России, а для Беларуси было чужим и непривычным. На некоторое время сохранялся Статут 1588 г., постановления сеймов Речи Посполитой (кроме Четырёхлетнего). Павел I вернул Статут, отменённый в последнее время правления Екатерины II. При Александре I наблюдался заканодательный хаос, поскольку номинально сохранялись прежние законы, Статут, но в 1803–1804 гг. работала комиссия «по составлению российских прав», распространяемых на присоединённые земли Беларуси [291, sig. G-871]. Таким образом, параллельно существовали старые традиционные нормы права и навязанные общие нормы российского права, множество специальных указов Екатерины II, Павла I, Александра I, часто противоречивые местные постановления. Всё это создало законодательный лабиринт, в котором блуждало население и очень хорошо чувствовала себя местная российская бюрократия, нашедшая себе неисчерпаемый источник новых доходов.
Отдельно надо сказать о пользовании Статутом Великого Княжества Литовского, поскольку, как считает современный польский исследователь Моравский, «получение его и сеймиков сделало то, что народность не была ещё окончательно затоптана в этой части польского государства» [329, с. 5]. В 1811 г. Александр I позволил напечатать его в Вильно. Поскольку он был издан в 1786 г., то в 1821 г. было приказано сделать правку в соответствии с оригиналом 1588 г. и кодифицировать его в границах российского законодательства. В мае 1822 г. создали специальную комиссию (И. Данилович, И. Лелевель, Е. Зноско, Е. Лобойко, К. Кантрим), которая за два года обработала только 96 страниц [7, с. 22].
В ноябре 1828 г. Николай I утвердил положение Комитета Министров о переводе Статута на русский язык и издании его на белорусском, польском, русском языках [86, с. 8]. В 1831 г. в Витебской и Могилёвской губерниях царским указом действие Статута было прекращено и введён «как по правительственной, так и по судебной части тот же самый порядок, который наблюдался во внутренних частях государства» [218, с. 24]. Указом от 25.06(16.07).1833 г. было подтверждено, что при рассмотрении уголовных и следственных дел надо опираться на «русские узаконения» и только если они будут «действительно недостаточными к разрешению представившегося обстоятельства», можно обратиться к Литовскому Статуту и постановлениям сеймов Речи Посполитой. В 1832 г. вышло предписание Министерства юстиции об издании свода польских законов «только на русском языке для Виленской, Гродненской, Минской губерний и Белостокской области и о переводе там всего судопроизводства через год на русский язык. Государственный Совет руководствовался в решении вопроса о введении русского языка в судопроизводство следующим: «...В Государстве Самодержавном чем части его составляющие однороднее и чем законы единообразнее, тем и управление удобнее» [191, т. 2, отд. 1, стб. 388]. Губернские власти напечатали нужное количество названного предписания министра и разослали в местные органы управления и суда [151, 3].
Во время подготовки Полного собрания законов Российской империи было решено создать Свод местных законов. Данилович хотел включить статьи Статута в качестве действующих норм местного права в состав общеимперского Свода законов, но должен был работать в соответствии с политическим заказом – в действующее право заносить царские акты, которые только в необходимых случаях толковал ссылками на «польское» законодательство. До 10.04.1835 г. подготовленный в 1834 г. Свод проходил цензуру местных экспертов и в 1837 г. 50 экземпляров было напечатано [7, с. 23, 24]. Указом от 25.06.(7.07)1840 г. Виленская, Минская, Гродненская губернии обрели одинаковое внутреннее устройство с губерниями коренной России. Действие Статута и сеймовых постановлений было прекращено, они были заменены русским законодательством, русский язык признан государственным и на нём приказано вести все дела по правительственной и судебной части, не исключая дела дворянских депутатских собраний; все акты необходимо было писать по российским образцам и правилам [218, с. 29; 242, с. 180]. Важность этого дела хорошо понимал литовский генерал-губернатор Ф. Миркович. В разговоре 28 августа 1840 г. с Николаем I в Брест-Литовске он указывал на это. [246, с. 232].
Законодательство вводило в жизнь чиновничество, которое активно участвовало в общественно-политических событиях: входило в тайные общества и масонские ложи, во время восстаний составляло революционную администрацию края («народные правительства»), содействовало планам эмиграции и помогало её эмиссарам. Об этом будет рассказано в соответствующих разделах работы, а здесь нам хотелось бы обратить внимание на состав чиновничества. Перед этим определимся с терминологией, ибо даже в официальной переписке того времени встречается путаница в названиях должностей, хотя Табель о рангах (1722 г.) сразу была распространена на «новоприобретённые территории». Так, в деле по предписанию министра внутренних дел «О образе сношений между начальниками губерний, предводителями и маршалками дворянства» (1808 г.) встречаются два термина: «предводители дворянства» и «маршалы дворянства» [151, 2]. Как отмечено выше, последний термин сохранится до приказа 23.02(7.03).1831 г. По указу от 11(23).01.1831 г. были ликвидированы должности подкомория, коморника, возных, хорунжих. Указом от 30.10(11.11).1831 г. всем присутственным местам и должностям во всех западных губерниях приказано «присвоить именования, какие по Учреждению о губерниях соответственным местам и должностям в великороссийских губерниях присвоены, с отменою навсегда нынешних названий» [151, 12].
После первого раздела Речи Посполитой в наказе Псковскому и Могилёвскому генерал-губернаторам от 28.05(8.06).1772 г. Екатерина II писала: «определить порядочное управление от нас предписуемое, не исключая из числа сих и тех природных тамошних уроженцев, в коих более привязанности к империи нашей вами усмотрено будет...» [20, т. 3, с. 28]. По указу от 8(19).12.1792 г. на имя Кречетникова в Минской губернии места должны были быть замещены «из русских людей, известной способности и безкорыстия, не исключая из числа к местам определяемых и тех природных тамошних жителей, в коих более привязанности и усердия к Империи нашей усмотрено будет» [175, т. 23, с. 388–391]. Канцелярских служащих надо было брать из Малороссийской, Тульской, Калужской и других губерний. Но приехали чиновники из Архангельска (8 чел.), Олонецка и одноимённой губернии (8 чел.), Твери – 1 чел. [202, с. 56]. Павел I продолжал политику матери и поддержал проект минской шляхетской делегации, которая приехала в Москву на торжество коронации: «Чтобы в управлении часть руководителей состояла из представителей польской нации; чтобы судебные учреждения в крае оставались, как и раньше, на правах наших польских, на собственном языке и на старых порядках; чтобы помещики, которые хорошо знают законы, в судебные учреждения посажены были» [73, с. 15]. Александр I пошёл ещё дальше – в западных губерниях администрация состояла исключительно из лиц, которые, по словам русского историка Турчиновича, «составляли одну плотную массу с остальным польским обществом губернии, были нетерпимы и враждебны к русскому правительству и русскому народу» [242, с. 176]. Николай I повернулся к чиновникам русского, православного происхождения. В архивах сохранились дела о переездах чиновников и выпускников университетов на службу на землях Беларуси. Например, в 1859 г. Могилёвский губернатор приглашал студентов юридического факультета Московского университета на вакантные должности в губернских и уездных учреждениях. Докладные записки с просьбами принятия на службу поступили от выпускников Московского и Петербургского университетов, от юриста и чиновника канцелярии из Киева [151, 8].
Перемены в кадровой политике видны в соотношении чиновничества местного и русского происхождения. Анализ администрации Полоцкого наместничества за 1791 г. показывает, что большинство канцелярских служащих была из местных жителей разного социального происхождения: «белорусских дворян», крестьян, «польской шляхты», «белорусской шляхты», детей солдатских и обер-офицерских, купцов. Лиц русского происхождения были единицы: «российские дворяне», крестьяне, поповичи [151, 11]. Накануне войны 1812 г. (16.06.) гродненский губернатор В.С.Ланской в секретном рапорте писал, что местная администрация в органах государственного управления и суда (особенно у маршалков и в присутствиях о воинских повинностях, казённой палате) составлена из «национальных чиновников», «людей здешней нации». После войны эти люди ещё некоторое время находились при власти по предписанию Литовского военного губернатора от 6(18).01.1813 г. [5, кн. 5, ч. 2, с. 39]. По данным С. Токтя, который проанализировал формулярные списки штатных чиновников Гродненской и Минской губерний накануне восстания 1830–1831 гг., абсолютное большинство их – местные уроженцы. В конце 1850-х годов было то же самое. Чиновники-католики в Минской губернии составляли 65,6%, в Гродненской – 79,7%, а выходцы и великорусских губерний занимали ппреимущественно высшие губернские должности [234, с. 14, 15]. По Виленской и Гродненской губерниях сделал подобные выводы Е.Орловский, проанализировавший записку И. Семашко от 10.01.1855 г. В составе старших чиновников здесь были 723 иноверца и только 140 православных (1/6) [165, № 28, с. 223]. Таким образом, судьбы населения двух губерний находились в руках «неправославных» (что отождествлялось с понятием «нерусских»): они воспитывали, учили, судили, лечили, наказывали, опекали, руководили. Покольку основная часть этих чиновников была католиками, то они поддерживали «польский» дух в общественно-политической жизни земель Беларуси.
Надо иметь в виду, что правительство неодинаково относилось к восточным и западным землям Беларуси. В Виленской, Гродненской и Минской губерниях оно опиралось на польский элемент, и поэтому администрация состояла из местных уроженцев. В Витебской и Могилёвской губерниях опорой были православные и приезжие из великорусских губерний. Русификация чиновничества шла не так быстро, как хотелось царскому правительству. Не хватало для этого кадров и финансов. Даже в Могилёвской губернии, которая постепенно русифицировалась с 1772 г., в середине 1840-х годов большая часть чиновников была католиками [221, с. 27]. Во всей Беларуси в 1840-е годы число вызванных управленцев составляло 25–30% от всего чиновничества [73, с. 75].
Этих русских чиновников российский исследователь Плансон условно разделил на две категории: приехавшие из великорусских губерний и местные уроженцы-православные. Обеим он дал характеристику: они видят только исключительно «дела и бумаги» лиц, но не видят их самих и не влияют на них. Приехавшие чиновники обычно оставили своих родных в России и поэтому на новом месте «составили нечто наподобие казачества и имеют в целом такое же влияние на более развитых, чем они, жителей края, как русская армия, занявшая Париж, на его жителей» [172, с. 38]. Местные чиновники-православные происходили из крестьян-униатов, детей униатских священников, детей и внуков русских солдат, поляков, принявших православие ради получения должности, из военных и гражданских чинов, женившихся на «польках». Все они, считает Плансон, «душевно преданы польскому делу» и «значительно больше дорожат взглядами местных неизменных жителей, с которыми они росли, и своих патронов, чем взглядами сменяемых представителей правительства; охраняя интересы первых и угождая им всеми силами, они стремятся только приглянуться правительству, а добившись доверия, используют его во вред и приносят больше вреда русскому делу, чем прежние поляки» [172, с. 39]. Довольно меткую характеристику одному из чиновников Дисенского уезда дал современник М. Шамшура: «Крупный чиновник в русском мундире, но с польско-немецкой душою...» [263, с. 322].
Таким образом, после инкорпорации земель Беларуси русское правительство постепенно занималось установлением здесь общеимперской системы управления и суда, основанной на российском законодательстве. Но при этом временно сохранялось местное право и органы управления и суда. Это приводило к правовой путанице и создавало возможности бюрократической волокиты и злоупотреблений. Кадры администрации формировались из приезжих русских чиновников и в большинстве из местных, русификация которых шла не так быстро, как хотелось царскому правительству.
Подводя итог сказанному, отметим, что политико-правовая идеология российского самодержавия в соответствии с теорией «Москва – третий Рим» оправдывала наделение России функцией объединения всех православных народов под эгидой русского царя, освобождения их от католического гнёта. Из этой теории сформировалась концепция освобождения Западной России от гнёта поляков, литовцев и католической церкви, идеологически оправдывавшая захватническую политику Российской империи. С целью удержания присоединённых территорий самодержавие стремилось русифицировать население белорусских земель. Это нашло своё отражение в земельной, карательной, сословной, административной, образовательной и конфессиональной политике российских властей. Основными средствами осуществления русификации были конфискация, секвестр, колонизация захваченных земель; депортация, ссылка наиболее активных элементов; разжигание сословной вражды крестьян против шляхты; установление общей системы управления и суда с использованием общего законодательства, единого делопроизводства и государственного языка; распространение русской системы образования с преподаванием на русском языке, а также культуры; укрепление государственного вероисповедания и церкви на присоединённых землях, вытеснение или ликвидация иных вероисповеданий. Установление единой системы административно-территориального деления для всей России имело цель разорвать связь между национально-этническим составом населения и административно-территориальным делением и кроить карту так, чтобы обеспечить приток русского элемента на территорию Беларуси. Создание генерал-губернаторств на территории Беларуси говорит о том, что царское правительство стремилось создавать здесь такие органы государственного управления, которые обеспечили бы эффективный «силовой» режим, чего не требовалось в российских губерниях. Однако царизм временно сохранил в Беларуси местное право, органы управления и суда, что объясняется стремлением обеспечить «мягкое», без восстаний и бунтов вхождение присоединённых территорий в состав Российской империи. Политико-правовая идеология российского самодержавия в отношении Беларуси не была однозначной и прямолинейной, зависела от политических обстоятельств и взглядов царствующего монарха и его ближайшего окружения и оказывала большое влияние на общественно-политическую и правовую жизнь Беларуси.

ГЛАВА 2




ПОЛИТИКО-ПРАВОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ
НАЦИОНАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ДВИЖЕНИЙ
В БЕЛАРУСИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА

Во второй главе приведён анализ политико-правовых взглядов филоматов и филаретов, декабристов, Ф. Савича и «Демократического общества», Ш. Конарского и «Содружества польского народа», «Союза литовской молодёжи», представителей белорусской науки, религии, литературы, а также рассмотрены их роль в формировании политико-правовой идеологии в Беларуси в первой половине XIX века и влияние на развитие белорусского национально-освободительного движения.

2.1 Политико-правовые взгляды филоматов и иных представителей политического либерализма

Весомый вклад в зарождение белорусского национально-освободительного движения и развитие либерального направления политико-правовой мысли Беларуси, активно противостоявшего официальной идеологии царизма, внесли студенты Виленского университета, организовавшие ряд тайных обществ и кружков.
Осенью 1817 г. два студента университета, Томаш Зан и Адам Мицкевич основали тайное Общество филоматов (любителей наук), в которое вошли также Юзеф Ежовский, Эразм Палющинский, Онуфрий Петрашкевич и Бруно Сухецкий. Целью объединения была взаимопомощь в углублении образования, творческом совершенствовании, общественная работа на благо отечества. Такое название выбрали не случайно. Общество такого же направления существовало при университете в 1804–1805 годах. В нём состояли студенты и некоторые преподаватели. Общество было легальным и имело целью взаимную помощь в изучении наук. Членом такого же Общества, основанного в 1805–1806 годах, был Иоахим Лелевель, в то время студент, а впоследствии учёный-историк, революционный деятель и любимый студентами профессор Виленского университета. Называлось то общество первоначально Научным, а потом – Филоматическим, по аналогии с известным в истории Филоматическим обществом, действовавшим во Франции накануне и во время Великой Французской революции.
Цели Общества определялись в его уставах. Если в первом уставе, принятом при создании Общества, филоматы декларировали творческое усовершенствование и взаимопомощь в обретении знаний [292, ч. II, т. I, с. 3], то уже в новом, предложенном А. Мицкевичем в 1819 г. «Плане новой организации», они ставили перед собой более широкие задачи. Теперь Общество должно было содействовать «по мере возможности всеобщему просвещению» [292, ч. II, т. I, с. 167] неуклонному укреплению национальных начал, распространению либеральных идей, развитию у сограждан стремления к общественной деятельности, формированию общественного мнения [292, ч. II, т. I, с. 260]. Через просвещение филоматы намеревались готовить общество к борьбе за освобождение отечества от царского самодержавия, о чём в уставе прямо не говорилось.
Несмотря на конспиративность объединения, филоматы в своей деятельности не замыкались в его рамках. Поставив перед собой задачу просвещения народа, они стремились сотрудничать с другими оппозиционными правительству организациями. С этой целью они связываются с шубравцами, масонами, с виленским отделением польского Патриотического общества, но никому не позволяют вмешиваться в свои дела. Как свидетельствуют факты, филоматы налаживали контакты с декабристскими организациями, вели переговоры по этому поводу с их представителем, Александром Бестужевым во время его приезда в Вильно.
Для осуществления цели просвещения народа филоматы стремились создавать по своему образу более представительные организации, беря руководство ими в свои руки. Томаш Зан организовал легальное Общество «лучистых», преобразованное впоследствии в тайное Общество филаретов (сторонников моральной чистоты). В новое объединение зачислили только наиболее надёжных «лучистых».
Томаш Зан, являясь главой Общества филаретов, разработал устав организации, состоявший из 72 статей. Эти статьи в изложении Зана для следственной комиссии содержат нравственно-воспитательные правила, в них не видно политических требований. Если они и были, то Зан, разумеется, предпочёл умолчать о них по вполне понятной причине. Политические требования в уставе филаретов могли быть изложены лишь в завуалированной форме, так как это Общество с его шестью отраслями являлось низшим, подготовительным звеном, члены которого ещё не были посвящены в политические цели.
В связи с тем, что другой устав не был обнаружен, были сделаны выводы о том, что Общество филоматов не преследовало политических и особенно революционных целей. Так, польский историк Г. Мосцицкий считает, что деятельность филоматов была «искусственно преувеличена шумом, поднятым правительством».
На самом же деле в виленском тайном Обществе, особенно в его высшем звене – у филоматов, руководивших филаретами, кипела бурная политическая жизнь, разрабатывались революционные планы. Отголоски этой жизни дошли до нас в протокольной записи речей и рефератов, произносимых и обсуждаемых на тайных собраниях руководителей Общества, а также в переписке филоматов, относящейся к описываемому периоду (документы, не попавшие в руки властей, хранились частью в семье филомата Онуфрия Петрашкевича, частью – у друзей филоматов. В 1913–1934 годах они были изданы Польской Академией наук и составили семь томов). Это мало исследованное, но весьма ценное наследие содержит сведения о политических и социальных взглядах филоматов. Самой отличительной чертой программных установок филоматов является требование широких социальных преобразований и, прежде всего, немедленной ликвидации крепостничества. «Не могут ни просвещённые страны, ни земледельцы двигаться быстрым шагом вперёд, – писал в своём трактате Ян Чечот, – пока не будет уничтожено позорнейшее, многими веками и предрассудками укоренённое препятствие – неволя крестьян, такая противоестественная праву, здравому рассудку так приводящая в стыд людские сердца» [292, ч. II, т. III, с. 143].
Многие филоматы считали, что нельзя откладывать освобождение крестьян, необходимо приступать к этому в ближайшее время и что члены Общества должны показывать в этом личный пример. В этом просматривается аналогия с действиями некоторых русских дворянских революционеров, таких как Якушкин и др. В 1821 году, когда филоматами обсуждался проект нового устава Общества, Рукевич с одобрения товарищей требовал внести в устав специальный пункт о том, что каждый член Общества, имеющий крепостных крестьян, «в течение шести лет по овладении имением научит молодых крестьян читать и писать, начиная от лучших и почтенных хозяев, и освободит их от крепостной зависимости» [292, ч. II, т. III, с. 92]. Неизвестно, было ли принято это требование, но важно уже то, что оно выдвигалось и ставилось на обсуждение.
Наряду с требованием ликвидации крепостничества филоматы ставили своей задачей борьбу за свержение царского самодержавия и возрождение независимой Речи Посполитой.
Мировоззрение филоматов складывалось под воздействием Просвещения, питавшего интеллектуальную жизнь Беларуси и Литвы в первые десятилетия XIX в. Обращаясь к кардинальным идеям в творчестве К.А. Гельвеция, М.А. Вольтера, Ж.Л. Даламбера, Ж.-Ж. Руссо, Ж.А. Кондорсе, С.Т. Сташица, Г. Коллонтая, польских якобинцев, русских просветителей, к трудам французских историков Ф.П. Гизо, Ф.О. Минье, О. Тьерри, а также польского учёного-революционера И. Лелевеля, сочинениям других известных авторов, студенты-филоматы анализировали понятия «государство», «гражданин», формы правления (монархия, олигархия, республика, народовластие). Они мечтали об идеальном государстве, верили в его возможность и необходимость в будущем. Размышляя над бедственным положением белорусского крепостного крестьянства, подавленного и униженного феодальной монархией, А. Мицкевич, Я. Чечот, О. Петрашкевич и другие филоматы стремились найти теоретическое обоснование требованию уничтожить крепостничество и самодержавно-монархический режим, представить его как всеобщее требование [143, с. 37–38].
Первым шагом на пути к будущему считалось свержение деспотизма. Этот акт должен привести к установлению равенства. Как и у просветителей, вопрос о равенстве ставился прежде всего в политическом смысле. Деспотизм как форма государственного устройства, где неравенство достигает высшего предела, не только подвергался самой суровой критике, но и полностью отвергался. Подчёркивалось, что он оказывает отрицательное воздействие на все стороны жизни людей. Студенты-филоматы К. Пясецкий, С. Козакевич, а также Ф. Савич определяли деспотизм как феномен, обладающий постоянными свойствами, всегда и везде означающий предельную концентрацию власти, исключающую даже для отдельных граждан из числа высших классов, возможность участия в политической власти, к тому же он налагает запрет на публичное обсуждение вопросов, касающихся всего общества [143, с. 46].
Отношение к деспотическому общественному и государственному устройству в известной мере складывалось под влиянием теоретико-правовой литературы XVIII в. Значительное внимание уделялось показу негативного воздействия деспотического государства на нравственный облик человека, подчёркивалось, что народ не может быть счастлив в стране, где власть сознательно насаждает пороки, излишества, культивирует бездеятельность, эгоизм.
Поддерживая стремление народов к достижению политической и национальной независимости, к свержению всех форм деспотизма, филоматы выступали против политики «Священного союза», попыток официальной идеологии представить верховную власть феодально-абсолютистского государства как единственный источник наивысшего блага народов. Они решительно отстаивали идею о необходимости «вырвать власть из рук деспотов», понимая при этом, что силы международной реакции в лице «Священного союза» – серьёзное препятствие для освободительных движений.
В этой связи разоблачались концепции, с помощью которых правящие круги стремились завуалировать реакционную сущность монархических феодальных режимов. Критиковалось как ошибочное, ничем не оправданное противопоставление верховной власти монарха, якобы концентрирующий в себе принцип наивысшего добра, власти исполнительной – чиновничьему аппарату как носителю зла. А это означало, что борьбу против деспотизма нельзя сводить лишь к выступлениям против исполнительной и судебной власти и ограничивать критикой своеволия и лихоимства чиновников. Эти выводы свидетельствуют о том, что участники освободительного движения видели зависимость форм освободительной борьбы от конкретных социально-политических и экономических условий.
В этот период формулируется положение, согласно которому избавление от деспотизма и введение «конституционного порядка» предполагает наличие в обществе определённого уровня просвещённости. Но так как не каждый народ «подготовлен к конституционному правлению» [292, ч. II, т. 3, с. 360], то необходимо подготовить его. Речь шла об идеологической подготовке к революции в странах отсталых, где не сформировались ещё политические партии, не завершилась поляризация сил в обществе [143, с. 47–48].
Среди филоматов утвердилось мнение, что конституционная форма правления является выражением всеобщей воли, а граждане в нравственно-политическом отношении должны отвечать определённым требованиям. Поэтому был сделан вывод о различной степени социально-политической зрелости того или иного народа. Филоматы, рассуждая о движущих силах, готовых к переустройству общества, исходили из того, что самый многочисленный участник движения – белорусская шляхта – ещё не созрел не только для политического действия, но и для присущего поднимающейся буржуазии политического мышления. Они считали, что изменить предстоит не только общественное сознание, но все стороны жизни, в том числе и экономическую. Предлагалось освободить крестьян, улучшить их материальное положение, пробудить предпринимательскую инициативу, содействовать политическому и гражданскому развитию; осуществить некоторые эффективные меры по созданию благоприятных условий жизни той части населения, которая останется в сельском хозяйстве, вложить часть капиталов в промышленные акции; сделать благо народа, а не правительства руководящим принципом деятельности политиков; поставить заслон на пути злоупотреблений, воздействовать на ход выборов в сеймики, распределение мест в армии и администрации, способствовать развитию местных промыслов и просвещению масс; добиваться строгого выполнения каждым членом общества своих обязанностей, требовать от него действий во имя общего блага, что будет способствовать развитию духа гражданственности, который невозможен при деспотическом правлении [292, ч. II, т. III, с. 362].
Однако даже лучшие представители общественно-политической мысли Беларуси (А. Мицкевич, Я. Чечот, Т. Зан, Ф. Савич) испытывали исключительные трудности в разработке позитивной программы общественного устройства. Характерные черты общества будущего воспроизводились по аналогии, от противного и включали в себя просвещение, свободу, равенство, принципы естественного права. Исследователи справедливо указывают на абстрактность данного идеала.
Светлое будущее – это, прежде всего, новый человек, не только более мудрый, но и лучший с точки зрения принятых ценностей. Гармоничное развитие природы человека и гражданина, приспособление их к потребностям местного управления – вот те исходные моменты, которые должны регулировать человеческие отношения в будущем, стать преградой на пути деспотизма. Просветительская иллюзия относительно решающей роли правовой надстройки особенно чётко выражена в положении, согласно которому знание законов в итоге служит гарантией защиты от деспотизма. Знание принципов естественного права выступает, таким образом, как первичное по отношению к форме государства. Утверждалось, например, что конституционная форма правления сама по себе не может означать блага для народа. Она будет действенной лишь при условии развитого правосознания членов общества [292, ч. II, т. III, с. 360). Для идеологов освободительного движения первичен естественный закон природы: люди должны жить в условиях свободы и равенства. Осознание закона – прав человека они понимают как естественно-природную закономерность, которую люди не должны нарушать. Чем в больших масштабах она существует, тем больше возможностей противостоять силе, преступающей закон, то есть своеволию (деспотизму) как противоречащему природной сущности началу [143, с. 49–50].
В качестве теоретической аргументации филоматами была использована концепция «естественного права», с позиций которой они выступали против деспотизма, неравенства и других общественных установлений, оказавших пагубное влияние на нравственный облик отдельной личности и общества в целом. Филоматы ставили перед собой задачу: найти «безопасное средство», способное уничтожить это влияние, орудиями которого были, по их мнению, современное государство и право.
Филоматы призывали «совершенствовать» общество на основе принципов «естественного права», которое обеспечило бы гарантии равенства всех членов общества, соблюдения условий, содействующих выравниванию, отождествлению интересов, направленных к единой цели.
Утверждение добродетели, с точки зрения филоматов, непосредственно зависит от определённой политической формы. Там, где существует плохое «правление, не может быть хороших граждан». Моральное зло кроется в самом обществе. Наилучшее правление там, где благо народа зависит не от воли, капризов и намерений одного, а от пожеланий общественности [292, cz. II, t. III, s. 368]. Выступая против деспотизма, филоматы высказывались за конституцию и представительное правление. Массы должны через просвещение осознать выгоды конституционного правления и вредность деспотизма. «Народ нужно просветить до такой степени, – писал филомат К. Пясецкий, – чтобы он понял преимущества конституционного правления и вредность деспотизма» [292, cz. II, t. III, s. 369].
Зло феодального общества в том, что часть его членов была исключена из-под опеки права и не могла влиять на течение дел. Филоматы считали, что предварительным условием общественного блага должно быть уничтожение крепостного права, свержение самодержавия и установления на территории Великого княжества Литовского конституционной монархии с избираемыми народом представительными органами власти.
Филоматы критиковали праздную, апатичную владетельную шляхту за эгоизм и корыстолюбие, а главное за равнодушие в деле «всеобщего блага», за её нежелание отказаться от сословных и имущественных привилегий и тем самым содействовать установлению гуманных отношений.
Призывы к шляхте проникнуться гуманистическими идеалами – свидетельство утопичности социальной программы филоматов, что в свою очередь было следствием переоценки ими роли шляхты в жизни общества. Борясь за свободу, филоматы выражали также сочувствие к судьбе белорусского народа.
По своему социальному положению филоматы были наиболее близки к крестьянам. Поэтому вполне объяснима близость филоматов к народным обычаям и культуре. Свою связь с белорусским народом подчёркивали и сами филоматы. «Отечество в нашем понимании – писал Ежовский – было ничем иным, как землёй, на которой родились, землёй, которая связывала нас с родными, друзьями, общим языком, обычаями, законами, привычками» [345, s. 11].
Идея «народности» филоматов исходит из их суждения о классовом мире, о солидарности классов в борьбе за национальную независимость [292, cz. II, t. II, s. 318]. Для них нет возврата к патриархальным отношениям, они стремились к освобождению и просвещению народа. Поскольку простой народ – это составная часть единого социального организма, постольку существование нации, воскрешение её самостоятельности должно исключить между панами и крестьянами борьбу. Но эта критика отнюдь не исключала критики магнатов и эгоизма высших слоёв общества, однако она была в основном этической.
Здесь следует искать и «выходы» к решению проблемы о роли сословий в будущей освободительной борьбе. Отрицание роли магнатов выступает как отправной пункт. Только «молодёжь среднего класса, то есть не магнаты, всегда наиболее деятельна, в её среде больше всего талантов, из неё впоследствии выходят люди наиболее полезные для общества» [292, cz. II, t. I, s. 261].
Отрицая будущее за магнатами, филоматы выдвинули идею о среднем классе, который способен возродить общество. Но в их понимании средний класс – это не третье сословие в эпоху французской революции, а класс, который связан с беднейшей шляхтой [292, cz. II, t. II, s. 252]. Филоматы не отводили какого-либо значительного места крестьянству в историческом процессе борьбы за преобразование общества. Они считали, что крестьянство из-за темноты и невежества не может играть активную роль в борьбе за свободу. Пробудить его может только шляхта.
В целом филоматы были оторваны от народных масс, они не верили в их силу, что проявилось в слабости их политической программы. Они верили в возможность нравственного перерождения привилегированных классов, стремились убедить богатых в необходимости уделять из своих расходов суммы на пользу всего общества, ибо только тот может почитаться человеком, кто живёт для счастья других.
В литературе остаётся невыясненным, какой позиции придерживались филоматы в вопросе о восстановлении прежних границ Речи Посполитой. В имеющихся в научном обороте документах этот вопрос не получил отражения. Это даёт основание предполагать, что филоматы, как и большинство шляхетских революционеров, не считали его главным. В условиях противостояния польского патриотизма и русского шовинизма филоматы ставили акцент не на территориальном вопросе, а на вопросе социально-экономических преобразований. Имеется важное свидетельство Адама Мицкевича, позволяющее судить о его отношении к территориальному вопросу, а также и об отношении к нему других деятелей освободительного движения – польских литераторов. Читая курс лекций о славянских литературах в Париже в 1842 г., Мицкевич специально останавливался на вдохновляющей роли литературы и польской поэзии XIX в. Особое внимание он уделял разбору песни поэта Выбицкого, пользовавшейся большой популярностью. В песне поэт, призывая легионеров, двигавшихся из Италии и Франции на освобождение своей родины, говорил, что Вислу мы пройдём и Варту. В этом месте Мицкевич специально обращал внимание своих слушателей на то, что в этих песнях нет упоминания ни о Немане, ни о Днепре, ни о том, что они должны принадлежать Польше. Заметив, что многие польские политики призывали к завоеванию старых восточных границ Польши, Мицкевич ещё раз подчёркивал, что польские поэты «не разделяли иллюзий политиков» [139, т. 4, с. 373, 374]. Приведённая цитата показывает, что и сам Мицкевич не разделял этих иллюзий. А ведь он был одним из самых авторитетных руководителей Общества филоматов [160, с. 173].
Филоматы боролись за те же гуманистические идеалы, что и русские дворянские революционеры. Они верили, что «право силы» должно уступить место «силе права». Об этом свидетельствует «Песня филаретов», написанная А. Мицкевичем в 1820 г.: «Вон там юристы сели. Ты им бокал поставь: сегодня – право силы, а завтра – сила прав» [141, с. 26]. В изложении проблем права филоматы находились под влиянием идей И. Стройновского.
Иероним Стройновский (1752–1816), профессор кафедры естественного права Главной школы Великого княжества Литовского был наиболее видным представителем физиократизма того времени. Физиократизм (доктрина экономистов-философов) получил широкое распространение в Беларуси в последней трети XVIII в. вместе с идеологией европейских (прежде всего французских) просветителей.
В своём исследовании «Наука естественного и политического права, политической экономии и права народов» (1785) И. Стройновский придерживался распространённой в век Просвещения теории договорного происхождения государства, которая давала теоретическую основу для реформирования существующего политического строя.
Основой социологической концепции физиократов было учение о естественном праве и естественном порядке. Последний рассматривался учёными как единство физического и нравственного порядка. Они считали, что как физические законы не могут быть заменены по воле людей, так и законы общества, из них возникающие, являются независимыми от воли человека. Однако как первые, так и вторые должны познаваться людьми с целью совершенствования общественной жизни.
Главными условиями реформирования общества физиократы считали введение законов, основанных на естественном праве и обеспечение высокого уровня образованности граждан. Причём, по их мысли, между уровнем законодательства страны и образованностью населения есть прямая связь. Чем более образован народ, подчёркивали физиократы, тем более совершенными являются его законы.
К естественным правам И. Стройновский и другие теоретики физиократизма относили право на жизнь, право на приобретение и пользование земными благами. Они подчёркивали, что именно из естественных прав возникают социальные права граждан, и прежде всего право на личную свободу, право на взаимную помощь и право на частную собственность.
Программа социально-экономических и в определённой степени политических реформ физиократов включала также ликвидацию крепостной зависимости крестьян и отмену сословных привилегий.
Политическим требованием программы было введение в стране конституционной монархии, способной положить конец своевластию магнатов [28, с. 96–97].
В 1805, 1806 и 1807 годах появляются разные проекты возрождения политической самостоятельности Великого княжества Литовского. Особую актуальность этот вопрос получил накануне войны 1812 г., после создания Наполеоном в 1807 г. Герцогства Варшавского. В 1811 г. известный государственный деятель и композитор Михаил Клеофас Огинский (1765–1833), отражая настроения определённых кругов шляхты, подал Александру I проект создания на белорусских и украинских землях Великого княжества Литовского со столицей в Вильно в составе Гродненской, Виленской, Минской, Витебской, Могилёвской, Киевской, Подольской, Волынской губерний, а также Белостокской области и Тернопольского округа. Оно должно было входить в состав Российской империи на правах автономии. Однако император под давлением историка Карамзина, своих приближённых Строганова и Новосильцева, советника М. Сперанского, государственного секретаря Шишкова отклонил этот проект, что характеризует политико-правовую идеологию самодержавия по вопросу автономии Беларуси в составе России.
Значительное влияние на формирование исторического самосознания белорусской студенческой молодёжи оказали работы и преподавательская деятельность одного из крупнейших специалистов по историческим и юридическим проблемам, связанным с прошлым белорусско-литовского государства и права, Игната Николаевича Даниловича (1787–1843).
Он происходил из семьи белорусского униатского священника. Образование получил в Белостокской гимназии и на юридическом факультете Виленского университета. С 1814 г. он занимал в университете сначала должность доцента, затем профессора литовского права, которое действовало на территории Беларуси до 1840 г.
В 1821 г. Данилович вошёл в состав комиссии, которая занялась подготовкой к изданию Статута Великого княжества Литовского, поисками его печатных и рукописных экземпляров. Результаты своей работы он изложил в статье «Библиографическое описание известных нам рукописных и печатных экземпляров литовского Статута» («Виленский дневник», 1823). В комиссии И. Данилович вместе с И. Лелевелем высказывался за издание Статутов Великого княжества Литовского в трёх отдельных редакциях 1529, 1566 и 1588 годов с добавлением к ним всех великокняжеских законов и привилеев. Реализовать этот план не удалось. Помешало раскрытие полицией тайного студенческого Общества филоматов. После процесса филоматов И. Данилович, которого обвинили в воздействии на студенческое движение, был уволен с работы и вынужден был покинуть Вильно. В 1825–1829 годах И. Данилович работал профессором Харьковского университета. В 1830–1835 годах он был в Петербурге в комиссии М.М.Сперанского, которая готовила Свод местных законов для западных губерний. В 1835–1842 годах И. Данилович преподавал право в Киевском и Московском университетах.
Основным предметом исследований И. Даниловича было белорусское право. Он впервые описал все рукописные и печатные экземпляры Литовского Статута, подготовил первое научное издание Статута 1529 года, которое было опубликовано в 1841 году. Данилович готовил к печати Статут 1529 года не только чтобы спасти этот памятник белорусского права от утраты и забвения, но и для того чтобы доказать, что Литва XVI века руководствовалась белорусскими законами и обычаями.
В труде «Исторический обзор литовского законодательства» (1837) И. Данилович дал характеристику исторического развития права в Беларуси, первый попытался определить его источники и связь с древнерусским и западноевропейским законодательством, доказывал самобытный характер белорусского права.
И. Данилович был сторонником возрождения независимого белорусско-литовского государства, языка Литовских Статутов. Он высказал также идею о единстве права славянских народов, что позднее было подтверждено исследованиями других славянских историков. Его политико-правовые взгляды относятся к либеральному направлению политико-правовой мысли Беларуси.
Идейно близок И. Даниловичу был его современник, уроженец Лидского повета, выпускник Виленского университета, военный инженер Теодор Нарбут (1784–1864). После выхода в отставку в 1812 г. он начал заниматься исследованием истории Великого княжества Литовского. Т. Нарбут написал «Древнюю историю литовского народа» в девяти томах, в которой изложены исторические события до 1569 г. Исследователь связывал с Люблинской унией ликвидацию Великого княжества Литовского как суверенного государства и окончательное присоединение его к Польской Короне. Времена Великого княжества Литовского, особенно XVI в. Т. Нарбут считал «золотым веком» белорусской истории. Он отрицательно относился к политике польских феодалов в отношении к Литовскому княжеству, вообще неприязненно относился как к Польше, так и к России. Т. Нарбут не употреблял этноним «белорусы», а называл белорусский народ «литвинами». Большой интерес представляет книга Т. Нарбута «Памятники Литовских событий как источники сведений по истории, дипломатии, географии», в которой помещены интересные сведения о летописных источниках и хрониках, например, «Хрониках Быховца», грамотах, Судебнике 1468 г., Статуте 1529 г.
Заслугой И. Даниловича, Т. Нарбута и некоторых других представителей либерального направления политико-правовой мысли Беларуси было то, что они собрали и сделали достоянием общественности ряд фактов государственно-правовой истории Беларуси, положили начало формированию нового, патриотического направления в историографии истории государства и права Беларуси, стремились доказать необоснованность польской концепции истории Великого княжества Литовского как составной части польской истории.
О состоянии политико-правовой мысли в Беларуси в первой половине XIX в. интересный материал дают труды Флориана Бохвица (1799–1856). Он закончил юридический факультет Киевского университета. Работал адвокатом в Новогрудке. Женившись на П. Маевской, сестре матери А. Мицкевича, переселился в фольварк Васьковцы, где и проживал до конца своей жизни. Адвокатская практика ему не нравилась, и он всё свободное время посвящал философским и религиозно-моральным рассуждениям, пробовал себя на литературной ниве. В 1838 г. он анонимно издал свою первую книгу «Форма моего мышления». Это произведение было благосклонно встречено критикой, и в следующем году Ф. Бохвиц переиздал её, но уже под своим именем. В 1838–1841 годах вышла его книга «Сущность моей мысли» в двух частях [297, 298], в 1842 г. – «Основы моих мыслей и чувств», в 1847 г. – «Мысли о воспитании человека».
Много внимания уделял Ф. Бохвиц освещению проблемы взаимоотношений между людьми. Юрист по образованию, он особенно детально рассматривал вопросы правового регулирования этих отношений. Возникновение права он связывал с необходимостью регулирования отношений с другими семьями и народами, а также с потребностью обеспечения неприкосновенности личности и собственности. В духе некоторых французских просветителей он восхвалял честно приобретённую частную собственность. «Человек, – писал Ф. Бохвиц, – имеет право трудиться для приобретения добродетельными способами всего того, что необходимо для поддержания его существования, а то, что стоило ему труда в приобретении, справедливо является его собственностью» [298, s. 39]. По своему содержанию это было отстаивание требования свободного предпринимательства, осуществление которого содействовало бы развитию капиталистических элементов в сельском хозяйстве. Естественное право понималось им как антифеодальное.
Ф. Бохвиц, являясь сторонником освобождения крестьян и наделения их землёй, фактически выступает за утверждение буржуазных форм собственности, осуждая чрезмерное имущественное неравенство. «Человек, – говорил он, – может иметь лишь такое количество материальной собственности, которое служит удовлетворению земных потребностей тела» [298, s. 46]. Вместе с тем он критиковал тех, кто отрицал частную собственность и требовал её равного раздела. В целом суждения философа о собственности свидетельствуют об их антифеодальной направленности. Они были выражением веры в возможность покончить с нуждой и голодом путём расширения круга собственников.
Анализ трудов Ф. Бохвица даёт основания сделать вывод о принадлежности его политико-правовых взглядов к либеральному направлению политико-правовой мысли Беларуси. Он не состоял ни в каких тайных обществах революционно-демократического направления, не высказывал радикальных политико-правовых идей, более того, критиковал идею уравнительного раздела собственности. Он был сторонником конституционного порядка, однако прямо не высказывался, какой придерживался формы государственного правления. На основе анализа политико-правовых взглядов Ф. Бохвица можно сделать предположение, что он предпочитал конституционную монархию, поскольку сторонниками республики были мыслители и политические деятели более радикальных политико-правовых взглядов.

2.2 Политико-правовые взгляды Адама Мицкевича
как одного из вдохновителей белорусского национально-освободительного движения

Всю жизнь Адам Мицкевич (1798–1855) посвятил служению своему народу, борьбе за его освобождение от социального и национального гнёта. Его общественно-политические взгляды развивались от дворянской революционности в направлении революционного демократизма.
С самого начала своего творческого пути Мицкевич принимал непосредственное участие в национально-освободительном движении, оказывал большое воздействие на его развитие как своими поэтическими произведениями, так и практической организационной деятельностью в обществах виленской молодёжи.
В своих произведениях поэт прославляет любовь к родине, к своему народу, создаёт образы героев, которые сражаются за независимость своей отчизны. Для Мицкевича идея борьбы против порабощения имела первостепенное значение. В балладе «Свитязь» и других произведениях он прославляет национальную независимость народов, призывает народы к объединению своих сил в борьбе за свободу и справедливость. В «Оде к молодости» поэт призывает передовые силы на насилие отвечать насилием.
Идеи, высказанные в патриотических произведениях Мицкевича, лежали в основе деятельности тайных организаций виленской молодёжи. Сам поэт стремился придать им массовый политический характер, стремился объединить прогрессивную молодёжь всей Беларуси и Польши для борьбы с угнетателями. Под непосредственным влиянием Мицкевича и его произведений тайные организации ставили задачу охватить своей деятельностью не только территорию Беларуси и Польши, но и установить связи с тайными организациями в странах Европы.
Проводя активную политическую деятельность на территории Беларуси, члены польских тайных организаций непосредственно столкнулись с организациями декабристов. Мицкевич понимал, что русские и польские революционеры должны готовиться к совместному выступлению против общего врага – царского самодержавия. Отклоняя националистические стремления польской шляхты на белорусские, литовские и украинские земли, поэт стремился установить с декабристами конспиративные связи, чтобы совместно готовиться к революции. Но для этого надо было иметь конкретные данные экономического, политического и военного характера. Филоматы были хорошо проинформированы о жизни и событиях, происходивших в Украине, в Петербурге и в других регионах Российской империи.
Стремление Мицкевича совместно с русскими тайными организациями бороться против царизма свидетельствует о том, что он был свободен от шляхетского национализма, чего нельзя сказать о многих деятелях польского национально-освободительного движения. Мицкевич понимал, что задачи и перспективы развития польского национально-освободительного движения необходимо соединять с задачами революционного движения в России и в других странах.
Поражение восстания декабристов заставило Мицкевича задуматься над путями национально-освободительной борьбы польского народа. Выводы, сделанные поэтом, вынудили его иначе, чем раньше, подойти к проблеме о целях и задачах национально-освободительного движения, о его движущих силах и средствах борьбы. Решение этих вопросов находим в «Конраде Валленроде». Измене польских помещиков, их соглашательской политике с царизмом Мицкевич противопоставляет в поэме самоотверженного борца за интересы народа.
Сущность трагедии главного героя заключалась в одиночестве, оторванности от масс. Вместе с тем его героизм и самопожертвование ради свободы родины выражали патриотизм. Однако патриотизм не исключает уважения к другим народам. И Конрад не немцев ненавидит в крестоносцах, а только захватчиков. Вражда и ненависть между народами в поэме рассматриваются как неестественное, чуждое человеческой природе. Мицкевич подчёркивает, что истинный патриотизм всегда соединяется с интернационализмом.
Гарантию завоевания национальной независимости Мицкевич видел в вовлечении крестьянства и других слоёв общества в национально-освободительное движение. Однако эта проблема была поставлена только в общей форме. Мицкевич не указывал конкретных методов и средств, которые могли бы мобилизовать народные массы на борьбу. Несмотря на это, подход к пониманию роли народных масс в национально-освободительном движении стал значительным шагом в развитии общественно-политических взглядов Мицкевича.
Осмысление Мицкевичем поражения декабристов оказало влияние на его отношение к перспективам польского шляхетского освободительного движения накануне восстания 1830 г. Оно показало поэту, что дворянские революционеры не могут повести за собой народные массы. В то же время он ясно понимал, что от борьбы отказываться нельзя, но для того, чтобы свергнуть царизм, нужна значительно более серьёзная сила. Отсутствие революционной ситуации в Восточной Европе было очевидным для поэта. Вот почему с первых дней польского восстания Мицкевич не имел никаких иллюзий относительно его перспектив и шансов на успех. В этом отношении достаточно показателен смысл стихотворения «Матери-польке», написанного летом 1830 г., ещё до начала восстания. В нём нет призыва к неотложному революционному выступлению, а только указывается на огромное неравенство сил между польскими повстанцами и царскими войсками.
«Мы можем считать установленным, – пишет Б.Ф. Стахеев, – что шляхетскую революционность, перспективы шляхетского восстания Мицкевич оценивал в 1830-1831 годах трезво, подходил к ним критически» [216, т. 8, c. 236].
Под непосредственным впечатлением польского восстания 1830–1831 годов Мицкевич написал третью часть «Дедов». Анализ идейного содержания этого произведения свидетельствует о том, что А. Мицкевич видел перспективу развития польского национально-освободительного движения в опоре на народные массы, на революционное движение других народов, в установлении тесного революционного союза с этими народами, и прежде всего союза с русским народом, с русским революционным движением.
Руководствуясь этими взглядами, Мицкевич, начиная с письма к Лелевелю от 23 марта 1832 г., «Книг польского народа и польского пилигримства» и кончая статьями в газете «Польский пилигрим», ищет средства и методы, которые способны поднять польское освободительное движение на уровень всенародного. И пусть в этих поисках мыслитель иногда был непоследователен, но убеждение продолжать революционную борьбу против европейского деспотизма остаётся неизменным и проходит лейтмотивом через всю публицистику 30-х годов.
Польские демократы ещё не имели отчётливой положительной программы. Будучи решительно враждебны феодальному строю, они стремились восстановить Речь Посполитую как государство, в котором не будет места угнетению народных масс. Впервые столкнувшись в эмиграции с развитым капиталистическим обществом Западной Европы, Мицкевич и его единомышленники решительно осудили капиталистический строй, отказались взять его за образец. Основой демократической программы национального освобождения Польши стала идея всенародного восстания, обращённого не только против царизма, но и против его союзников – реакционных правительств Европы [139, т. 5, с. 10].
Борьба Мицкевича за всенародный характер польского национально-освободительного движения наткнулась на сильное сопротивление консервативных кругов польской эмиграции. Против идеологии польских консерваторов, против антинародной стратегии и тактики в национально-освободительном движении мыслитель выступал на страницах «Польского пилигрима».
Планам завоевания национальной независимости, которые консервативные круги эмиграции сделали на закулисных переговорах с европейскими правительствами, Мицкевич противопоставлял идею международной революции, надежду на быстрый конфликт между правительствами и господствующими классами, с одной стороны, и народными массами, с другой. Решающей силой европейской революции он считал народные массы.
Союзника польского народа поэт видел, прежде всего, в русском народе и его революционном движении. Чувство дружбы к русскому народу, идеи революционного союза двух народов в борьбе против самодержавия он высказал в своём «Воззвании к русским», написанном в 1832 г.: « постоянная война всегда была неизбежной для деспотов ваших, для удержания их власти. Россияне не могли долго быть слепым оружием деспотизма, потому что они помнят о давней славянской вольности, имеют чувства благородства и чести» [326, t. 6, s. 165].
В «Книгах народа польского и польского пилигримства» А. Мицкевич призывает европейские народы к солидарности, к революционному союзу в борьбе против европейских кабинетов, против захватнических войн. Земля, недра, моря, порты должны принадлежать свободным народам, подчёркивает Мицкевич, которым нет никакой потребности вести войны за передел границ, захватывать чужие территории. «Разве же спорит литовец с поляком, – спрашивает он, – за границу по Неману, и за Гродно, и за Белосток? Поэтому и говорю вам (эмиграции), что и француз, и немец, и москаль должны быть в тех отношениях, как поляк и литовец» [326, t. 6, s. 49].
В статье «Наши братья в Швейцарии», посвящённой походу группы Обнорского в Германию для участия в революции, Мицкевич писал: «Они на деле осуществили одну из статей будущего европейского законодательства: взаимопомощь в борьбе за свободу» [326, t. 6, s. 120].
Признавая большую роль народных масс в национально-освободительном движении, поэт в то же время находил место в будущем общественном устройстве для представителей господствующих классов. В воззвании «К галицийским друзьям» он заявляет: «Князь, граф, крестьянин и еврей в равной мере нам необходимы, каждого из них надо переделать в поляка» [326, t. 6, s. 184]. Он верил, что сила патриотической и религиозной проповеди вынудит имущие классы отказаться от своих классовых привилегий. В том же воззвании поэт обращается к шляхте с призывом улучшить материальное положение крестьян. Угнетение крестьян происходит потому, что « у граждан руки связаны правительством, и они не могут улучшить и изменить закон страны, сами отягощённые налогами, они вынуждены угнетать подданных» [326, t. 6, s. 183].
Противоречия во взглядах Мицкевича коренятся в противоречивом характере польского национально-освободительного движения первой половины XIX в.
В «Лекциях по истории славянских литератур» Мицкевич пропагандировал идею революционного единства народов. В них он стремился обосновать мысль, что славянские народы, как и другие европейские нации, имеют право на самостоятельность национального существования. Отметив заслуги славянства в прошлом, поэт предсказывал ту важную роль, которую сыграют славянские народы в будущем.
С первых дней европейских революций 1848 г. поэт развернул активную деятельность, направленную на практическое претворение в жизнь лозунга о революционном союзе народов. Он понимал, что за освобождение Польши, Италии и других стран Европы нужно бороться, и он начал организацию польского легиона в Италии.
Стратегический план Мицкевича учитывал общность задач и единство интересов революционной Италии и революционной Польши, но не ограничивался польско-итальянским союзом. Его план был направлен на расширение союза, на втягивание в него венгров, чехов, словаков, хорватов, словенцев и др.
Польский легион совместно с революционными силами Италии должен был нанести удар австрийской монархии и тем самым оказать помощь Итальянской революции, объединиться с солдатами-славянами в великую общеславянскую армию и двинуться вглубь Австрии, усиливая размах революционного и национально-освободительного движения угнетённых народов, и, опираясь на это движение, собрать большие силы, чтобы сражаться за освобождение и объединение Польши. «Имею намерение идти, – писал Мицкевич 2 апреля 1848 г., – на Флоренцию, Милан, Чехию и на Краков» [326, t. 16, s. 186].
Этот план встретил сопротивление со стороны консервативных кругов польской эмиграции и европейской реакции и не был осуществлён.
Идейно-политическая платформа легиона изложена Мицкевичем в «Политическом символе Польши» [326, t. 12, s. 7–8]. В этом документе Мицкевич высказал свои революционно-демократические позиции по основным вопросам национально-освободительного движения. Будущая Польша, за которую обязан сражаться легион, должна быть свободным и независимым демократическим государством, где будет свободное избирательное право, выборность органов государственной власти. Поэт провозглашает свободу вероисповедания, свободу слова, печати, равенство женщин с мужчинами, граждан перед законом и властями. Верный своим интернационалистическим взглядам, чуждый национальной ограниченности, Мицкевич особенно подчёркивал необходимость установления равноправия наций и национальных меньшинств в будущей Польше.
Программа завоевания национальной независимости польским народом, выработанная Мицкевичем в «Политическом символе Польши», развивалась и конкретизировалась на опыте европейских революций 1848–1849 годов. В статьях Мицкевича, опубликованных в международной демократической газете «Трибуна народов», вопрос национальных взаимоотношений рассматривается с точки зрения развития национально-освободительного движения угнетённых народов не только в рамках будущего Польши, но и в общеевропейском масштабе. Поэт особое внимание обращал на преодоление в ходе революции национальных разладов. «Бему удалось уже объединить под своими флагами, – писал он в «Воззвании к венграм», – мадьяр со славянами и румынами, и это предвещает вашему восстанию великую судьбу» [139, т. 5, с. 151].
«Пробуждение национальностей, – писал Мицкевич, – явление новое. Государство, которое первым признало бы чрезвычайную важность этого явления и приняло его за основу своей политики, стало бы центром современной Европы, оно открыло бы новую эру» [139, т. 5, с. 209].
Существующие государства, по мнению Мицкевича, не могут принять такую политику: они не могут признать равноправия и свободы наций. Это противоречило бы их стремлению к порабощению и угнетению других народов. Истинное равноправие наций, которое основывается на справедливости и искренней дружбе, возможно будет только с освобождением их от социального и национального гнёта. К такому выводу Мицкевич приходит в результате анализа взаимоотношений между нациями и внутри наций.
«Только новый мир спасёт Польшу, – говорил он осенью 1850 г. Карелу Сенкевичу, – стало быть, надо разрушить старый». И тут же добавлял: « кровавая революция неизбежна» [326, t. 16, s. 341].
Будущая революция представлялась Мицкевичу как народное восстание по всей Польше, движущей силой которого должны быть крестьяне и другие социальные группы негосподствующих классов. Отстаивая роль народных масс в национально-освободительном движении, поэт верил в возможность перевоспитания аристократов и шляхты в борцов за новую Польшу [326, t. 6, s. 184].
Мицкевич был убеждён в том, что в процессе завоевания национальной независимости должны произойти социально-экономические преобразования, направленные на улучшение материального положения крестьян. Каким путём это должно произойти, поэт в статьях «Польского пилигрима» ответа не даёт. Правда, он отмечал, что никто не знает, какой будет новая свободная республика, но «несомненно, что высшие классы, это значит богатые и образованные, должны будут сделать великие жертвы и только этим спасут себя от ненависти» [326, t. 6, s. 178]. По мнению И.К. Горского, Мицкевич верил, что по доброй воле удастся уравнять в имущественно-правовых отношениях аристократов с простым народом [37, с. 193].
Особый интерес для понимания республиканских взглядов Мицкевича представляет его статья «Конституция 3 мая». Однако сначала нужно вкратце охарактеризовать те социальные и государственные преобразования, которые предусматривала Конституция 3 мая. 3 мая 1791 г. сейм принял конституцию, которая ограничивала привилегии и произвол феодальной знати. Отменялось «либерум вето». Конституция отменяла выборность королей, используемую магнатами для политических интриг и раздоров, ослабляющих государство; наследственное право на престол было предоставлено Саксонской династии. Буржуазия получила ряд прав: неприкосновенность личности, право приобретать земли и недвижимость за городской чертой; ремёсла и торговля признаны были такими же почётными занятиями, как и занятия шляхты. Конституция не уничтожила основ феодализма; она не изменила отношений между помещиками и крестьянами и лишь формально объявила последних находящимися под охраной государства. Тем не менее, для своего времени Конституция 3 мая была весьма прогрессивной и могла открыть путь для социально-политического прогресса Польши [139, т. 5. с. 702–703].
Мицкевич даёт чрезвычайно высокую оценку этой конституции. Но именно Конституцию 3 мая избрал вскоре аристократический лагерь своим знаменем. Означает ли это, что взгляды Мицкевича и сторонников Чарторыйского в этом вопросе совпадали? Ни в коей мере. Мицкевич идеализировал Конституцию 3 мая, беря лишь те её черты, благодаря которым польский народ хранил о ней память как о первой попытке, слабой и ещё несмелой, но подрывающей тиранию, привилегии магнатов и шляхты. Мицкевич подчёркивал, выдвигал на первый план те ростки нового, которые были в Конституции 3 мая. Он писал: «Каковы же были тогдашние стремления Польши? Положить конец ширящемуся в развращённой шляхте разладу посредством укрепления центральной власти, с одной стороны, посредством распространения гражданских прав на все классы населения – с другой, вернуть себе независимость и утерянное положение в Европе, утвердив в Польше принципы свободы, смертельные для деспотов, врагов Польши» [139, т. 5, с. 63]. Такую Конституцию 3 мая приветствовал Мицкевич. Но несомненно то, что эта характеристика придавала Конституции 3 мая несравненно более демократический облик, чем это было в действительности. Конституция 3 мая не ликвидировала феодальных привилегий, она была лишь ещё несмелой попыткой их подорвать, она не распространяла гражданские права на все классы населения, не ликвидировала крепостничество, она не делала Польшу цитаделью свободы, как это утверждал Мицкевич. Говоря это, Мицкевич ошибался как историк, но он был последователен как политик, он превращал Конституцию 3 мая в демократическую программу, тем более что Мицкевич рассматривал её не как самоцель, а как отправной пункт дальнейших демократических преобразований.
В этой же статье Мицкевич высказал сожаление по поводу того, что восстание 1830 г. не восстановило Конституцию 3 мая, а с нею и королевскую власть. Мицкевич не был монархистом. Свои республиканские взгляды он высказывал значительно раньше; не случайно среди декабристов ему особенно близок был республиканец Рылеев. И в рассматриваемой статье Мицкевич достаточно определённо заявил, что возможность восстановления монархии отпала ещё в ходе восстания 1830 года. Мицкевич говорит о том, что провозглашение польского короля было бы плюсом для восстания именно потому, что оно отрезало бы путь монархистам к интригам с иноземными монархами, путь к компромиссам за счёт восставшего народа. Это рассуждение Мицкевича показывает нам, что даже такое на первый взгляд нереволюционное высказывание было продиктовано стремлением любыми средствами углубить революцию, помешать «дипломатическим» интригам феодально-монархического лагеря.
Остановимся на том месте статьи «О польской партии», где Мицкевич выражает отрицательное отношение к терминам «демократ» и «республиканец». Мицкевич осуждает эти названия потому, что они связаны с представлениями о такой ограниченной демократии, таком республиканизме, какие существовали в Швейцарии и США. Мицкевич отвергает эти образцы. Та демократия, та республика, за которую борются польские революционеры, несравнимо выше буржуазных образцов, созданных в США или Швейцарии «поляк, принимающий имя демократа или республиканца, кажется нам похожим на епископа, которому захотелось именоваться дьяконом». Здесь, на страницах «Польского пилигрима», Мицкевич высказывает уже своё мнение о буржуазной демократии, как бы кладя начало той бичующей критике буржуазного общества, которую он развернул впоследствии в «Трибуне народов» [139, т. 5, с. 17].
Мицкевич пишет, что Конституция 3 мая содержит несколько желаний польского народа.
Первое желание – это война со всеми угнетателями Польши. Ибо конституция нигде не гарантирует прежних захватов, наоборот, она протестует против них всем своим складом, в то время как Александровская псевдоконституция опирается как раз на раздел Польши.
Второе желание, пропаганда свободы, если и не выражено политическим языком того времени, то чувствуется в самом духе конституции. Один из её параграфов гласит, что каждый, кто ступит на польскую землю, – свободен. Этот параграф ведёт дальше в будущее, чем все европейские конституции.
Третьим желанием нации является распространение свободы на все общественные классы: под свободой мы здесь понимает полноту гражданских прав.
И, наконец, Конституция третьего мая давала огромную широту и силу высшей власти. Кто сумеет угадать волю масс, тому народ в Польше даст огромную власть: она будет действовать тем сильнее, чем лучше будет выражать идею польского народа и расширять свободу [139, т. 5, с. 59].
В своих произведениях поэт неоднократно подчёркивал, что национальное освобождение должно предшествовать социальному. Вместе с тем в конкретном анализе движущих сил и интересов разных классов в революции национальное освобождение и крестьянское движение Мицкевич рассматривал как единое целое. Поскольку основной силой как национального освобождения, так и социального революционного движения должны быть народные массы, то они и должны взять власть в свои руки. «Революционная власть, – заявляет Мицкевич, – принадлежит тому, кто её возьмёт» [326, t. 6, s. 103]. Она распространяет свою силу на всю общественную жизнь и собственность граждан. Именно за это поэт подвергся резким нападкам со стороны многочисленных кругов польской эмиграции и был обвинён в том, что он оправдывает разбой и грабёж.
Вопрос о необходимости аграрных преобразований ставится в «Пане Тадеуше». Он тесно связывается с проблемой о роли народных масс в национальном и социальном возрождении Польши. В этой поэме Мицкевич показывает противоречивость интересов мелкой шляхты и крестьянства. Поэт понимал, что без решения аграрного вопроса, без освобождения крестьян от крепостной зависимости национально-освободительная борьба будет безуспешной. Ликвидация крепостной зависимости и наделение крестьян землёй в поэме рассматривается как историческая необходимость.
Положения, высказанные в статьях «Польского пилигрима», и вся последующая публицистика подтверждают, что поэт не мыслил решения аграрного вопроса мирным путём.
Этот вывод подтверждает не только революционная деятельность, но и теоретические обоснования ликвидации помещичьей собственности, которые Мицкевич давал в «Лекциях по истории славянских литератур» (1840-1844).
На многочисленных примерах Мицкевич показывает существование общинной собственности на землях славян. В лекции от 15 января 1841 г. он отмечал, что « у славян по наследству передавались только предметы труда, земля же была собственностью общины» [326, t. 8, s. 73]. Позже земля, которая принадлежала общине, стала делиться на участки и раздаваться членам общины, а остальная часть оставалась для общего пользования. Однако участки, отданные членам общины, не могли быть увеличены или уменьшены, не могли передаваться другим или продаваться [326, t. 11, s. 305].
По мере исторического развития общинная собственность на землю стала подрываться. Сначала значительная её часть попадает в собственность рыцарского сословия, а позже – в собственность помещиков-феодалов. Крестьянин, таким образом, попадает в полную зависимость от землевладельца. «Право нашего крестьянина на землю, – делает вывод Мицкевич, – которую он обрабатывает, является бесспорным крестьянские полоски и земли, которые являются в настоящий момент собственностью шляхты, раньше были собственностью коммуны. Земли, которые обрабатывали в первое время крестьяне для рыцарского сословия, позже захватываются шляхтой и переходят в её собственность, а крестьяне попадают в крепостную зависимость. Никакие права на эти земли шляхта не имела и не имеет: они являются собственностью общины, коммуны» [326, t. 13, s. 201].
Причины нужды и бедности крестьян Мицкевич видел в жестокой эксплуатации их помещиками. Такое положение не могло продолжаться вечно и должно было привести к вооружённой борьбе между крестьянами и помещиками, к аграрной революции. «Польский пан, – пишет Мицкевич, - хвалит, обожает честность и добросовестность своего крестьянина, но что с ним делает? Такие похвалы являются наиболее ощутимым издевательством. Не удивительно, что, в конце концов, уважаемый, но в то же время угнетённый схватился за топор» [326, t. 13, s. 189].
Мицкевич считал, что только победная всенародная революция уничтожит феодальную эксплуатацию крестьян и создаст Польшу, в которой не будет ни короля, ни шляхты.
«Было бы бесполезным делом думать, – писал поэт, – что может быть восстановлена прежняя Польша, с тем же шляхетским королевским троном, который рухнул по собственной вине, с той же шляхтой, которая погубила сама себя» [326, t. 11, s. 210].
В апреле 1846 г. под влиянием краковских событий Мицкевич с группой единомышленников вышел из секты Товианьского, поскольку считал, что путь морального самосовершенствования и проповедь религиозной покорности не смогут изменить старый общественный порядок – для этого необходима революционная борьба масс. Поэт заявлял, что « для нас нет ни в чём и никакого примирения со старым порядком: мы должны объявить ему беспощадную войну» [326, t .16, s. 189].
И в этой войне Мицкевич начал участвовать с первых дней европейских революций 1848-1849 годов. Будучи в Риме в 1848 г., как сообщает Э. Лубеньски – сторонник лагеря Чарторыйского, Мицкевич стал более оживлённым, деятельным, ходил по кафе, встречался с народом и как бы предупреждал, что « необходимо всю собственность и землю шляхты передать крестьянам, а шляхту вырезать» [320, s. 7].
Слова Мицкевича были направлены против утверждения Глуховского, который доказывал, что « метод от одного взять, а другому дать, кажется, теперь у всех в моде. Объявляют его всенародные вещатели. Все политические реформаторы видят в нём основное средство спасения. Отсюда рождается всё большая и всеобщая ненависть против тех, которые что-то имеют или больше имеют, чем те, которые имеют мало или совсем ничего не имеют: а право собственности, которое до этого времени было основой цивилизации, начинает приобретать в глазах многих обличие какой-то несправедливости, какого-то угнетения» [303, s. 4–5].
Разрабатывая программу завоевания национальной независимости в «Политическом символе Польши» в 1848 г., поэт точно ставит вопрос об аграрных преобразованиях. «Каждой семье – земельный надел под опекой общины, – писал он в 13-м пункте, – каждой общине – общинный надел под опекой нации» [310, s. 76–77; 346, s. 217].
Большинство исследователей признаёт, что в первой части пункта Мицкевич имел в виду наделение крестьян землёй за счёт помещичьих земель, а вторую часть объясняют концепцией аграрного утопического коммунизма. Ключ к пониманию этих положений надо искать в высказываниях поэта в «Лекциях по истории славянских литератур».
Это была революционно-демократическая программа ликвидации помещичьей собственности, рассчитанная на втягивание крестьянства в борьбу против существовавших порядков за создание новой демократической Польши. Если в «Лекциях по истории славянских литератур» Мицкевич доказывал безосновательность права шляхты на владение землёй, то в «Политическом символе Польши» он уже выдвигал конкретную программу ликвидации помещичьей земельной собственности путём раздела их среди крестьян.
Опыт европейских революций показал Мицкевичу, что установление нового общественного строя может быть достигнуто народными массами только при условии решительной борьбы. «В революции надо быть революционером, и тот, кто им не стал, погибнет», – писал поэт [139, т. 5, с. 86].
Мицкевич не разделял мнение буржуазных реформаторов о том, что новый общественный строй может быть установлен мирным путём. «И, прежде всего, скажем, – писал он, – что всякая система остаётся только утопией до того времени, пока будет пробовать решить общественный вопрос мирным путём и никого не обижая» [139, т. 5, с. 137].
В борьбе с силами реакции за политическую власть народ должен использовать все средства революционного насилия. В революции недопустима либеральная мягкотелость, нерешительность, колебания. Они могут привести к поражению. «Средства, которые отвергают сейчас революционеры, – писал Мицкевич, – завтра послужат реакционерам для уничтожения свободы; мы советуем поэтому римским и тосканским республиканцам заранее принять необходимые меры и вспомнить, что в известных положениях вялость и равнодушие являются наивеличайшим преступлением перед родиной» [139, т. 5, с. 86].
Отстаивая принцип социальной революции как одного из средств преобразования современного ему общества и улучшения материального положения народных масс, Мицкевич резко выступал против реформаторских теорий западноевропейских социалистов-утопистов. Их проекты создания идеального, бесклассового общества он считал нереальными и непригодными к применению на практике. «Смело можем рассматривать теории, – писал он, – как устаревшие, прогнившие и непригодные к применению» [326, t. 6, s. 71]. «Одной из иллюзий реформистов (речь идёт о Фурье, Оуэне, Сен-Симоне) является мысль, что можно победить зло, не объявляя ему войны, что можно будет изменить мир, никому не мешая» [326, t. 11, s. 407].
Критика теории западноевропейских социалистов-утопистов, вскрытие недостатков существующего строя привели Мицкевича к выводу, что на смену этому строю неизбежно должен прийти социализм. Он приветствовал социализм, соглашался с его теорией, доказывал, « что в старом обществе нет уже ни одного принципа, на который могла бы опереться законная власть, это значит власть, которая бы отвечала современным потребностям человечества» [139, т. 5, с. 139].
Поэт резко выступал против тех писателей и политических деятелей, которые считали социализм теорией анархии и разрушения, и защищал положение о том, что социализм – это теория создания новых общественных отношений. «Настоящий социализм, – писал Мицкевич, – никогда не поддерживал стихийных беспорядков, мятежей и всего, что за ними идёт. Он никогда не был врагом власти социализм пошёл бы навстречу власти, но власти новой» [139, т. 5, с. 139]. По мысли Мицкевича, социализм выражает надежды угнетённых масс, их стремление к всеобщей социальной справедливости. «Современный социализм, – писал он, – есть не что иное, как проявление чувства столь же древнего, как чувство жизни, это ощущение всего несовершенного, отвратительного, ненормального в нашей жизни, то есть всего, что делает её несчастной. Социалистическое чувство – это порыв духа к лучшему бытию, не индивидуальному, а всеобщему и солидарному» [139, т. 5, с. 142].
Борясь за новый социалистический строй, поэт был социалистом-утопистом. Но в отличие от западноевропейских социалистов-утопистов он связывал развитие социализма с народной революцией, с переходом власти в руки народа. За отказ от революционного преобразования существовавших общественных порядков Мицкевич резко критиковал социалистов-утопистов Фурье, Оуэна, Сен-Симона и их последователей. Утопический социализм поэта сливался с революционным демократизмом. Революционному движению за социализм он пробовал придать религиозное и этическое содержание в качестве основы.
Человеческое общество для Мицкевича – не абстрактное понятие, не просто сумма человеческих индивидов, а общественный организм. Он отрицает, как безосновательную, теорию общественного договора, несмотря на то, что её приняло большинство философов и политиков.
«Политики, со своей стороны, – писал Мицкевич, – выдумывали национальное общество; народ, согласно их мысли, легче всего понять – это совокупность людей, объединённых для интереса, вроде спекулятивной кампании; между властью и народом не было иной связи, кроме добровольного контракта» [326, t. 6, s. 153]. Общество, по мысли поэта, это, прежде всего «политический строй», «общественный порядок». Человеческая личность (человек) входит в этот строй как неотъемлемая часть, которая тесно связана «общественными отношениями». К сожалению, Мицкевич не объясняет термина «общественные отношения». Однако употребление этого термина в разных аспектах свидетельствует о том, что поэт видел общественное развитие, обусловливающее и определяющее необходимость появления общественных законов и обычаев, изменяющихся с течением времени. Мицкевич видел зависимость политических учреждений от общественного развития. Он считал, что с развитием общественных отношений неизбежно должны изменяться политические учреждения, право. Законодатели, которые не видят эти закономерности, допускают ошибки.
«Такую же самую ошибку допускали, – писал Мицкевич, – законодатели древности, которые никогда не желали допустить необходимости каких-либо изменений в конституции страны, не предвидя того, что самое мудрое право, приспособленное к текущим потребностям государства, должно со временем подвергнуться изменениям или преобразованиям, которых требует общественное развитие этого государства» [326, t. 5, s. 281].
Подобно тому, как каждый человек связан с обществом общественными отношениями, так и каждый народ связан тесными узами с его общественным строем, который составляет его основы. «Каждый народ, – писал поэт, – опирается на свойственные его строю основы» [326, t. 10, s. 212].
Здесь речь идёт о революционных событиях, которые вносят коренные изменения в социально-экономические и политические отношения.
В художественных и публицистических произведениях поэт выражал своё отношение и к разным формам государства. В любой форме государства он видел орудие угнетения народных масс. В ряде своих произведений (3-я часть «Дедов», «Чин», статьи «Польского пилигрима», «Трибуны народов» и др.) он изобличал государственную машину царского самодержавия. Поэт клеймил его как жандарма Европы, как самую деспотическую власть. Монархическое правление Мицкевич считал наиболее реакционной и антинародной формой государства. Монархия того времени была душителем свободы, поэтому «народу не оставалось ничего иного, как отобрать полномочия у власти, которая позволяла себе такие злоупотребления» [139, т. 5, с. 238]. Из вышеприведённого следует, что поэт поддерживал республиканскую форму правления.
Для Мицкевича главное в определении сущности государства – это определение его политики, выяснение того, против кого применяется власть. Анализируя республиканскую форму правления, он писал, что теперь важно знать, « чем республика может и должна быть лучше законных и лжезаконных монархий». Особенно важно знать, чем отличается « республиканская политика от политики папы римского, императора российского и господина Гизо? Это же относится и к вопросу о власти» [139, т. 5, с. 214].
Мицкевич убедился, что политика правительства в современных ему буржуазных республиках по сущности ничем не отличается от политики монархических правительств, потому что она также направлена на усиление эксплуатации народных масс.
«Наш век стал рыцарем индустрии; биржу, которая издавна является его единственной святыней, надо также рассматривать как его единственный арсенал и как резиденцию единственно законного в настоящий момент правительства, правительства денежного мешка. Эта система чрезвычайно упрощает политическую машину, потому что государство является только анонимным товариществом взаимной эксплуатации» [139, т. 5, с. 250].
Мицкевич считал, что разнообразные формы государства являются орудием эксплуатации и угнетения народа. Они не решают вопрос о человеческом счастье, о материальных интересах народа. «Не говоря о классических республиках Афин и Рима, совсем рядом с нами существуют вполне демократические республики в мелких швейцарских кантонах. Неужели кто-нибудь считает, что вопрос моральных и материальных интересов нашёл там своё окончательное решение?» – спрашивает Мицкевич [139, т. 5, с. 215].
Мицкевич не считал, что форма правления безразлична. Монархия или республика, аристократия или демократия отражают состояние умов и порядок вещей в данной стране. Мы защищаем республиканскую форму правления как единственную соответствующую нынешнему состоянию Франции. Республика у нас уже есть; теперь важно лишь знать, в чём республика может и должна быть лучше законных и лжезаконных монархий. Разнится ли наша республиканская политика от политики папы римского, императора российского? То же относится и к вопросу о власти. Облачена ли она в королевскую мантию, или мундир генерального наместника, трудности её положения от этого не становятся ни больше, ни меньше. Вопросы формы – это вопросы второстепенные, главное – это знать, какое употребление сделать из власти.
«Допустим, что у нас восстановят монархический строй и олицетворят его в самом законном воплощении. Мы ограничиваемся вопросом, как должен употребить свою власть король? Христианнейший король был прежде всего слугой церкви. Он опирался главным образом на духовенство, которое занимало первое место среди сословий королевства. Христианнейший король был первым дворянином королевства и естественным покровителем дворянства.
Те из наших республиканских коллег, которые не желают, чтобы правил президент, и советуют доверить осуществление исполнительной власти какому-нибудь собранию, утверждают, что отдельному человеку, кто бы он ни был, трудно освободиться от мысли о своих личных интересах. Собрание же, рано или поздно, будет принуждено давлением общественного мнения заняться материальными и моральными интересами нации.
Пусть так! Но надо ещё установить, в чём заключаются моральные и материальные интересы той или иной нации. В этом отношении правительства республик не могли прийти к согласию совершенно так же, как правительства монархий» [139, т. 5, с. 214–215].
По мнению поэта, демократическое правительство должно выступать в защиту интересов народа, исполнять его волю, опираться на вооружённую силу народа. «Настоящее национальное республиканское правительство в критические моменты должно было, прежде всего, спросить мнение вооружённого народа» [139, т. 5, с. 113]. « Мы всегда будем на стороне тех, – писал он, – кто, сохраняя верность прогрессивным стремлениям масс, будет работать над созданием социального государства, которое отвечало бы современным потребностям народа» [139, т. 5, с. 70]. Мицкевич утверждал, что государство является орудием угнетения простого народа, что сущность государства надо определять по той политике, какую оно проводит и чьи интересы защищает эта политика. Он отвергал мнение о том, что государство является орудием гармонии.

2.3 Революционно-демократические организации в Беларуси
в 30–40-х годах XIX века и их политико-правовая идеология

Развитию политико-правовой мысли в Беларуси в этот период способствовала русская демократическая литература, сочинения польских революционных поэтов и мыслителей, исторические исследования о французской революции, о польских восстаниях 1794 и 1830–1831 годов. Очагами революционного движения были высшие учебные заведения, гимназии и училища. Но главную роль играла Виленская Медико-хирургическая академия. Именно среди студентов-медиков выдвинулся яркий представитель революционно-демократического направления политико-правовой мысли Беларуси Франц Савич.
Франц Савич (1815–1846) в ранней молодости подвергся сильному влиянию религиозно-националистической идеологии. В первое время он стремился к восстановлению Речи Посполитой с монархической формой правления и не придавал большого значения социальному вопросу. Однако чтение революционной литературы, анализ причин поражения восстания породили в его душе первые сомнения в истинности исповедуемых им идеалов.
«После такого чтения рождались рассуждения и распри, для чего же тогда не признали равенства для мужиков?» [185, с. 538]. Поездки на родину, беседы с крестьянами способствовали тому, что он стал демократом, революционером. «С юных лет, как помню себя, – вспоминал позже Савич, – моей заветной мечтой, стремлением моим была свобода отечества, думы о нашей недоле, о нашем угнетении; их я впитал вместе с молоком матери, слышал в песнях и рассказах старцев. Полагал, что свободны должны быть все» [304, t. 2, s. 197].
В конечном счёте Савич пришёл к мысли о необходимости готовить новое народное восстание с целью освобождения крестьян. «Народ добьётся свободы, крепостничество исчезнет, если даже Польше и не возродиться» – стало, по свидетельству современников, его девизом [304, t. 2, s. 193].
Общественно-политическая жизнь в академии после поражения декабристов и восстания 1830–1831 годов была парализована. Однако постепенно среди студентов, таких же, как и он сам разночинцев, Савич выделил несколько близких ему по образу мыслей лиц, а затем расширил круг знакомств, вынес его за пределы Академии.
Ближайшим другом и соратником Савича стал Ян Загорский. Друзья решили возродить среди виленских студентов традиции филоматов, пробудить дух Адама Мицкевича и Томаша Зана и основать с этой целью нелегальное студенческое Общество. Так в 1836 г. возникло «Демократическое общество».
Созданный Савичем устав Общества был озаглавлен «Принципы демократизма». Он раскрывает как организационную структуру Общества, так и важнейшие её программные установки, даёт сведения об идейных устремлениях студентов-медиков, продолжавших и развивавших на новой основе традиции филоматов и декабристов [174, 1, л. 581–614].
Устав состоял из введения («Значение и цель Общества»), восьми статей и заключения. Целью Общества провозглашалась борьба с беззаконием, оказание помощи обездоленным, воспитание из молодёжи честных и справедливых граждан. Последующие статьи конкретизировали эти цели. Провозглашалась любовь к ближнему, оказание помощи не только члену союза, но и всем людям без различия религии, национальности и сословной принадлежности. Рекомендовалось жить скромно, ограничивать потребности жизненно необходимым минимумом, бороться с роскошью, излишествами, пьянством, азартными играми. В уставе декларировалась непримиримость к праздности – «источнику всех преступлений», необходимость всестороннего образования (литература, язык, естественные науки, изящные искусства, ремёсла). В последней, восьмой статье говорилось, что надо соблюдать осторожность, чтобы избежать неприятностей с полицией.
По словам Ф. Здановича, главной целью Общества было внушение духа равенства во все сословия, стремление к освобождению страждущего человечества [174, 1, л. 456]. По заявлению Карла Стаховского, члены организации стремились воздействовать на помещиков, «дабы они хорошо обходились со своими людьми и, наделив их землёй, отпустили бы на волю», а также внушать «между всеми, что все нации равны и что ненависти не должен бы никто питать друг к другу, несмотря на разность наций и вероисповеданий» [174, 1, л. 240].
Антон Валицкий, сын арендатора имения Подольской губернии, свидетельствовал, что на квартире Савича он впервые услышал пение патриотических песен и убедился, что Савич высоко ценил Тадеуша Костюшко. В беседах с товарищами Савич утверждал, что «все люди имеют одинаковые права к свободе и равенству, что, так как теперь одни люди угнетаемы другими, то это не совсем естественно и поэтому надобно внушать всем то убеждение, что каждый должен пользоваться одинаковыми правами, что каждый имеет право управлять и посему должна быть республика, и люди должны руководствоваться одним естественным правом» [174, 1, л. 37].
Анализ мемуарной литературы, судебно-следственных данных, сохранившихся прокламаций, написанных членами Общества, внимательное изучение деятельности Общества показывают, что Савич и его соратники вскоре ушли дальше первоначально поставленных уставных требований и намерений. Выросшая в несколько раз студенческая организация перешагнула требования взаимопомощи, нравственного самосовершенствования, служения науке, истине и долгу. Внимание молодёжи всё больше сосредоточивалось на социальных проблемах и, прежде всего, на вопросе о судьбе крестьян.
Практическая деятельность членов Общества была более решительной, чем предписывали требования первоначального устава. Правда, и в «Принципах демократизма» провозглашалось равенство всех сословий и наций, стремление к всеобщему благу человечества, но в самой абстрактной форме. В уставе прямо не говорилось об уничтожении крепостного права и наделении крестьян землёй, не было в нём и лозунга провозглашения республики, а тем более призыва к истреблению членов императорской фамилии, – а ведь все эти вопросы не раз обсуждались членами Общества и были приняты к руководству и действию.
Возможно, более скромный первоначальный устав сохранялся в целях конспирации, как внешняя форма, облекавшая революционный союз. Создание внешнего как бы полулегального покрова революционной организации – явление, широко распространённое в практике революционных деятелей XIX в. Это мы видим у декабристов и филоматов, у шестидесятников (например, «Литературные вечера»), у Ярослава Домбровского, у землевольцев. Нечто подобное наблюдается и у студентов-демократов. Это значительно облегчало проверку кандидатов и новичков, проходивших вначале как бы испытательный срок и лишь позже узнававших конечные цели членов Общества.
А. Валицкий сообщал, что встречи членов Общества проходили в беспрерывных спорах, чтении и толковании сочинений А. Мицкевича, работ о польских восстаниях и французской революции. В результате взгляды молодёжи формировались «в демократическом духе». По его же свидетельству, в спорах и беседах многие студенты, обсуждая пути введения республики, ставили вопрос об истреблении императорской фамилии [174, 1, л. 2–21, 37, 97, 122, 129; 133].
Есть ещё один источник, помогающий раскрыть деятельность членов «Демократического общества», их идейные стремления. Это «Очерк духа Виленской академии» – своеобразная история революционного движения в ней, составленный по заданию Савича его товарищем Матвеем Ловицким.
Ловицкий свидетельствовал, что среди членов Общества и примыкавших к нему лиц оживлённо обсуждался вопрос «на каких именно законах основывается это счастье человека, эти равенство и вольность. Казавшиеся до сих пор всеобъемлющими выражения «вольность» и «равенство», начинали казаться молодёжи неясными и тщетными». Одни видели основания равенства и свободы в гражданском равноправии, другие желали восстановления конституционной Польши, третьи стремились к «вольности всех европейских народов». Савич требовал уничтожения всюду деспотической системы и осуществления равенства имуществ. Но о способах установления социальной справедливости единогласия среди членов «Демократического общества» не было.
«Некоторые, – пишет Ловицкий, – почитали лучшим средством разорения помещиков возложить на них бремя податей, постоянно возвышая платёж. Другие предлагали ввести Ликургов закон о разделении земель». Савич выступал как «неумолимый гонитель помещиков, взвесив участь крестьянина, его настоящее и будущее, какое быть может и должно быть как человека, часто посягал на лютую месть помещикам: всех повесить, всех вырезать. По его мнению, все должны были быть безусловно равными» [185, с. 547–548; 197, 1].
Архивные материалы подтверждают это свидетельство. Товарищ и помощник Савича студент Антон Валицкий в спорах с коллегами «о политике и демократизме» заявлял, что «должно внушать крестьянам по всем корчмам, чтобы они вырезали дворянство» [134; 174, 2].
Сказанное свидетельствует, что виленская молодёжь не удовлетворялась провозглашёнными в Конституции 3 Мая абстрактными принципами свободы, равенства и братства и стремилась к решению социального вопроса. В этом заключается одна из особенностей развития радикальной общественно-политической мысли в Беларуси. Хотя освободительное движение решало здесь задачи антифеодальной, буржуазной революции, его руководство, отражая интересы крестьян и ремесленников и учитывая опыт европейского революционного движения, хотело обеспечить подлинное равенство людей. Отсюда повышенный интерес к социальной аграрной проблематике, оживлённое обсуждение вопроса о путях ликвидации помещичьего землевладения, эксплуатации и угнетения человека.
Защитником интересов имущих классов выступало феодально-абсолютистское государство. В нём Савич и другие члены «Демократического общества» видели орудие подавления свободы и развращения личности. К этому выводу Савич пришёл не сразу. Ещё будучи учеником Пинского уездного училища, он оказался в кругу лиц, которые вели патриотическую деятельность в Пинском и Мозырском уездах и оказали известное влияние на формирование его взглядов. В 1830 г. в Пинске он познакомился с беспоместным дворянином Минской губернии 30-летним Игнатием Родзевичем. Именно через него стали известны Савичу и другие лица (Иван Былевский, Пётр Грабовский, Антон Хилькевич и др.), которые, придерживаясь «аристократических правил», выступали за восстановление Польши в форме монархии [174, 1, л. 49 об.; 174, 3; 136; 185, с. 538]. Ко времени поступления в Академию он считал, что главное – это восстановление национальной независимости, а форма государственного устройства не имеет существенного значения. Допустима даже монархия. Но по мере того, как в его взглядах социальное начинало превалировать над национальным, коренным образом меняется и его ориентация к государству вообще и к формам государственного устройства в частности.
Вопрос о государстве включает в себя не только вопрос о будущей форме государственного устройства, но и вопрос о необходимости самого государства (то есть вопрос о власти, кому она служит). Члены «Демократического общества» признавали за государством право на существование в будущем, хотя роль его должна быть прямо противоположной теперешней. Из орудия тирании оно должно стать органом справедливости, органом, обеспечивающим счастье.
Только республика может быть гарантией свободы и равноправия. Только в республике личность действительно свободна, только в ней осуществляется принцип народовластия. Радикально настроенные члены Общества во главе с Савичем дали и радикальное толкование принципа народовластия. Савич говорил, что «правление должно быть в руках простого народа как первого благодетеля и кормильца людей» [135, 2].
Умеренные высказывались за замену власти монарха представительным органом, куда бы вошли избранные от всех сословий. В ходе обсуждения вопроса о государстве среди членов Общества проявилась и тенденция искать причину «дурного» или «доброго» правления в личных качествах лиц, стоящих у власти, точнее в том, насколько руководствуются они в своей деятельности чувствами человеколюбия. На основании этого выдвигалось требование «воспитывать душу и сердце тех, кто должен управлять, ибо дать управление в руки простому, необразованному человеку, в котором не человеческие, а больше самолюбивые, зверские прихоти и желания развиты разумеется то самое, что дать ребёнку бритву» [135, 2].
К сожалению, имеющиеся материалы слишком фрагментарны и не позволяют судить о том, каково было отношение «Демократического общества» к существовавшим концепциям государства [142, с. 36–38].
Важнейшей чертой дошедших до нас произведений Савича является сочетание в них социального радикализма с призывом установить единство действий народных масс России, Польши, Беларуси, Литвы и Украины.
У Савича, а позже у Калиновского и других революционных деятелей Беларуси идея падения крепостного права, отмеченная идеализация прошлого звучали приглушённо, оттесняясь на задний план острой критикой крепостничества и царизма, призывом к народу о построении жизни по «мужицкой правде».
Определённый вклад в развитие революционно-демократического направления политико-правовой мысли Беларуси внёс известный польский революционер-интернационалист Шимон Конарский. Он родился в 1808 г. в Августовской губернии, в деревне Добнишки, в семье беспоместного дворянина [133; 158].
Конарский принимал активное участие в боях с царскими войсками во время восстания 1830–1831 годов и за проявленную храбрость получил чин капитана. После падения Варшавы Конарский эмигрировал за границу. В 1833 г., перейдя с группой соратников границу, он вновь пытался поднять народ на борьбу, рассчитывая в то же время на содействие русских республиканцев, в частях армии не позабывших призывы декабристов. Попытка эта, вошедшая в историю под названием экспедиции Заливского, не увенчалась успехом. В личной судьбе Конарского она, однако, сыграла большую роль.
Конарский позже говорил друзьям, что во время облавы, устроенной царскими властями против членов экспедиции, он был окружён в одной из деревень пограничной полосы и спасся только благодаря русскому офицеру, предупредившему об опасности и давшему возможность бежать. Этот случай произвёл на Конарского большое впечатление и подтвердил его мысль, что среди русских офицеров польские революционеры могут найти понимание, помощь и поддержку.
Спасаясь от преследований, Конарский объехал почти всю Европу, повсюду устанавливая контакты с революционными деятелями, изучая их программные и организационные материалы. Особое внимание он уделил изучению истории французской революции и деятельности якобинцев. В Брюсселе Конарский познакомился с Лелевелем и стал его последователем и другом.
Работы Конарского не оставляют сомнения, что он был убеждённым сторонником революционного союза народов России и Польши, приверженцем демократии, сторонником наделения крестьян землёй и восстановления независимой республиканской Польши. Исходным пунктом формирования мировоззрения Конарского было бесправное положение польского народа, особенно крестьянства, опыт национального движения, который он критически перерабатывал с учётом итогов французских революций, движения демократов, карбонариев, народных восстаний.
Конарский писал, что царизм – враг всех народов России. Революция – единственный путь к свободе, освобождение народов России и Польши, дружественный союз между ними – первый шаг к свободе всех славян [133]. В своей деятельности Конарский стремился опереться на народ не только собственно Польши, но и Беларуси, Украины, России в целом, действовать в контакте с революционными силами западноевропейских народов.
Шляхта, даже патриотически настроенная, встретила социальные идеи Конарского в штыки, отказалась пропагандировать их. Выход из возникшего тупика Конарский видел в моральном перевоспитании дворян, примкнувших к освободительному движению. Народное восстание против шляхты рассматривалось как последнее средство, прибегнуть к которому он полагал возможным только после полной неудачи морального перевоспитания.
В конце 1834 г. Конарский по совету Лелевеля принимает решение вернуться на родину, чтобы непосредственно участвовать в подготовке нового народного восстания против царизма. Основной силой революционной борьбы он считал крестьянство, в качестве первоочередной задачи полагал необходимым установить контакт с русскими революционными деятелями. Очевидно, с этим связано решение Конарского начать создание революционной организации не в собственно польских землях, а на территории Украины, Беларуси и Литвы.
Готовясь к переходу через границу, Конарский переехал в Краков, где совместно с группой единомышленников (Залесский и другие) основал в 1835 г. революционное «Содружество польского народа». Он же написал устав организации, в основу которого, по его собственному признанию, были положены принципы карбонариев [158; 231].
Многие положения устава идейно и текстуально близки якобинским декретам. Устав союза излагал основные контуры новой свободной Польши, за которую и призывал сражаться поляков, украинцев и белорусов. Свободная Польша представлялась как неразрывная часть Европы, освобождённой от опеки «Священного союза».
Устав имел два эпиграфа: «Всё для народа. Силою народа» и «Свобода, равенство, братство». Конечной целью провозглашалось достижение благоденствия всех граждан независимо от сословной, национальной, или религиозной принадлежности. Устав состоял из краткой преамбулы и 35-ти параграфов, в которых декларировался высший суверенитет народа, его право перестроить все общественные и государственные порядки по своей воле в соответствии с природой и потребностями человека. Провозглашались братство всех людей, всех наций, равенство членов общества перед законом, отмена сословных привилегий, введение прогрессивного подоходного налога, «чтобы все блага и тяготы были разделены точно между всеми членами общества».
В особых статьях устава излагалась необходимость борьбы за гражданские свободы: право на образование, свобода вероисповедания, книгопечатания, свобода партий и политических обществ, свобода торговли и промышленности, борьба с угнетением. Предусматривалось также создание выборной государственной власти путём введения равного и всеобщего избирательного права, не ограниченного никакими цензами. Высшая законодательная власть должна была принадлежать народу в лице его избранников, подотчётных народу. Решения в законодательном органе должны были приниматься простым большинством голосов.
Провозглашался принцип интернационализма, равенства и братства всех наций, их взаимопомощь в борьбе за свободу. Народ, угнетающий другие народы, объявлялся врагом человечества и против него признавалась необходимость борьбы всех других наций.
Под польским народом авторы устава понимали «жителей всех земель, принадлежавших Польше до её грабительского раздела». Следовательно, в национальном вопросе Конарский разделял распространённую среди польских революционеров ошибку: он относил белорусов, украинцев и литовцев к разновидностям польского народа. Правда, их права ничем и никак не ограничивались, наоборот, специальные статьи устава требовали издания законов применительно к особенностям местности во исполнение общих прав человека. Подчёркивалось, что собрания народных представителей (гминные сборы) должны действовать «соответственно местному положению и местным обстоятельствам».
Однако даже с учётом всех этих важных оговорок устав союза в решении национального вопроса нёс на себе груз исторической ограниченности, не порывая полностью со шляхетскими воззрениями на Беларусь. Провозглашая «союз людей вольных и равных», устав не во всём учитывал стремление белорусов к беспрепятственному развитию.
Демократическая интеллигенция и молодёжь Беларуси сочувственно встретили призывы Конарского и приняли деятельное участие в борьбе за их осуществление. Но Общество не было однородным. Вскоре ясно наметились два крыла – дворянско-патриотическое, составлявшее большинство, и революционно-демократическое. Сам Конарский всё больше и больше склонялся ко второму течению. Заслуга Конарского состоит в объединении (правда, иногда чисто внешнем, без достижения прочного идейного согласия) существовавших в крае патриотических, революционных, студенческих и дворянских кружков и групп.
Одной из первых в состав «Содружества польского народа» вошёл кружок Каспера Мошковского, действовавший с 1835 г. в Староконстантиновском уезде и распространивший затем своё влияние на Киевский университет. Как видно из рукописи Мошковского, написанной позже в тюрьме, он и его товарищи не были чужды социальным устремлениям и шли примерно тем же путём, что и Савич. Они считали, что «без социальной революции поляки восстать и свергнуть гнёт царя не могут», что надо не просто свергнуть самодержавие, но и изменить «противный природе и человеческому состоянию порядок вещей», ликвидировать привилегии дворян, обеспечить равенство и свободу всех сословий, наделить крестьян землёй, ввести республику. Девизом кружка Мошковского были слова: «Вера, надежда, любовь». Этот кружок имел стройную организацию. Войдя в состав «Содружества польского народа», он сохранил свою автономию [185, с. 487–489, 494].
Через группу Савича Конарский установил связь с польскими студенческими землячествами в Дерпте и воздействовал на них в революционно-демократическом духе. В Дерпте студент Карл Гильденбрандт организовал ещё в 1836/37 учебном году студенческий союз, в который входили уроженцы Беларуси Юлиан Валицкий, Адольф Остролецкий, Аполоний Керсновский, Валентин Подгурский и другие.
Вначале организация Гильденбрандта выдвигала в основном просветительские цели и организационно группа была слабо оформлена. Летом 1837 года была установлена связь с союзом Савича, что повлияло на изменение взглядов дерптских студентов-«заговорщиков». Будущее Польши стало вырисовываться перед ними в форме республики «в духе равенства», с непременным освобождением крестьян и наделением их землёй. Более горячие головы говорили даже о пропаганде среди крестьян идеи поголовного истребления дворянства. Иначе решался на этом этапе развития кружка и вопрос об отношении к России.
Для понимания тех изменений, которые произошли в кружке Гильденбрандта после установления связи с Савичем и Конарским, ценным источником является рукопись, отобранная при обыске у студента Стрежемского, озаглавленная «Моё прибавление к Чиньскому».
Автор рукописи, внимательно следивший за жизнью эмиграции, сделал ряд глубоких замечаний о различных её течениях. По его словам, одни видят всё зло в испорченности духовенства и полагают, что воскрешение заветов раннего христианства преобразует не только Польшу, но и всё человечество. Другие в установлении гражданского, политического равноправия видят предел исканий человечества; третьи, исходя из тяжёлого положения крестьян, рассматривают их единственным средством ниспровержения аристократии и самодержавия.
Автор рукописи полагал, что каждое из трёх направлений имеет «большое значение», так как религиозные, национальные, имущественные противоречия действительно существуют и требуют решения. От этих проблем отмахнулись руководители восстания 1831 г., народ не мог ничего ждать от «католическо-шляхетской революции». Эти ошибки надо было учитывать.
Автор подчёркивал, что «реформа имущественная есть первая необходимость в обществе, где малозначительное число празднующих имеет всё, а трудящееся большинство ничего». В качестве образца подобной постановки вопроса вождями революции автор ссылается на Пестеля, ставя его бесконечно выше «наших реформаторов». Автор полагает, ссылаясь на опыт варшавского восстания 1794 г., что не только крестьянство, но и ремесленники являются опорой борьбы за свободу [157].
Конарский также говорил, что во время прошлых восстаний поляков руководители игнорировали крестьян, не стремились к облегчению участи последних и тем самым обрекали себя на поражение, так как отталкивали народ от борьбы: « чернь не имела никаких видов принимать в восстании участие, ибо никто не думал об улучшении её бытия, для неё всё равно было, тот или другой господин ею владеет, тот или иной угнетать будет». Конарский подчёркивал, что «крестьяне такие же люди, как их господа», что все люди имеют одинаковые права, все хотят быть счастливыми, а потому надо признать равенство и вернуть им землю, насильственно отнятую у них дворянами», что «люди должны иметь равные права на землю» [157]. Конарский постоянно говорил о несовместимости свободы с монархией, пропагандировал принципы народного суверенитета.
В середине 40-х годов XIX в. среди учащейся и ремесленной молодёжи Вильно начинает проявляться тяга к объединению разрозненных кружков, к установлению связи с подобными же кружками в других городах края. Несмотря на преследования и аресты, тенденция к объединению дала свои результаты. Возник «Союз литовской молодёжи». Начало деятельности «Союза» относится к 1845 – 1846 годам. В нём основную роль играли братья Далевские – Франтишек и Александр, частные учителя в Вильно.
«Франтишек Далевский, – указывается в актах следственной комиссии, – был главным деятелем организовавшегося в Вильно заговора». Он и его товарищи «присягнули между собой посвятить все свои усилия, чтобы к этому союзу привлечь молодых людей, в чём и успели» [156].
Вначале Далевские объединяли учащуюся молодёжь, а также ремесленников с просветительской и патриотической целью. Но под влиянием роста революционного движения и в особенности событий 1846–1848 годов Союз перерос в революционную организацию и охватил молодёжь не только Вильно, но и других городов края.
Сначала организация называлась «Братский союз», но после объединения в 1846 г. с группой Флориана Микутовича (чиновника из Вильно) приняли название «Союз литовской молодёжи». К 1848 г. «Союз» насчитывал более ста членов, из которых около трети составляли ремесленники.
К началу 1849 г. организация не только выросла количественно, но и окрепла организационно. Был упорядочен приём новых членов, разработан текст присяги. Были введены членские и вступительные взносы, начался сбор средств для приобретения оружия и боеприпасов, расширялась пропаганда.
Главная цель «Союза литовской молодёжи» – борьба за свержение самодержавия и всевластия тирании, за социальную и национальную свободу. Ставилась задача воссоздания независимой Речи Посполитой с республиканской формой правления.
Прочная связь «Союза» с радикальными традициями польского освободительного движения определила быстрый рост его рядов и то почётное место, которое он занял в истории края. Выпускники гимназий, уезжая для продолжения образования в университеты, не порывали связи с «Союзом» и создавали по месту учёбы его новые отделения в Киеве, Москве, Одессе. «Особенное участие в работе Ф.Далевского принял в то время кружок студентов Петербургского университета, уроженцев Западного края, как католиков, так и православных», – писал В.Б.Арендт [13, с. 56].
Есть данные, что «Союз литовской молодёжи» начал устанавливать связи с членами Кирилло-Мефодиевского общества и петрашевцами.
Молодёжная организация возникла без всякого участия со стороны эмигрантских кругов, под влиянием чисто внутренних причин. В её деятельности нашли своё отражение основные вопросы общественной жизни, связанные с ростом крестьянского и национально-освободительного движения.
Установлению дружеских отношений между молодёжью различных наций, пробуждению интернациональных настроений способствовало и то обстоятельство, что многие выпускники гимназий из Беларуси поступали в учебные заведения Петербурга и Москвы, что облегчало им знакомство с передовыми кругами русского общества и демократической культурой, вовлекало их в круг интересов и проблем общерусского освободительного движения.
События 1848–1850 годов в Беларуси показывают дальнейший рост влияния революционно-демократической идеологии, рост влияния разночинцев в освободительном движении. Крупное и среднее белорусское поместное дворянство, считавшее себя польским, всё больше отходит от участия в борьбе с автократическим политическом режимом и даже сотрудничает с ним, что вполне логично и естественно в условиях возникшей угрозы для их собственности и жизненного уклада. Не только беспоместная шляхта, но и мещане, ремесленники, крестьяне начинают играть всё более заметную роль в освободительном движении. В мировоззрении его участников на первое место выдвигается аграрный, крестьянский вопросы. Демократически настроенная интеллигенция, студенчество начинают стремиться к связи с крестьянством, к опоре на его силу в борьбе с крепостничеством и самодержавием. В этот период расширяются и укрепляются межнациональные революционные связи. Не только русские и польские деятели, но и демократическая интеллигенция Беларуси стремится к объединению революционных усилий народов России, Польши, Беларуси. Это стремление, воспринятое от декабристов и повстанцев 1830–1831 годов, основным мотивом проходит через освободительное движение 30-40-х годов XIX в. и находит наиболее полное выражение в деятельности Конарского, Савича, братьев Далевских.


2.4 Влияние декабристов на политическую мысль в Беларуси

Определённое влияние декабристы оказали на Общество филоматов. Филоматы, как и декабристы, придавали большое значение просвещению народа, которое должно было, по их мнению, служить одним из средств к достижению национальной независимости и ликвидации крепостничества. «Народ нужно просветить до такой степени, – говорил Пясецкий, – чтобы он понял выгоды конституционного правления и вредность деспотизма, чтобы он проникся любовью к родине, патриотизмом, чтобы каждый любил родину, отстаивал её свободу» [292, ч. II, т. 3, с. 367–368].
Общество филоматов ставило перед собой задачу борьбы в основном за те же идеалы, за которые боролись декабристы. Общность задач создавала условия для тесного союза филоматов с декабристами. Такое взаимное стремление было у обеих сторон, но осуществление его затруднялось условиями конспирации и по этой причине не приняло характера постоянных связей.
Историю развития связей декабристов с виленскими филоматами можно разделить на два периода. Первый относится ко времени существования Общества филоматов и характеризуется случайными связями, обменом информацией, заимствованием форм и методов работы при посредстве людей, близко стоявших по своим взглядам к революционному лагерю. Второй связан с установлением личного контакта декабристов с Мицкевичем и другими филоматами, сосланными в Россию после разгрома царскими спецслужбами Общества филоматов [160, с. 173].
Проводя активную политическую деятельность на территории Беларуси, члены польских тайных организаций непосредственно столкнулись с организациями декабристов. Мицкевич считал, что русские и польские революционеры должны готовиться к совместному выступлению против общего врага – царского самодержавия. Отклоняя националистические стремления польской шляхты на белорусские, литовские и украинские земли, поэт стремился установить с декабристами конспиративные связи, чтобы совместно готовиться к революции. Он считал, что задачи и перспективы развития польского национально-освободительного движения необходимо соединять с задачами революционного движения в России и в других странах.
Гарантию завоевания национальной независимости Мицкевич видел в вовлечении крестьянства и других слоёв общества в национально-освободительное движение. Однако эта проблема была поставлена только в общей форме. Мицкевич не указывал конкретных методов и средств, которые могли бы мобилизовать народные массы на борьбу.
Осмысление Мицкевичем поражения декабристов оказало влияние на его отношение к перспективам польского шляхетского освободительного движения накануне восстания 1830 г. Оно показало поэту, что дворянские революционеры не могут повести за собой народные массы. В то же время он понимал, что от борьбы отказываться нельзя, но для того, чтобы свергнуть царизм, нужна значительно более серьёзная сила [59, с. 27].
Доказательством влияния декабристов на политические взгляды филоматов является факт заимствования последними форм и методов пропаганды свободолюбивых идей в народной среде. Считая, что одним из важнейших средств объединения народа для достижения двуединой цели – независимости Польши и социальных преобразований – является народное просвещение, филоматы сделали попытку организовать сеть общеобразовательных школ для молодёжи. Они использовали для этого ланкастерскую систему обучения. Филоматы надеялись таким образом подготовить «хороших членов для общества, хороших студентов для университета и хороших людей для страны». Они планировали организовать ланкастерские школы в Виленской, Минской, Гродненской губерниях и в Белостокском округе. Филоматы сами выезжали в уезды для основания школ и организации в них обучения по ланкастерской системе.
Известно, что декабристы также уделяли большое внимание народному просвещению. Описанные филоматские мероприятия проводились как раз в то время, когда в России развёртывало свою деятельность созданное в 1819 г. «Союзом благоденствия» «Вольное общество учреждения училищ взаимного обучения», которое было одним из легальных филиалов тайной декабристской организации. Во главе Общества стояли декабристы. Председателем комитета Общества был Н.Ф. Глинка, секретарями – В. Кюхельбекер и С. Трубецкой. Это «Вольное общество» занималось организацией ланкастерских школ, изысканием средств на их содержание. Декабристы видели в ланкастерских школах не только средство быстрого и дешёвого обучения молодёжи грамоте, но и важное средство пропаганды революционных идей. Для обучения употреблялись таблицы, состоящие из специально подобранных текстов, наполненных политическим содержанием. В России в ланкастерских школах использовались таблицы, составленные одним из руководителей «Союза благоденствия» – М.Ф. Орловым совместно с декабристом В. Раевским – ревностным пропагандистом и организатором ланкастерских школ на юге России [195, с. 431; 286, с. 29].
Правительство бдительно следило за содержанием текста таблиц – требовалось обязательное утверждение цензурой. Несмотря на это, в таблицах, составленных декабристами, изобиловали тексты с такими, например, фразами: «Хоть хлеба кроха, да воля своя», «Воды и царь не уймёт» и т.д. Встречались и такие слова, как «конституция», «свобода», «равенство» [244].
В исследованных С.Б. Паиной материалах о деятельности «Вольного общества по учреждению школ взаимного обучения» обнаружены документы о проникновении таблиц Орлова к виленским филоматам. Филоматы для своих школ достали именно те таблицы, которые составил М. Орлов [160, с. 178–179].
Поражение декабристов имело тяжёлые последствия и для польского освободительного движения. Вслед за арестами членов Южного и Северного обществ последовали аресты членов Патриотического общества, связь которого с декабристами была вскрыта во время следствия в Петербурге. Были арестованы все члены Верховного совета Патриотического общества и большинство членов на местах. Общество прекратило существование. Многим деятелям польского освободительного движения стало ясно, какой ущерб нанесён общей борьбе тем, что руководители Патриотического общества не поддержали выступления декабристов.
Член Патриотического общества М. Мохнацкий писал впоследствии, что «счастливая возможность, которая снова не так скоро появится, была нами упущена, почти отвергнута» [328, s. 250]. Мохнацкий пишет, что когда произошло вооружённое выступление декабристов, полякам надо было «взяться за оружие». Он осуждает бездействие Верховного совета Патриотического общества в такой решительный момент и приводит сравнение с прежним руководством, когда во главе его стоял Лукасинский, замечая, что «Лукасинский не колебался бы ни одной минуты» [328, с. 252]. Таким образом, идея декабристов о совместном выступлении революционных сил России и Польши против самодержавия нашла поддержку в левом, демократическом крыле Общества, стоявшем за республику, которое впоследствии возглавил И. Лелевель.
Восставшее в ноябре 1830 г. революционное население Варшавы почтило память пяти декабристов, казнённых Николаем I: Пестеля, Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина, Рылеева и Каховского. Массовое участие в панихиде свидетельствует о том, насколько популярными в польском народе были декабристы, о понимании поляками того, что декабристы боролись за общее дело русского и польского народов. Панихида вылилась в демонстрацию солидарности с идеями, за которые боролись декабристы. Это произошло как раз в тот день, когда польский сейм провозгласил детронизацию Николая I. Чествование памяти декабристов было организовано по инициативе восстановленного перед восстанием польского Патриотического общества.
Следует отметить, что левое крыло восстания 1830–1831 годов, в отличие от правого – аристократического, провозгласило те же идеалы, за которые боролись декабристы, – ликвидацию феодально-крепостнического строя. Наиболее решительным и последовательным сторонником идей декабристов был Лелевель. Он добивался принятия сеймом специального обращения к русским с призывом объединить силы в борьбе с самодержавием, напоминая о примере декабристов. В проекте обращения говорилось, что восставшие поляки «охотно присоединяются» к принципам, изложенным в соглашении, заключённом князем Яблоновским от имени польского тайного общества с русским тайным обществом. «Восстаньте за наше дело, – призывал Лелевель, – и мы, отстаивая своё, поможем вам» [322, s. 7–8].
Эмигрировавшие после поражения восстания польские революционеры не оставляли надежды на совместное выступление с русскими против царизма. Созданный во Франции польский эмигрантский национальный комитет во главе с Лелевелем в своём обращении к русским в августе 1832 г. писал, что имена декабристов, погибших за свободу русского и польского народов, «навсегда останутся в памяти русских, равно дороги сердцу поляка» [322, s. 219]. Вся дальнейшая борьба, которую вели представители революционно-демократического крыла польской эмиграции, проводилась под лозунгом «За нашу и вашу свободу!», родившимся в дни восстания 1830–1831 годов [160, с. 220].
Широкое распространение на территории Беларуси в середине 30-х годов XIX в. получило «Воззвание к русским» И. Лелевеля. Известный историк и революционер напоминал, что у народов России и Польши много общих черт, много общих страниц в летописи борьбы за свободу, что казённая николаевская наука извращает историческое прошлое славян, замалчивая их извечное стремление к союзу и дружбе. Лелевель звал народы к совместным выступлениям против деспотизма: «Народы, стремящиеся к свободе, находятся между собой в союзе. Если вы заботитесь о своей свободе, то такой союз существует между вами и нами. Это обнаружилось семь лет тому назад, когда из польских и русских сердец, объединённых единой целью, возникла на берегах Невы великая идея федерации славянских народов. Тогда обнаружился союз между русской и польской нациями. В тот самый день, в который сейм провозгласил независимость народа, народ Варшавы и Польши в торжественной процессии почтил память ваших мучеников свободы, ибо имена Пестеля, Муравьёва, Бестужева, Рылеева и многих других жертв жестокой мести, вечно памятные русским, дороги и сердцу поляка». Воззвание заканчивалось выражением уверенности, что славянские народы совместными силами обеспечат торжество идей свободы и осуществят мечту декабристов о славянском братстве. «Великая идея федерации славянских народов, провозглашённая на берегах Невы, может быть воплощена в жизнь только посредством совместного их возрождения Долой деспотизм! Русские, положите начало этому благородному делу, воздвигните алтарь свободы и призовите к общему делу братские народы, ибо все они одинаково ждут этого». Идеи интернационализма, революционной солидарности народов России и Польши, так чётко сформулированные в обращении, пропагандировались Лелевелем и в других его работах. Глубокое уважение польского революционера и всемирно известного учёного к декабристской идее совместной борьбы народов России и Польши хорошо демонстрирует также и тот факт, что ежегодно Лелевель устраивал торжественно-траурное чествование памяти декабристов [75, с. 217–223].
Оказали влияние идеи декабристов на «Демократическое общество» и «Содружество польского народа». Это прежде всего идея русско-польского революционного союза для совместного выступления против самодержавия, идея ликвидации самодержавия и установления республики. Для понимания этого ценным источником является рукопись, отобранная при обыске у студента Стрежемского, озаглавленная «Моё прибавление к Чиньскому».
Автор рукописи подчёркивал, что «реформа имущественная есть первая необходимость в обществе, где малозначительное число празднующих имеет всё, а трудящееся большинство ничего». В качестве образца подобной постановки вопроса вождями революции автор ссылается на Пестеля, ставя его бесконечно выше «наших реформаторов». Автор полагает, ссылаясь на опыт варшавского восстания 1794 г., что не только крестьянство, но и ремесленники являются опорой борьбы за свободу [157].
Ян Чиньский, польский демократ, участник восстания 1830–1831 годов, представитель его радикального крыла первый среди поляков понял роль России в социальном и национальном освобождении народов, которую она должна сыграть в будущем. Он верил, что «Россия найдёт новых Пестелей и Муравьёвых», и поэтому призывал революционные силы славянских народов и прежде всего поляков к союзу с революционными силами России [142, с. 24–25; 327, s. 136–137].
Лишь очень немногие представители лево-радикального крыла польского освободительного движения последовательно отстаивали идею этого союза, тогда как подавляющая масса усматривала в этом измену «польскому делу». В том, что Савич и его товарищи по «Демократическому обществу» поняли необходимость этого союза и были убеждёнными его сторонниками, несомненно, сказалось влияние Чиньского, а также другого польского революционера Шимона Конарского. И Чиньский, и Конарский были сторонниками социальной программы Пестеля и во многом способствовали тому, что члены «Демократического общества» воспитывались и на традициях декабристов. По книге Чиньского они знакомились с историей декабристского движения и его программой. Чиньский помог понять, что программа П. Пестеля, «прокладывающая дорогу новому этапу радикальной мысли», была шагом вперёд по сравнению с ограниченными программами польских революционеров, которые всё ещё в шляхте видели главную революционную силу нации. Ян Чиньский писал: «О, сколько же превзошли нас русские республиканцы! Пестель искал стихий революционных не только в войсках, но и в селениях. Он соединялся с мещанами, евреями, обещая несчастным в Азии восстановить Израиль! Но от наших реформаторов до Пестеля – как от Мицкевича до Христа, как от раввина до Лойолы» [300, s. 403–404].
В условиях николаевской России, когда одно упоминание о декабристах каралось как преступление, когда господствующие классы всё делали для того, чтобы извратить и оболгать подлинный смысл идейной программы и деятельности декабристов, книга Чиньского, изданная в эмиграции и свободная от цензурных ограничений, раскрывала перед молодёжью величие подвига и благородство идей героев 14 декабря. С особенной симпатией и любовью в книге был нарисован образ Пестеля – идейного вождя декабристов, которого Чиньский называл «украшением России». Эта книга способствовала усвоению членами «Демократического общества» идейного наследия декабристов, знакомству с историей русского и польского освободительного движения 20-х годов XIX в.
В решении крестьянского вопроса развивал идеи декабристов Конарский, который говорил, что во время прошлых восстаний поляков руководители игнорировали крестьян, не стремились к облегчению участи последних и тем самым обрекали себя на поражение, так как отталкивали народ от борьбы: « чернь не имела никаких видов принимать в восстании участие, ибо никто не думал об улучшении её бытия, для неё всё равно было, тот или другой господин ею владеет, тот или иной угнетать будет». Конарский подчёркивал, что «крестьяне такие же люди, как их господа», что все люди имеют одинаковые права, все хотят быть счастливыми, а потому надо признать равенство и вернуть им землю, насильственно отнятую у них дворянами», что «люди должны иметь равные права на землю» [300, s. 403–404]. Конарский постоянно говорил о несовместимости свободы с монархией, пропагандировал принципы народного суверенитета.
Наиболее полно отношение Конарского к России и декабристам раскрывается в его рукописи «Голос вопиющего в пустыне». В страстной прокламации, написанной образным языком, Конарский, обращаясь к соотечественникам, призывает их идти дорогой Костюшко и Мицкевича, бороться против социальной несправедливости. Он сравнивает мир с весенним пробуждением природы, подчёркивая, что и русские участвуют в этом всеобщем освежающем движении. «Разве думаете, что мученическая кровь Рылеевых, Муравьёвых и Пестелей пала на камни? – восклицает Конарский. – Поистине нет! Скоро юная Россия пробудится, заиграет гимн свободы! Скоро в сердцах юных россиян отзовётся новая юная жизнь! А «Русская правда» поднимет древнее вековое чело своё и познают прекраснейшие юноши России, что народ их, бывший нашим началом, есть только брат наш» [100].
Мысли, высказываемые Конарским, пропагандируемые воззваниями Лелевеля, сочувственно воспринимались студентами в Вильно, Дерпте, Киеве, оживлённо обсуждавшими опыт русских и польских восстаний. Они интересовались не только Костюшко и Мицкевичем, но и Пугачёвым, знали и переписывали его обращения к народу, зачитывались сатирой Державина, вольнолюбивой поэзией Пушкина, но особенно внимательно изучали опыт декабристов, чрезвычайно высоко оценивая Пестеля. Основная ошибка польской эмиграции, по их мнению, состоит в том, что она впадает в односторонность при оценке революционных сил нации, игнорирует крестьян и ремесленников, чего, по мнению студентов, сумел избежать Пестель.
Высоко оценивая аграрную программу Пестеля и его стремление установить национальное равноправие, студенты считали, что опыт декабристов, как и Костюшко, доказывает, что «апостолами правды, рыцарями свободы являются ремесленники и образованные крестьяне», а никак не шляхта [135, 1].
Польские революционные деятели 30-х годов XIX в. были убеждены, «что между знатнейшими русскими фамилиями и войсках есть много революционеров» (слова одного из участников похода Заливского). Именно эти надежды порождали, казалось бы, безрассудно смелые планы вторжения из-за границы небольших вооружённых отрядов с целью организации всеобщего восстания. Подобные надежды, особенно широко пропагандировавшиеся Лелевелем, разделял и Конарский. Убеждения в возможности совместного русско-польского восстания, за которое убедительно говорили традиции декабристов и Мицкевича, подкреплял и личный опыт Конарского, спасённого от гибели неизвестным русским офицером.
Помимо работы среди крестьян Савич и его соратники весной 1838 г. приняли решение вовлечь в движение городских ремесленников. «Постановили, – по словам Ловицкого, – непременно познакомиться с ремесленниками и учредить между ними в декабристском духе Общество. Они успели в этом».
Заслугой Савича и других членов «Демократического общества» было то, что, действуя в сложной ситуации, в условиях существования двойного национального гнёта (польского и русского), с одной стороны, и в обстановке роста национального самосознания – с другой, они не поддались искушению отмежеваться (это в лучшем случае) от своих «поработителей», а выступили на стороне демократических сил России и Польши [142, с. 34].
Участники освободительного движения в Беларуси прямо указывали на свою связь с первыми русскими дворянскими революционерами. Восприняв новые идеи, они развивали их и не переставали прославлять подвиг декабристов как символ бескорыстного служения родине [142, с. 7].
Идейные истоки «Демократического общества» тесно связаны с революционными и социологическими теориями декабристов, продолжателями которых они себя считали [142, с. 26].
Каждый член «Демократического общества» был полностью согласен с основными положениями «Манифеста к русскому народу», провозгласившего уничтожение абсолютной монархии, крепостного права, сословных привилегий, цензуры, признание свободы печати, гласность, свободное отправление богослужения всем верам [153, т. 2, с. 232].


2.5 Белорусская литература и искусство как фактор, влияющий
на формирование и развитие белорусского национально-освободительного движения (1794–1863 гг.)

По определению исследователя А.К. Кавки, «белорусское национально-освободительное движение – общественное движение за освобождение белорусского народа из-под колониального гнёта, за национальное возрождение белорусов, за их самостоятельное свободное развитие на основе своей государственности, осуществление собственной субъектно-творческой роли в общечеловеческой цивилизации» [87, с. 445]. Он пришёл к выводу, что первым этапом белорусского национально-освободительного движения следует считать период с 1794 г. по 1863 г., от восстания под руководством Т. Костюшко до Январского восстания. Прежде всего, национальное возрождение белорусов проявлялось в научной, литературной, культурно-просветительской деятельности лучших представителей краевой шляхты и духовенства. Именно на первом этапе белорусского национально-освободительного движения шло становление белорусской фольклористики, этнографии, языкознания, истории.
Осуществлялась систематическая запись белорусских устнопоэтических произведений: песен, сказок, преданий, праздников, обычаев, пословиц и др. Я. Чечот (1796–1847) в 1837–1846 гг. издал в Вильно 6 фольклорных сборников «Деревенские песенки из-над Немана и Двины...», в которые вошло около 1000 песен в оригинале и в переводе на польский язык, а в шестом сборнике были ещё и пословицы [19, с. 611]. Александр Рыпинский (1811–1900) в 1840 г. издал книгу «Белоруссия. Несколько слов о поэзии простого люда этой нашей польской провинции, о его музыке, песнях, танцах и т.д.». Ян Барщевский (1790 или 1794–1851) опубликовал в 1844–1846 гг. «Шляхтича Завальню, или Беларусь в фантастических рассказах». В 1847 г. выходит «Описание Борисовского уезда» Евстафия Тышкевича (1814–1873), а в 1851 г. – «Простонародные песни Пинского люда» Ромуальда Зенкевича (1811–1868). Интересные труды публикует Павел Шпилевский (1823–1861): «Белорусские народные предания» (1846) и «Беларусь в характеристичных описаниях и фантастических её сказках» (1853–1856). В трёх выпусках «Этнографического сборника», который издавался Российским географическим обществом, опубликовал свой труд «Этнографический взгляд на Виленскую губернию» (1858) Адам Киркор (1819–1886). Много фольклорного материала имеют сборники Л. Голембевского, В. Сырокомли, Р. Подберезского, А. Глинского [245, с. 77–79].
В становлении белорусской этнографии значительую роль сыграла вышеупомянутая книга Я. Тышкевича, которая не имела себе равной в то время и стала настольной для последующего поколения этнографов. Автор основательно описал свадьбу, обряды Дедов, Коляд, Радуницы, Спаса и всего целого хозяйственного годового календаря белорусов [24, с. 64–66; 147, с. 578]. Богатый этнографический материал содержат 16 очерков труда П. Шпилевского «Белоруссия...»: белорусские сказки, быт белорусов (рождение, крестины, вечёрки, похороны и др.), народные песни. Его 13 историко-этнографических и публицистических очерков, опубликованных в журнале «Современник» под названием «Путешествие по Полесью и Белорусскому краю» (1853–1855), имели описание быта крестьян, их одежды, обрядов, праздников, песен, сказок и преданий. Шпилевский пришёл к выводу, что белорусы – это отдельный народ. Этой же мысли придерживался Михаил Без-Корнилович (1796–1862). В своей книге «Исторческие сведения о выдающихся местах в Беларуси с добавлением иных сведений, которые к ней же относятся» (1855) он рассмотрел этническую территорию, быт и культуру белорусов [147, с. 368, 601]. Труды И. Юркевича, А. Киркора и М. Анимеле издавались в 4 выпусках «Этнографического сборника» в Петербурге (1853–1858). Около 20 статей было опубликовано в русской периодической печати Петербурга, Москвы и Киева [24, с. 65–66]. В первой половине XIX в. появился ряд книг, посвящённых белорусскому языку. Зориан Доленга-Ходаковский (1784–1825) впервые в славянском языкознании выделил белорусский язык (он называл его кривичским) из других славянских языков, определил некоторые его фонетические, морфологические и лексические особенности, ареал распространения. Впервые он обратил внимание на исторические памятники белорусского языка (Статут Великого княжества Литовского, грамоты XVII в.), составил «Ботанико-зоолого-астрономический словарь», который имеет богатое собрание белорусской лексики, но, к сожалению, остался в рукописи. «Белорусский архив древних грамот» издал в Москве историк и языковед Иван Григорович (1792–1852). В книге был ряд документов на белорусском языке, которые сохранили местный характер и имена знаменитых людей, заслуживающих исторической памяти. В рукописи остались два его словаря белорусского языка: «Собрание слов литовско-русского (белорусского) языка» и «Словарь западноруского языка». Я. Чечот в 6-м сборнике своих «Деревенских песенок...» поместил два словаря: «Словарь белорусских слов» и «Некоторые кривичские идиомы из Новогрудского уезда». Этим Чечот положил начало практической лексикографии. Кривичами Чечот называл белорусов, а их язык – кривичским, славяно-кривичским, «диалектом кривичским» [19, с. 165–166, 173–174, 612].
Педагог и языковед Фёдор Шиткевич (1802–1843) издал в 1852 г. «Корнеслов русского языка, сравнённого со всеми наиглавнейшими славянскими говорами и с двадцатью четырьмя иностранными языками». Среди образований разных слов приведено более 880 белорусских слов («литовско-русских»). Этим учёный сделал заметный шаг на пути сравнительно-исторического изучения родственных славянских языков и создал первый этимологический словарь с использованием белорусского материала. П. Шпилевский написал «Краткую грамматику белорусского языка» и «Словарь белорусского говора» (1845), «Заметки белоруса о белорусском языке». Эти работы смогли бы убедить в самобытности и оригинальности белорусского языка (а не «наречия» русского или польского языка), но к сожалению, не были опубликованы. В своих этнографических работах Шпилевский также приводил много интересных сведений о лексических, фразеологических, фонетических и грамматических особенностях белорусского языка, высказывал оригинальные мысли о его происхождении, историю и границы распространения [19, с. 627, 625; 48, с. 232].
Началось возрождение исторической памяти белорусов. Мы уже упоминали «Белорусский архив древних грамот» И. Григоровича. Иоахим Лелевель (1786–1861) в 1818 г. дополнил учебник Т. Ваги «История польских князей и королей» разделами по истории Белой Руси и Литвы, а в 1839 г. опубликовал «Историю Литвы и Руси аж до Люблинской унии с Польшей 1569 г.». К сожалению, не была опубликована написанная Игнатием Анацевичем (1780–1845) на богатых материалах из хранилищ Литвы, Кёнигсберга, Польши, Беларуси, России «История Литвы». Теодор Нарбут (1784–1864) издал девять из десяти написанных томов «Древней истории литовского народа» (1831–1841). Трёхтомник «Образ Литвы с точки зрения цивилизации от древнейших времён до конца XVIII века» (1844–1845) опубликовал Иосиф Ярошевич (1793–1860). Впервые в белорусской историографии историю Беларуси сделал самостоятельным предметом исследования А. Турчинович в своём «Обзоре истории Беларуси с древних времён» (1857) [83, с. 27; 147, с. 346, 481, 509].
Для белорусского возрождения и формирования национального самосознания большую роль сыграло создание белорусской школы литературы. Вообще литература, по словам немецкого историка культуры Иоганна Гердера, «самая точная мера роста нации», а для славян, подчёркивал в своих парижских лекциях А. Мицкевич, она выполняет роль «трибуны, знамени, почти что военной территории» [70, с. 66; 325, т. 2, с. 11]. Несомненным фактором литературной жизни Беларуси была анонимная литература. Нельзя не вспомнить «Песню белорусских солдат» 1794 г., которая призывала белорусов взять «друг друга за руки» и идти к костюшковским повстанцам, чтобы «обрести» отчизну [128, с. 37–38; 268, с. 98, 101–102]. В атмосфере распространения теории официальной народности в 1845 г. появилась «Энеида навыворот», которая долгое время считалась анонимной, а теперь, благодаря литературоведу Г. Киселёву, мы знаем автора – помещика Духовщинской волости Смоленской губернии В.П. Равинского [91; 169, с. 13]. По словам А. Лойко, эта поэма в противовес теории была «как живое свидетельство совсем других мыслей о простом народе, о его отношении к жизни, к крепостничеству, к панам» [120, с. 59]. Киселёв установил имя автора (К. Вереницин) ещё одной анонимной поэмы «Тарас на Парнасе», написанной в Городке в 1855 г., которая утверждает «бессмертие народа, его мудрость, талант, жизнерадостность, простоту» [91; 120, с. 133].
Как удалось установить известному белорусскому исследователю Адаму Мальдису, первыми или одними из первых представителей новой белорусской литературы были драматурги из Забельской коллегии Каэтан Марашавский и Михаил Тетерский. Первый написал «Комедию», белорусский текст которой занимает примерно три пятых части произведения (по-белорусски разговаривают крестьянин Дёмка и еврей-корчмар). Второй сделал польско-белорусскую переделку комедии Ж.-Б. Мольера «Лекарь поневоле», в которой по-белорусски также разговаривали крестьяне Феодор и Афанасий. Обе комедии были поставлены в коллегии в 1787 г. [127, с. 394–395].
Известное место в становлении новой белорусской литературы принадлежит Я. Чечоту. Его литературно-общественную деятельность А. Лойко разделяет на два периода: раннефиломатский (до 1823 г.) и поздний (с 1833 г.). В первый период перед нами романтичный юноша-филомат, жизнерадостный и социально активный, пишет романтические произведения, основанные на истории, обычаях и культуре простого народа. Во второй – это одинокий человек, больной после ссылки, склонный к кабинетной тишине учёный-этнограф и языковед, издавший сборники «Деревенские песенки...» и свои белорусские стихи [120, с. 88–89]. Критические отзывы на Чечотовы сборники в журналах «Ежегодник Петербургский», «Библиотека Варшавская», «Рубон» дали возможность современникам, как пишет Г. Киселёв, «порассуждать о богатстве и ценности белорусского фольклора и его использовании в литературе» [92, с. 123]. 28 белорусских стихотворений, помещённых в четвёртом сборнике «Деревенские песенки...» (в современном издании «Новогрудский замок» их уже 31), и польскоязычные произведения Чечота (оперетта «Малгожата из Зембацина», баллады «Свитязь-озеро», «Минчанка», «Новогрудский замок», «Калинчевская щука») утверждают, что их автор – белорусский национальный поэт [147, с. 598; 19, с. 611; 251, с. 29–56].
Одним, но ярким стихотвореним «Заиграй, заиграй, хлопче малый...» вошёл в белорусскую литературу крошинский уроженец Павлюк Багрим. Он учился на хорошем примере – стихотворении Яна Барщевского «Разговор крестьян» («Грабежи мужиков»), которое получил, как говорил на следствии, от какого-то солдата в 1812 г. Знал произведения Адама Нарушевича (1733–1796), Эзопа, читал «Бруковые вести», издаваемые в Вильно шубравцами. Писатель и общественно-политический деятель И. Яцковский сравнил Багрима с шотландским поэтом Робертом Бернсом (1759–1796) [169, с. 188, 189, 201–202]. К слову, в сборнике «Политические произведения» Яцковского и было сохранено стихотворение Багрима, а сам сборник напечатан в тотнемской типографии Александра Рыпинского [128, с. 180]. Обратите внимание, какая получилась интересная связь основателей: Барщевский-Багрим-Рыпинский.
Рыпинский – автор книги «Беларусь...», изданной на основе ранее прочитанного реферата о белорусском фольклоре. В 1853 г. он издал в Лондоне двухтомник: первый том был посвящён «родному городу» Витебску, во втором были помещены польские произведения и белорусская баллада «Грязнуля» [128, с. 103–104]. Последнюю Рыпинский пробовал опубликовать в России, но получил отказ по причине, сформулированной профессором И. Сразневским в докладе М.М. Мусину-Пушкину: «Автор её Александр Рыпинский известен как писатель, преданный возбуждающим идеям и высказавший их, кстати, и в отношении к Белоруссии в книжке «Белоруссия...», а также потому, что баллада «предлагается к печати латинскими буквами, тогда как она написана по-русски на местном наречии (т.е. по-белорусски латиницей)». К тому же Петербургский цензурный комитет причислил это произведение Рыпинского к числу запрещённых [169, с. 182]. В свете этой характеристики думается, что современный исследователь В. Бондарчик неправильно обвиняет Рыпинского в польско-шовинистических позициях. Более объективную оценку даёт А. Федосик, утверждая, что «в изданной книге «Беларусь...» отражается не столько стремление отнести Беларусь к Польше, сколько умиление белорусской народной поэзией» [24, с. 64; 245, с. 78]. Однако взгляды Рыпинского изменялись: в конце жизни он занялся написанием истории белорусской литературы, писал в письме А. Плугу о том, что «может зря мы тянемся к этой несчастной Польше, как рождённые на Руси, которую и раньше, кажется, уже называли польской Сибирью». Есть запись Рыпинского в «Альбоме» А. Вериги-Даревского [169, с. 176, 272–274]. А сценический образ последнего «Адвячорак» находился среди бумаг Рыпинского, которые были у профессора Белорусского государственного университета М. Шетуховича [128, с. 123–124]. Наша цепь основателей, приведённая выше, дополнилась ещё одним именем – Верига-Даревский.
Отдельно хочется отметить женщину-литератора, имя которой ещё неизвестно. Под своей поэмой «Мачеха» (1850) она подписалась «Адэля из Устрони», значит, происходит из Лидского уезда. Появление этого произведения – яркое свидетельство того, что тяга к белорусскому слову была не только на Витебщине и Минщине, но и в Принеманье [120, с. 109].
К белорусскому литературному наследию, несомненно, относятся произведения польскоязычных литераторов: Адама Мицкевича (1798–1855), Юзефа Крашевского (1812–1887), Владислава Сырокомли (Л. Кондратовича, 1823–1862), Винцента Коротынского (1831–1891). Прежде всего тем, что главным их героем была Литва-Беларусь: её пейзажи, население, её трудовая жизнь и праздничные дни, предания и легенды, история и современность [147, с. 456, 468, 501–503, 566–567; 267, с. 132, 136]. Вот что сказал о мицкевичевском «Конраде Валленроде» критик того времени под псевдонимом С. Искреннепольский: «Может быть европейским произведением – согласен – но польским никогда!» [311, с. 68]. В творчестве названных литераторов ярко выразился «литовский регионализм». Например, Сырокомля даже имел псевдоним «Лирник Литвы», а Крейговский говорил о нём: «С настоящим запалом мог только о том петь, что было в его сердце... о Литве, её полях, её деревнях и лесах, народе и его доле». С Коротынским Крошевский собирался издать книжку стихов на белорусском языке [120, с. 118, 121].
Белорусское национальное книгопечатание только начинало возобновляться. Многие издатели использовали своеобразное «прикрытие»: помещали белорусскоязычные тексты среди польскоязычных; белорусские книги имели названия и предисловия на польскои языке. Но появлялись уже и книги, целиком оформленные по-белорусски. Примером может быть изданный в 1859 г. перевод В. Дунина-Марцинкевича «Пана Тадеуша» А. Мицкевича. Цензура не пропустила книгу к читателю и уничтожила тираж, сегодня известно о существовании 4 экземпляров книги [92, с. 83]. Как мы уже знаем, не удалось в 1853 г. опубликовать по-белорусски (латиницей) свою поэму «Грязнуля» А. Рыпинскому. Неудачей закончился проект издания белорусского журнала, задуманного Р. Подберезским, В. Сырокомлей, З. Желиговским, С. Монюшко и другими в 1849 г. [93, с. 30–36].
Царское правительство не соглашалось на развитие белорусского языка, так как считало, что лучше пусть употребляется польский язык, поскольку противодействовать полякам-католикам легче, чем белорусам. Писать по-белорусски в то время означало писать в стол. Верно отметил К. Цвирка: «Писатель Беларуси, если он хотел воздействовать художественным словом на общественную мысль в борьбе как за социальное, так и национальное освобождение своего народа, вынужден был писать по-польски. Так же, как часто писали в своё время по-немецки деятели чешского национального возрождения» [251, с. 25]. В сентябре 1858 г., когда император Александр II приехал в Вильно, группа литераторов и публицистов преподнесла ему «Виленский альбом», в котором было и стихотворение «Уставайма, братцы, да дзела, да дзела», написанное по-белорусски В.Коротынским [21, с. 105]. Этот факт свидетельствует о том, что произведение на белорусском языке было поставлено рядом с признанными официально русским, польским и французским языками. Стихотворение Коротынского было как бы заявкой на право писать на родном языке, по-белорусски.
Языковед и историк Т. Микулич, отмечая роль языка в развитии этнического самосознания, пишет: «Он выступает в качестве одного из механизмов этногенеза, передаёт специфический опыт представителей данной общности при помощи синхронных и диахронных языковых связей» [138, с. 21]. Признавая этот факт, мы должны отметить и специфику Беларуси конца ХVIII – 1-й половины XIX вв. – язык не был показателем этнического и национального самосознания. Верно об этом сказал А. Станкевич: «Как известно, во 2-й половине XVII в. и особенно в XVIII в. сословным и домашним языком белорусского великого панства стал язык польский, но патриотом своего народа и своего государства оно осталось. Имеем здесь дело не с утратой национального самосознания, а с утратой самосознания языкового, как это произошло с евреями ещё до Христа и много позже с ирландцами» [213, с. 127–128]. На наш взгляд, формировался новый литературный белорусский язык, он стал играть роль одного из показателей национального самосознания. В белорусской историографии по этому вопросу нет единого взгляда. Так, Я. Корнейчик считает, что в первой половине XIX в. шёл процесс формирования единого белорусского языка, а В. Конон пишет только о становлении белорусского языка и литературы. Оригинальный взгляд у М. Семёнчика: никакого возникновения нового белорусского языка «не было, потому что он, как любой живой организм, уже существовал, как существовала Америка до того, как её открыли. Другое дело, появление его перед читателем подаётся как признак процесса создания нового белорусского языка, а это не то же самое» [85, с. 86; 98, с. 61; 221, с. 35].
Белорусское возрождение проявилось и в иных видах искусства. В 1840-х годах А. Абрамович написал песни на слова Я. Барщевского и музыкальное сочинение по поэме «Белорусская свадьба». Закладываются основы белорусского национального театра в Забельской коллегии, где, как мы уже знаем, на школьной сцене были поставлены белорусско-польские комедии К. Марашавского и М. Тетерского. По словам театроведа Г.И. Барышева, до «Комедии» Марашавского ни одна школьная драма в Беларуси «не демонстрировала таких убогих, забитых и униженных людей» [16, с.63]. «Лекарь по принуждению» был написан Тетерским, возможно, по гродненскому изданию Ж.-Б. Мольера (1787), учитывая условия школы: женские роли заменены на мужские, французские крестьяне – на белорусских, которые говорили и вели себя, как полоцкие крестьяне [16, с. 67; 38, с. 44]. 9 февраля 1852 г. на минской сцене была поставлена первая белорусская опера «Крестьянка» («Идиллия»), либретто к которой написал В. Дунин-Марцинкевич, а музыку – С. Монюшко и К. Кржижановский. Театральную труппу составляли Дунин-Марцинкевич, его дочери Камилла и Мальвина, сын Мирослав, рабочие типографии Левданский, Аверьян Васильев и его сын Яков, ученики школы в Люцинке и другие «любители белорусского слова». Опера была в тот же день запрещена, ибо шла на «простонародном языке» [250, с. 171]. Белорусская тема находит своё отражение в картинах В. Ваньковича, Я. Дамеля, В. Дмаховского Я. Траяновского, Ю. Карчевского [273, с. 111; 274, с. 126; 276, с. 36–37].
Признаки национальной консолидации проявились в начале XIX в., что было связано с формированием местной интеллигенции. Она рекрутировалась главным образом из духовенства (чаще униатского), бедной шляхты и некоторых представителей шляхты и интеллигенции польской ориентации, которые, как пишет Л. Лыч, «согласны были что-то такое сделать и по оживлению здесь белорусского духа, чтобы совместными силами противостоять могучему ассимиляторскому потоку, что уже не первый год нёсся с востока» [124, 7.09, с. 2]. Униатское духовенство в 1820-е годы начало против польского влияния в защиту своей народности открывать школы для обучения церковно-славянскому языку. Например, в Гродненской губернии широкой известностью пользовалась церковная школа м. Клещали Бельского уезда [103, с. 8].
Сначала идеи белорусского национального возрождения возникают в среде преподавателей и студентов Виленского университета. Позже центрами интеллектуальной жизни были так называемые кружки: А. Киркора в Вильно, В. Дунина-Марцинкевича в Минске, А. Вериги-Даревского в Витебске. В Петербурге белорусские подвижники группировались вокруг Я. Барщевского.
В Виленском университете белорусская идея рождалась в среде униатских священников профессоров М. Бобровского и П. Сосновского, сыновей униатких священников профессоров И. Даниловича и И. Анацевича, владельца университетской типографии А. Мартиновского, а также И. Ярошевича, Т. Нарбута, И. Лелевеля, М. Балинского. Сознавая свою принадлежность Великому княжеству Литовскому и считая себя наследниками великого исторического наследия, они считали необходимым поддерживать память о своей недавно погибшей Родине. Поэтому они исследовали белорусскую историю, право, язык, фольклор, этнографию; возлагали надежды на униатство как национальную религию, на возвращение государственного статуса белорусскому языку. «От песен о красоте и обездоленной жизни народов, к научным исследованиям истории и языка народов, – писал А. Станкевич, – непосредственный переход к борьбе за лучшую политическую и социальную жизнь» [211, с. 13; 344, с. 292]. Мартиновский любил и знал свой край, редактировал журнал шубравцев «Уличные новости» (1816–1822), был редактором-издателем газеты «Литовский вестник» (1817–1839) и научно-литературного журнала «Виленский дневник», печатал в своей типографии «Историю литовского народа» Т. Нарбута, «Летописец Литвы и хронику русскую» в обработке И. Даниловича, произведения И. Красицкого, И. Легатовича и других, собрал вокруг себя студентов-униатов университета и учеников из её главной семинарии, побуждал их исследовать белорусское прошлое, а самых талантливых из них передавал в руки М. Бобровского и И. Даниловича [147, с. 493; 337, с. 8]. Понятно поэтому, почему М.М. Муравьёв-Вешатель назвал Виленский университет «гнездилищем литовского вольнодумства» [83, с. 34].
На традициях филоматов и филаретов, а также вышеназванной группы учёных и связанных с ними студентов и сторонников «белорусчины» сформировалась в 1850-е годы так называемая «литовская партия» (или литературно-общественный кружок) А.-Г. Киркора: литераторы В. Сырокомля, В. Коротынский, А. Одынец, бывший шубравец И. Ходько, историки М. Малиновский (бывший филомат) и Я. Тышкевич, журналист В. Пшибыльский, композитор С. Монюшко. Возможно, с ними были связаны и те виленцы, которые оставили свои записи в «Альбоме» Вериги-Даревского: повстанец 1831 г. и член литовско-белорусских конспиративных организаций Ипполит Платон Посербский, повстанец 1831 г. Александр Томаш Виктор Карзво, историк М. Балинский, член Демократического общества Ф. Савича А. Рениер, учитель Виленской гимназии Р. Сакович, повстанец 1831 г. В. Матушевич [92, с. 464; 93, с. 71–81; 224, с. 15]. Характеристику этого центра интеллектуальной жизни дали А. Цвикевич и М. Коялович. Первый писал, что они «хоть и считали себя поляками, были польской культуры и видели будущее края в связи с возрождённой Польшей, но национально, или лучше сказать, этнографически отличали себя и от Варшавы, и от всего истинно польского», «люди эти жили воспоминаниями о Литовском княжестве, об исторической самобытности края», «тесно были связаны с унией и со всей той белорусской стихией, которая в ней сохранялась сквозь века». Таким образом, Цвикевич писал, что белорусская идея развивалась вместе с польской культурой и в «литовском» (или «кривичском») обличии [254, с. 104, 106, 147].
«Литовской партией», или «польской партией лучших людей», назвал виленскую группу интеллектуалов, собранных вокруг Киркора, М. Коялович, лично знакомый с ним с 1862 г. К сожалению, статья Кояловича «Несколько слов о народном движении в Белоруссии» из-за библиографической редкости была нам недоступна, поэтому цитату приводим по книге Цвикевича. «По их убеждению, – пишет Коялович, – народу белорусскому угрожает та самая опасность, что и народу польскому, от несправедливых домогательств на верховенство (преобладание) российской национальности. Они твердят, будто белорусы никогда не были да и не хотят быть россиянами и в то же время они отказываются от намерений ополячивать белоруса. По их словам, история выработала для белорусов отдельную национальность и вернула им ту самую веру, которая существовала до раздела церквей под верховным единством римского папы: сохранение в чистоте и неприкосновенности этой национальности и этой веры является святым долгом польского народа. Они говорят, что каждый из этих народов (белорусы и поляки) имеет все условия для самостоятельного и своеобразного развития и имеет на это полное право, которое, к сожалению, ещё не вошло в сознание народных масс... Они хотят всех убедить, в том числе и самих себя, что в литовско-белорусских провинциях дворянство не хочет и не имеет нужды обращаться в польское, что оно приняло язык и цивилизацию польскую только временно, для развития собственных (т.е. белорусского языка и цивилизации), и что даже своё чистое католичество оно заменит унией, если народ считает её своей господствующей верой» [254, с. 156–157].
Практическим выражением взглядов кружка Киркора стала подача 6 сентября 1858 г. Александру II «Виленского альбома», который содержал среди разноязычных произведений белорусские стихи В. Коротынского. Коренные поляки восприняли это выступление литвинов как национальную измену [224, с. 14; 254, с. 105]. Часть кружковцев работала в созданной в 1855 г. Археологической комиссии под руководством графа Я. Тышкевича. В её деятельности царская администрация увидела проявления «польского и литовского» сепаратизма [83, с. 34].
В 1840–50-е годы вокруг первого профессионального белорусского писателя В. Дунина-Марцинкевича в Минске сгруппировалась местная творческая интеллигенция – литераторы, музыканты, художники. Не встретив в источниках состав этой группы, мы попробовали сами установить его: музыканты С. Монюшко, Доминик и Викентий Стефановичи, Камилла Марцинкевич, учитель и автор учебников Флориан Чапелинский, фотографы Антон Прушинский, Николай Парфианович, студенты Константин и Ромуальд Роговские, революционер-демократ Антон Трусов, подпоручик С. Белинович, члены театральной труппы и другие. На известном фотографическом снимке среди 19 лиц есть многие из них, а о взглядах говорит одежда четырёх людей, одетых в чамарки – символ принадлежности к революционно-патриотическому движению [92, с. 95; 93, с. 46, 214–220]. Литературовед Г. Киселёв о лидере минских интеллектуалов говорил: «Он как бы подхватил стяг, который выпал из ослабленных рук Чечота», ибо случилось так, что в один и тот же 1846 г. в Вильно были напечатаны «Деревенские песенки» Чечота и «Крестьянка» Дунина-Марцинкевича [93, с. 8]. Белорусский Дударь (так называл себя Дунин-Марцинкевич), как нам уже известно, пытался издать свой перевод А. Мицкевича «Пан Тадеуш». Этим он хотел показать способность белорусского языка передавать значительные художественные произведения, через всемирно известный шедевр великого Мицкевича дать ему «диплом на высокородность» [70, с. 67; 93, с. 8]. Он писал И. Краповскому: «Живя среди народа, который говорит на белорусском языке, связанный телом и душой с его складом мыслей, рассуждая о лучшей доле этого братского народа, который закостенел в отсталости и темноте, решил я пробудить его интерес к просвещению, в духе его обычаев, преданий, легенд и склонности душевной писать на его родном языке» [224, с. 25–26]. Как мы писали выше, Дунин-Марцинкевич со своими сторонниками заложил фундамент белорусского национального театра, а, кроме того, его дочери – Камилла в Минске, Цезарина и Эледия в Люцинке содержали школы для белорусских детей [169, с. 117].
Организатором витебского общественно-интеллектуального кружка стал Артём Верига-Даревский. Возможно, в него входили: участник революционного движения 1840-х годов и будущий повстанец 1863 г. Бронислав Люткевич, поэт Елегий Прантиш Вудь и его отец Маврикий Корбут (Карафа-Корбут), гитарист Марк Соколовский, Август Кутинский, начальник витебской телеграфной станции Конрад Абрампольский (участник манифестации 1861 г.), витебские предводители дворянства Михаил Нитославский (до 1859 г.) и Станислав Дроздовский (с 1859 г.), архитектор Николай Высоцкий, Винцент Кветковский, штабс-капитан инженер путей сообщения Игнат Пржесецкий и другие [169, с. 223, 224, 260–263, 267, 275–276, 290; 224, с. 23]. Польский пианист А. Ходацкий оставил в «Альбоме» А. Вериги-Даревского запись, которая характеризует его и людей, собравшихся вокруг Белорусской Дуды (как любил подписывать свои произведения Артём): «Хоть издалека мы прибыли, но дети общей с вами матери, связанные звеном одинаковых бед и одной надежды, мы легко поняли друг друга, быстро познакомились. Вы же, братья, тащите те же кандалы над Днепром, как и мы над Вислой. Да наше положение одинаковое, а страдания легко объединяют... Мы же, когда вернёмся к нашим домашним очагам, расскажем нашим братьям, что (...) национальный дух ещё живёт, и хоть прячется он в закоулках, как первые христиане в римских катакомбах, однако, он сильный, ибо имеет на страже людей, которые ему не позволяют застыть» [169, с. 265–266]. И хочется процитировать ещё одну запись о Вериге-Даревском, сделанную преподавателями конвикта (школы-интерната) Гильзена-Шадурских: «Дорогая Беларусь! Присмотрись к его деятельности, его энергии, самопожертвованию, посмотри, как он учит твоих детей любить родину, как ведёт их дорогой правды, прогресса, и пусть слеза отцовской благодарности хоть частично вознаградит эту начатую им работу. Учишь нас, господин, родному языку, зажигаешь добрую мысль, пробуждаешь высокие чувства, так пусть табя бог наградит, а мы и всё наше учреждение благословляем твоё имя» [169, с. 267]. Из дел кружка известно следующее: лет десять содержал приятельскую читальню речицкий лекарь Юзеф Богенский, такая же была в Витебске, собирали деньги на открытие библиотеки в окрестностях Витебска Артём и Семён Вериги-Даревские, собирали народные притчи, сказки, предания, распространяли подписку на виленские журналы А.-Г. Киркора, на произведения А. Мицкевича и перевод его «Пана Тадеуша» Дуниным-Марцинкевичем, создали любительскую театральную труппу. Сам Верига-Даревский по-белорусски писал свои произведения (неизвестные «восемь тетрадей», посланные В. Сырокомле). Киркору 13 октября 1862 г. он признавался: «С Белорусчиной не разбратался. Это мой идеал. Может, зря на неё трачусь. Что ж делать – «По Фомке и шапка» [169, с. 225, 229, 235, 236, 239, 243].
Приводя факты по каждому из трёх белорусских центров общественно-культурной жизни, мы указывали на контакты между ними, но обратим на это внимание специально. Сделать это надо, потому что связь между ними указывает на объединение исторической Литвы с Белой Русью, на формирование белорусского национального самосознания на всей территории нынешней Беларуси, на постепенную консолидацию белорусской нации. Символом этих процессов может быть знаменитый «Альбом» А. Вериги-Даревского, который вёлся на протяжении 1858–1863 гг. В нём оставили свои записи и виленчане, и минчане, и витебчане. В. Коротынский посвятил Вериге-Даревскому стихотворение «Далі бог-то, Арцім», которым подчёркивает, что провинциальная разница между ними (литвин и белорус) не должна мешать объединению друзей, которые представляют собой «из веков одно тело и кровь». Учителя конвинкта Гильзена-Шадурских назвали «Альбом» «книгой, которая объединяет нашу Беларусь с Литвой» [169, с. 243, 245–280]. Доказательствами наличия связей между тремя центрами является также корреспонденция. Даже только то, что сохранилось: Верига-Даревский писал Киркору в Вильно (1858–1863) и переписывался с деятелями Минска, Дунин-Марцинкевич переписывался с Киркором. Он же побывал в Вильно, на Витебщине и Могилёвщине [120, с. 105; 169, с. 226–243]. По словам Цвикевича, Дунин-Марцинкевич, а также Ян Барщевский «духовно были с ним (Вильно) связаны» [254, с. 105].
Упомянутое имя Барщевского позволяет нам перейти к рассказу о ещё одном белорусском центре, который находился за пределами края, в Петербурге, но был связан, как видим, с кружками в родном краю. По воспоминаниям В. Газдавы-Реута, вокруг Барщевского собирались белорусы, которые под его влиянием стали интересоваться белорусчиной и пробовали печатать свои произведения. Среди них были: журналист и критик Р. Подберезский, литературовед и историк Ю. Бартошевич, художники К. и Р. Жуковские, фольклорист И. Храповицкий, писатели Л. Штефмер, В. Реут, Т. Лада-Заблоцкий, А. Гроза, В. Давид, С. Ляхович, А. Грот-Спасовский; Г. Шепелевич. Осенью 1839 г. петербургские студенты, выходцы из Беларуси, Литвы и Польши, основали свой печатный орган «Nezabudka» (1839–1844), издателем которого стал Я. Барщевский [147, с. 366; 249, с. 9]. Р. Подберезский издал журнал «Rocznik Literacki» (1843–1849), К. Буйницкий – «Rubon» (1842–1849), которые содержали и белорусские материалы на польском или белорусском языке (латиницей). Вокруг них сложился определённый круг читателей и авторский актив. Современники высоко оценивали «Шляхтича Завальню, или Беларусь в фантастических рассказах», написанную Барщевским. Например, тогдашний критик В. Прокопович проводил аналогию в приёмах композиции между этим произведением и сказками Шахерезады или рассказами Сервантеса [92, с. 122]. Ксёндз И. Головинский писал писателю М. Грабовскому о том, что Барщевский «истинный белорус, не сейчас, а с самого детства провёл он с народом всю жизнь» [249, с. 12].
Большинство подвижников белорусского культурного возрождения не называли себя белорусами, или, как верно пишет современный польский исследователь Б.Белокозович, «не осознавали, кто они по национальности, и совсем легко уживались с термином «литвин» [296, с. 51–52]. «Литвинами, – пишет другой польский исследователь Р. Радик, – себя считали те, кто вёл свою родословную из гражданства Великого княжества Литовского, не взирая на культурно-этнические границы. Литовской была шляхта, которая происходила как из этнически литовских родов, так и из белорусских, которая в свою очередь всех своих крестьян, невзирая на их язык и вероисповедание, считала литвинами. Литовскость означала родовое происхождение, связь с краем, его общественностью, историей, природой, локальными сообществами...» [296, с. 52]. Шляхетская элита называла себя «gente Lithuani (Rutheni), natione Роlоnі» (или пишут ещё так: «genye Lithuanus (Ruthenus), nationae Роlоnus» – поляками литвинского или русинского происхождения, или – по происхождению литвин (белорус), по национальности поляк [118, с. 6; 122, с. 139; 240, с. 9]. «Литвин (русин), – пишет в своей другой работе Р. Радик, – одновременно чувствовал себя поляком – подобно тому, как теперь бретонец является французом. Политико-территориальная «литовскость» была в повседневной жизни ближе местной элите (обозначала их повседневное окружение), чем идеологическая «польскость», которая пробуждалась значнительно реже» [179, с. 91].
Литвинами себя считали А. Мицкевич, А.-Т. Костюшко, отец А. Чарторыйского, профессор ксёндз С. Юндилл, епископ Смоленский и Луцкий, поэт и историк А. Нарушевич, историк И. Лелевель, композитор С. Монюшко, литератор В. Сырокомля и многие другие известные люди, которых относят к польской культуре. Примером проявления литвинского самосознания может быть Адам Киркор. Когда его жена (А. Маевская) под влиянием своих варшавских знакомых попрекнула его в не очень приязненном отношении к Польше и потребовала, чтобы он сменил свой патриотизм, Киркор ответил: «Ты хорошо знаешь, как я люблю Литву, как ненавижу (зашифрованное слово, возможно, Россию). Ты хочешь, чтобы я сменил патриотизм... Ты знаешь, как я тебя люблю, однако, если бы в глубине души я был убеждён, что ты уже не литвинка, а только полька – моя любовь исчезла бы сразу... Или Литва, для того, чтобы быть с Польшей, должна перестать быть Литвой? Нет! Я литвин, – и никогда это чувство во мне не будет уничтожено. Я люблю свою родину со всем юношеским энтузиазмом, со всей мужской самоотверженностью. Имею сердце и чувствую симпатию к Польше настолько, насколько её судьба связана с нашей» [71, с. 215].
Если представители белорусской литературы, исследователи белорусской культуры, участники национально-освободительной борьбы характеризовались, по словам исследовательницы Т. Микулич, «ярко выраженной этнической самоидентификацией и устойчивым развитым этническим самосознанием», то «основная масса белорусского населения только втягивалась в активные этноконсолидационные процессы» [138, с. 83]. В 1863 г. была издана книга «Рассказы на белорусском наречии», в которой можно было прочитать такое утверждение: «А мы совсем не ляхи: мы сами по себе народ отдельный – белорусы». Исследователь И. Запрудский считает, что «Рассказы» написаны на диалектах Витебщины. Процитируем ещё один отрывок из дидактического рассказа «Большая ошибка наших белорусов»: «Разве ж это не правда, когда у нас мужиков католиков зовут поляками? По крайней мере, так делают в Дисненском уезде. Идёте вы по селу, где живут мужики католики и православные, спрашиваете: «Кто живёт в такой-то и такой хате?» Вам говорят: «Католики или поляки». А в другой хате кто живёт?» Вам ответят: «Русаки живут, русские или православные». Вот тут и великая ошибка наша и подобие цыганам, что те из нас, которые веруют по-католически, зовутся поляками. Какие они поляки? У них язык простой, белорусский, обычаи простые, белорусские; и обычаи, и язык у мужиков католиков те самые, что и у мужиков православных, или русских. Кто хорошо знает поляков, их язык и обычаи, тот никогда не скажет, чтобы мужик-католик был похож на поляка» [146, с. 16].
Следующий пример приведём по Гродненской губернии. Полемизируя с Р. Эркертом по поводу его утверждения о том, что одежда, обычаи, весь образ жизни делают белорусов-католиков поляками, П. Бобровский писал: «Белорусы, не зная, что они белорусы, сохранили и в повседневной речи, и в песнях, и в пословицах свои определённые национальные, логичные формы, свой определённый характер, свои проявления, обычаи и т.д. Белорус-крестьянин, или будет он православный, или католик, имеет свои убеждения, свою моральную философию и передаёт это вместе с языком своим детям и внукам. Ксёндз и помещик никогда не скажут о белорусе католического вероисповедания, что он белорус, а скажут – литвин. Поговорите с этим литвином, и вы услышите белорусскую речь. Во время нашей работы в Гродненской губернии мы имели этнографические списки населения от священников и ксендзов. В списках тех крестьяне, как православные, так и католики, названные литвинами, и здесь приведены примеры их речи – вы думаете литовской? Нет – белорусской. Ксёндз делал это потому, что белорусы когда-то входили в состав народностей Литовского государства» [149, с. 14].
Чешский учёный П. Шафарик приводит количество белорусов в 1840 г. – 2 726 000 человек, из них: православных – 2 376 000 чел. (87,2%), католиков – 350000 чел. (12,8%) [149, с. 11–13].
Первые проявления белорусской национальной идеологии наблюдались и в деятельности тайных организаций. Мы уже знаем об обществах филоматов и филаретов, об Обществе земель литовских и русских в эмиграции. Но, как верно отметил ещё в 1921 г. исследователь белорусского движения Ф.Ф. Турук, наибольшие сдвиги были после Ноябрьского восстания и в среде студенчества бывшего Виленского университета [240, с. 9]. В 1836–1838 гг. в Виленской медико-хирургической академии существует «Демократическое общество», созданное детьми униатских священников Францем Савичем и Феликсом Зданевичем. Они хотели «возродить среди виленского студенчества традиции филаретов, пробудить в нём дух Адама Мицкевича и Томаша Зана» [199, с. 199–200]. В состав общества входили не только студенты, но и выходцы из разночинной среды и мелкой шляхты. Они вели агитацию среди молодых ремесленников, например, Рапчинский представил «чем они есть, чем могут и чем должны быть» [145, с. 554]. Подробное рассмотрение истории данного общества не входят в наши планы, и мы хотели бы обратить внимание только на факты, которые отражают связь с белорусским возрождением.
В программных положениях «Демократического общества» было требование права народов на национальную самостоятельность: «Все нации равные, и никто не должен чувствовать ненависть друг к другу, несмотря даже на национальные различия, на то, русский он, поляк или еврей, что сама даже особенность вероисповедания не должна делить людей» [142, с. 33].
Члены общества были противниками разжигания национальной розни и отстаивали идею революционного союза братских народов. Примером общества, объединившего белорусов, поляков, русских, евреев, было само общество, которое, кстати, имело свой короткий девиз «За нашу и вашу свободу!» [177, с. 544]. Дружба народов – одна из главных тем стихотворений Савича. Сохранилось одно из них под названием «Дзе ж тое шчасце падзелася?..», в котором есть такие слова:
Ліцвін, вальнец, падайце мне рукі,
Так – прысягаем на госпада-бога.
Царам – на згубу, панам – для навукі...
Надо добавить, что сам Савич был белорусом-пинчуком [250, с. 68–69]. Есть предположение, что с него Ян Барщевский «списал» образ лекаря Самотницкого для «Шляхчича Завальни...» [249, с. 26]. Близкие знакомые Савича братья Рениер, Голомбевский, Дембицкий собирали белорусский фольклор. Анидент Рениер в 1862 г. составлял после смерти В. Сырокомли библиографическое описание его книг [132, с. 13]. Имел связь с обществом Р.Подберезский, так как в 1836 г. жил в Вильно несколько месяцев, а потом переехал в Москву. Его после следствия в отношении членов «Демократического общества» взяли под секретный надзор [142, с. 89].
С лета 1846 по апрель 1849 г. на территории Литвы и Беларуси действовала патриотическая организация революционно-демократического направления под названием Союз свободных братьев (или Заговор братьев Далевских, Братский союз, Братский союз литовской молодёжи). Основателями и руководителями её были уроженцы Лидского уезда братья Франтишек (1825–1904) и Александр (1827–1862) Далевские. Центр ССБ находился в Вильно, отделения – в Минске (Н. Мохнач считает минскую организацию самостоятельной), Новогрудке, Лиде, Гродно, Ошмянах, Слониме, Ковно, Паневежисе. Члены Союза были также в Петербурге, Киеве, Одессе, Москве. ССБ стремился объединить разные социальные слои: гимназическую и студенческую молодёжь, молодых ремесленников и рабочих, разночинскую интеллигенцию, шляхту, крестьянство, солдат (Минского гарнизона и Бобруйской крепости). Общее количество членов достигло 200 человек, среди них 45 гимназистов из Минска. Главной целью ССБ было национальное возрождение Речи Посполитой «через труд, правду и справедливость». Достижение её требовало борьбы за социальное и духовное освобождение народа, за демократические преобразования в Польше и Российской империи. В ССБ существовали два крыла: радикальное во главе с А. Янковским и Микутовичем, умеренное во главе с Ф. Далевским. Радикалы были за антицаристское и антишляхетское движение народных масс, что приведёт к обществу, в котором будет обеспечена свобода и достаток народа, где будет выборная власть, низкие налоги и народное ополчение. Далевский и его сторонники думали, что смогут убедить привилегированные классы пойти «на жертвы и отречься от эгоистических целей». Минская организация наладила в фольварке Боровляны производство патронов и оружия. На апрель 1849 г. готовилось восстание, но начались аресты, и полиция разгромила ССБ. Приговором военного суда от 19.11.1850 г. братья Далевские были наказаны каторжными работами в Сибири: Александр – на 10, Франтишек – на 15 лет. Некоторые мелкие части ССБ в Вильно и Минске смогли избежать преследований и просуществовали до 1850–1851 г. [142, с. 11–121; 299, с. 9–19; 336, с. 72].
Отметим причины, которые сдерживали национальное развитие белорусов в период 1794–1863 гг.:
1. Инкорпорация Беларуси в Российскую империю, руководство которой стремилось не допустить становления белорусской нации, потому что считало белорусов, особенно православных, русскими. Петербургский историк В. Грицкевич пишет: «Надо наконец сказать в полный голос, что наибольший непоправимый вред Беларуси, белорусской аутентичности, моральному, духовному развитию белорусской нации нанесла российская великодержавность» [47, с. 173].
2. Ликвидация отцовской религии – униатства, которое было основным определителем особенности белорусов. А также насаждение единой веры – русской православной церкви.
3. Русификация и полонизация населения Беларуси. Профессор Л. Лыч пишет: «Великий исторический парадокс: два славянских народа – русские и поляки – паразитировали на теле треьего славянского народа – белорусов» [123, с. 1]. На востоке этнические белорусы всё чаще стали переходить в русских, а на западе – поляки при любом удобном случае делали из белорусов, особенно католиков, поляков.
4. Российская и польская системы образования. Первая учила на русском языке и воспитывала в духе «За веру, царя и Отечество», а вторая – на польском языке и формировала поляков-патриотов, готовых к борьбе за возрождение Речи Посполитой в границах 1772 г.
5. Шляхте земель Беларуси был нанесён сильный удар после поражения Ноябрьского восстания 1830–1831 гг. Кроме того, она расходилась итересами с крестьянством и не ощущала с ним своего этнического единства. Правда, внешнее ополячивание шляхты, как отмечает В. Грицкевич, «далеко не всегда было разрывом связи с окружением», что она «никогда не забывала о местном, белорусском происхождении» [47, с. 178; 278, с. 45–69].
6. Отсутствие резко отличительных черт белорусской культуры: православная религия считается русской, католическая – польской; язык приближён к русскому и польскому; в белорусском фольклоре не хватало материала о политическом своеобразии: прославления собственных побед, героев, былой свободы и государственности (это называется отсутствием конфликтогенных элементов). К тому же насаждались культура и язык сакрального великорусского этноса.
7. Этническое многообразие: сосуществование на территории Беларуси разных этнических общин. Причём они перемешивались в результате демографических процессов. В связи с этим националистические настроения укоренялись здесь с большими трудностями, чем в Украине и Литве (Летуве).
Но и в это время «социально-политической неволи», по словам А. Станкевича, «народ наш и тут жил также ценностью общественной, которая ему припоминала его национальную особенность – его непольскость и нероссийскость» [211, с. 9].
Таким образом, первый этап национально-освободительного движения в Беларуси (1794–1863) являлся «движением в себе» или подготовительным периодом выявления белорусской национально-культурной идеи и проходил в форме становления белорусской фольклористики, этнографии, языкознания, истории. В это время формировалось этническое самосознание народных масс и национальное самосознание представителей нации, проходила консолидация белорусской нации на основе локальных общностей (литвины и белорусы). Проявления национальной идеи наблюдались в рамках литвинского патриотизма, который протекал в русле польского (речпосполитского) национально-освободительного движения. Появились первые революционно-демократические организации («Демократическое общество» Ф. Савича и Союз свободных братьев), которые выступили за национальное единство и братский союз между народами в борьбе против общего врага – российского самодержавия.
Подводя итог сказанному, можно сделать следующие выводы:
1) в первой половине XIX в. произошёл поворот белорусской шляхты и разночинной интеллигенции к белорусской народной культуре. Образованным кругам белорусского этноса становилось понятно, что пришло время серьёзно позаботиться о создании национальной художественной литературы, что могло бы сыграть исключительно важную роль не только в обогащении духовной жизни, но и в росте национального самосознания населения Беларуси. Литература, по словам немецкого историка культуры Иоганна Гердера, «самая точная мера роста нации» [70, с. 66], а для славян, подчёркивал в своих парижских лекциях А. Мицкевич, она играет роль «трибуны, штандарта, почти что военной территории» [325, т. 2, s. 11];
2) к изучению народной культуры белорусская шляхетская интеллигенция обращалась как к познанию собственных культурных и исторических корней. Белорусский язык, на котором были составлены предания и легенды, представители белорусской интеллектуальной элиты осознавали как «язык, на котором на нашей памяти любили разговаривать между собой старые паны, которые ещё живы, на котором до сих пор говорят паны и экономы с крестьянами, на котором писали у нас когда-то официальные акты» [256, с. 178];
3) в правосознании белорусских литераторов сформировались представления о демократическом устройстве родины, о свободе и равенстве её граждан. А. Мицкевич, высоко оценивая Конституцию 3 мая, подчёркивал, что цель принятия главного закона страны заключается в укреплении центральной власти и распространинии гражданских прав на все классы нации [75, т. 2, с. 287–289];
4) особенностью литературы первой половины XIX в. была её социальная направленность. Отстаивая интересы белорусского крестьянства, высказываясь за отмену крепостного права, поэты и писатели обращаются к панам с призывом уважать простого мужика, заинтересоваться красотой народных обрядов, песен, преданий, осознать, что их создатель – народ, и способствовать улучшению его доли;
5) идеалом новой шляхетской литературы было национальное и духовное единство верхов и низов народа;
6) усилиями литературы первой половины XIX в. постепенно начинается культурно-национальное возрождение Беларуси, которое проявляется возвратом к историческим культурным традициям белорусского народа, формированием этнического самосознания народных масс, постепенной консолидацией белорусской нации;
7) несмотря на противоречие в развитии белорусской литературы первой половины XIX в., она подготовила фундамент для оформления национальной белорусской идеи, воплощённой в произведениях Ф. Богушевича, Я. Купалы, Я. Коласа и других классиков белорусской литературы;
8) первый этап национально-освободительного движения в Беларуси (1794–1863) являлся «движением в себе» или подготовительным периодом формирования белорусской национально-культурной идеи и проходил путём становления белорусской фольклористики, этнографии, языкознания, истории. В это время формировалось этническое самосознание народных масс и национальное самосознание представителей нации, проходила консолидация белорусской нации на основе локальных общностей (литвины и белорусы). Проявления национальной идеи наблюдались в рамках литвинского патриотизма, который протекал в русле польского (речпосполитского) национально-освободительного движения. Появились первые революционно-демократические организации («Демократическое общество» Ф. Савича и Союз свободных братьев), которые выступили за национальное единство и братский союз между народами в борьбе против общего врага – российского самодержавия.

2.6 Влияние политико-правовой идеологии в Беларуси
в первой половине ХIХ века на развитие белорусского
национально-освободительного движения

Основным источником политико-правовой идеологии российского самодержавия была теория «просвещённого абслолютизма». Наиболее концентрированное выражение российской теории «просвещенного абсолютизма» содержится в «Наказе» депутатам «Уложенной комиссии» 1767 г. В него был включён ряд положений естественного права. Однако главный вывод этой теории о необходимости ликвидировать сословный строй, обеспечить юридическое равенство граждан, свободу собственности и свободу договора, в «Наказе» не воспроизводится. Не нашли в нём отражения теория общественного договора и тесно связанная с нею идея народного суверенитета, получившие столь яркое выражение в ряде произведений французских просветителей. Целью государства объявляется «общее благо», которое должно быть обеспечено мудрым правлением монарха.
Включение в состав Российской империи Беларуси и Украины происходило под лозунгом собирания вокруг России исконно русских земель, который представлял собой идеологическую платформу её экспансионистской внешней политики. В России долгое время в качестве официальной идеологической концепции происхождения государства и анализа его форм использовались воззрения Феофана Прокоповича. Высшая власть в обществе, по его мнению, образовалась путем договора, при заключении которого народ полностью отказался от своего суверенитета и вручил его верховной власти. Республики (аристократия и демократия) не вызывают одобрения Прокоповича. В аристократиях своекорыстная борьба партий разоряет страну, а в демократиях часто вспыхивают мятежи и смуты. Кроме того, республики пригодны лишь для малого по численности народа, проживающего на небольшой территории. Рассматривая монархию как форму организации власти, Прокопович исследует два её варианта: ограниченную и абсолютную. В ограниченной монархии государь связан определёнными обязательствами, за нарушение которых он может быть лишён власти, что также чревато непредсказуемыми последствиями, могущими повлечь различные бедствия для страны и её народа. Для России же самой «благонадежной» формой является абсолютная монархия, которая единственно способна обеспечить русскому народу «беспечалие» и «блаженство». Наследственную монархию архиепископ предпочитает выборной, поскольку она обладает большей устойчивостью в силу замещения престола специально подготовленным для этой цели лицом и поэтому более защищена от случайностей и неожиданностей. В Духовном регламенте Феофан дает следующую формулу абсолютной монархии: «Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный; повиноваться его власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». Отстаивая законность во всех формах государственной жизни, Феофан тем не менее ставит государя над законом, утверждая, что действия царя нельзя ни оспаривать, ни критиковать, ни даже хвалить, ибо «монархи суть Боги». Термин «самодержавие» Прокопович стал употреблять в смысле неограниченной власти императора. Его прежнее содержание, означавшее суверенность и независимость государства, утратилось, и отныне данный термин стал обозначать только верховную, неограниченную власть. В таком именно значении он употреблялся в XIX и XX веках. Поэтому после присоединения Великого княжества Литовского к России на его территории система управления была организована по российскому образцу. Только такая система организации власти на присоединённых территориях могла обеспечить полный контроль над белорусским обществом со стороны российского самодержавия. Решению этой задачи способствовала и реорганизация судебной системы в Беларуси по российскому образцу и подчинение его администрации. Относительно независимый суд для шляхты в Великом княжестве Литовском подрывал устои российского самодержавия, мешал контролировать поведение белорусской шляхты, способствовал её «вольнодумству» и относительно независимому положению по отношению к властям. В России суд не был отделён от администрации и был полностью подчинён местной и центральной исполнительной власти, а система протекционизма и коррупции не позволяла мелкопоместному дворянину рассчитывать на благоприятный исход судебного процесса против влиятельного аристократа-землевладельца. Нельзя забывать и о том, что российский император был высшей судебной инстанцией, чего не было в Речи Посполитой. Сохранение Литовского Статута 1588 г. и некоторых местных судов объяснялось тем, что Екатерина II рассчитывала на постепенное, бесконфликтное «вхождение» Беларуси в состав Российской империи. Несовершенная система права в России с множеством противоречий и пробелов вполне устраивала элиту российского общества, обеспечивая ей направленную предсказуемость судебных решений. Человек по отношению к государству был беспомощным и бесправным. Отстоять свои права и законные интересы против российского государства и его главы – императора было невозможно, поскольку царь стоял выше закона. Бесправие подданного по отношению к государству вело к бесправию подчинённого по отношению к своему господину, будь то начальник, местная администрация, помещик или арендатор поместья. Тем не менее, правосознание ничтожного бесправного человека не было свойственно большей части белорусской шляхты. Российские императоры до 30-х годов XIX в. не вмешивались в систему образования в Беларуси, использовавшую польский язык в обучении и открыто пропагандировавшую идеи польского патриотизма, не ограничивали влияние католицизма, что было одной из основных причин сохранения и расширения оппозиционного правосознания в среде белорусской шляхты. Отношение белорусских крестьян к российскому самодержавию и его идеологии было индифферентным, если не принимать во внимание вопрос о возвращении униатов в православие, который на некоторое время настроил часть крестьянства против российского правительства. Сторонниками официальной политико-правовой идеологии российского самодержавия были представители консервативного направления политико-правовой мысли Беларуси, противниками – либерального и революционно-демократического. Господствовавшим в Беларуси в первой половине XIX в. следует признать правосознание, характеризовавшееся негативным отношением к российскому самодержавию и его политико-правовой идеологии.
Весомый вклад в зарождение белорусского национально-освободи-тельного движения и разработку прогрессивных политико-правовых и социальных идей внесли студенты Виленского университета, организовавшие Общества филоматов и филаретов. Они видели зависимость форм освободительной борьбы от конкретных социально-политических и экономических условий. Филоматы не акцентировали внимание на вопросе восстановления прежних границ Речи Посполитой В условиях противостояния польского патриотизма и русского шовинизма филоматы ставили акцент не на территориальном вопросе, а на вопросе социально-экономических преобразований. В вопросах права филоматы находились под влиянием физиократических идей И. Стройновского, что во многом объясняет направления их общественно-политической деятельности и особенности политико-правовых воззрений. Филоматы придерживались теории договорного происхождения государства, которая давала теоретическую основу для реформирования существующего политического строя. Основой их социологической концепции было учение о естественном праве и естественном порядке, который рассматривался ими как единство физического и нравственного порядка. Главными условиями реформирования общества филоматы, как и физиократы, считали введение законов, основанных на естественном праве и обеспечение высокого уровня образованности граждан. Чем более образован народ, подчёркивали филоматы вслед за физиократами, тем более совершенными являются его законы. К естественным правам они относили право на жизнь, право на приобретение и пользование земными благами, и подчёркивали, что именно из естественных прав возникают социальные права граждан, и прежде всего право на личную свободу, право на взаимную помощь и право на частную собственность. Программа социально-экономических и в определённой степени политических реформ филоматов включала ликвидацию крепостной зависимости крестьян и отмену сословных привилегий. Политическим требованием филоматов было восстановление Речи Посполитой с конституционно-монархическим правлением.
После поражения восстания 1830–1831 гг. уровень политической и правовой мысли в Беларуси значительно снизился. Идеи Просвещения стали отходить на второй план. Конкретных планов переустройства общества деятели общественно-политического движения не выдвигали. После закрытия Виленского университета в 1832 г. в упадке оказалась и правовая мысль. В этот период в Беларуси возникает революционно-демократи-ческое направление политико-правовой мысли, которое развивали «Демократическое общество», «Содружество польского народа» и «Союз литовской молодёжи». Политическим идеалом Ф. Савича и «Демократического общества» была демократическая республика, они не принимали русское самодержавие, считали его аморальной формой правления. Целями «Демократического общества» были объявлены борьба с беззаконием и единство народа. Средством борьбы за идеалы справедливости считалась революция как высокоморальное деяние. В отличие от шляхетских революционеров члены «Общества» главной силой в борьбе с самодержавием считали народ, в первую очередь крестьянство. В отличие от своих предшественников, деятелей польского национально-освободительного движения, Савича и членов его организации отличали идеалы равенства, братства народов. В программных положениях «Демократического обшества» было требование права народов на национальную самостоятельность. Члены Общества, исходя из просветительских традиций, считали, что достаточно только раскрыть народу глаза на его угнетённое положение, как он сам начнёт борьбу за улучшение социально-экономического положения и политическую свободу. Неоднозначными были отношения Ф. Савича и его единомышленников к религии и церкви. Являясь верующими людьми, они тем не менее, осуждали духовенство за связь с самодержавием, считали, что церковь скомпрометировала себя защитой деспотизма, освящением крепостничества, моральным осуждением борцов за свободу и справедливость.
Работы Конарского не оставляют сомнения, что он был убеждённым сторонником революционного союза народов России и Польши, приверженцем демократии, сторонником наделения крестьян землёй и восстановления независимой республиканской Польши. В своей деятельности Конарский стремился опереться на народ не только собственно Польши, но и Беларуси, Украины, России в целом, действовать в контакте с революционными силами западноевропейских народов. Основной силой революционной борьбы он считал крестьянство, в качестве первоочередной задачи полагал необходимым установить контакт с русскими революционными деятелями. Многие положения устава «Содружества польского народа», написанного Конарским, идейно и текстуально близки якобинским декретам. Конечной целью провозглашалось достижение благоденствия всех граждан независимо от сословной, национальной, или религиозной принадлежности. Устав декларировал высший суверенитет народа, его право перестроить все общественные и государственные порядки по своей воле в соответствии с природой и потребностями человека. Провозглашались братство всех людей, всех наций, равенство членов общества перед законом, отмена сословных привилегий, введение прогрессивного подоходного налога. В особых статьях устава излагалась необходимость борьбы за гражданские свободы: право на образование, свобода вероисповедания, книгопечатания, свобода партий и политических обществ, свобода торговли и промышленности, борьба с угнетением. Предусматривалось также создание выборной государственной власти путём введения равного и всеобщего избирательного права, не ограниченного никакими цензами. Высшая законодательная власть должна была принадлежать народу в лице его избранников, подотчётных народу. Решения в законодательном органе должны были приниматься простым большинством голосов. Под польским народом авторы устава понимали «жителей всех земель, принадлежавших Польше до её грабительского раздела». Следовательно, в национальном вопросе Конарский разделял распространённую среди польских революционеров ошибку: он относил белорусов, украинцев и литовцев к разновидностям польского народа. Ш. Конарский оказал очень большое влияние на мировоззрение Ф.Савича, членов «Демократического общества» и других тайных организаций Беларуси.
Главная цель «Союза литовской молодёжи» – борьба за свержение самодержавия и всевластия тирании, за социальную и национальную свободу. Ставилась задача воссоздания независимой Речи Посполитой с республиканской формой правления. Молодёжная организация возникла без всякого участия со стороны эмигрантских кругов, под влиянием чисто внутренних причин. В её деятельности нашли своё отражение основные вопросы общественной жизни, связанные с ростом крестьянского и национально-освободительного движения. Установлению дружеских отношений между молодёжью различных наций, пробуждению интернациональных настроений способствовало и то обстоятельство, что многие выпускники гимназий из Беларуси поступали в учебные заведения Петербурга и Москвы, что облегчало им знакомство с передовыми кругами русского общества и демократической культурой, вовлекало их в круг интересов и проблем общерусского освободительного движения.
События 1848–1850 годов в Беларуси показывают дальнейший рост влияния революционно-демократической идеологии, рост влияния разночинцев в освободительном движении. Крупное и среднее белорусское поместное дворянство, считавшее себя польским, всё больше отходит от участия в борьбе с автократическим политическом режимом и даже сотрудничает с ним, что вполне логично и естественно в условиях возникшей угрозы для их собственности и жизненного уклада. Не только беспоместная шляхта, но и мещане, ремесленники, крестьяне начинают играть всё более заметную роль в освободительном движении. В мировоззрении его участников на первое место выдвигается аграрный, крестьянский вопрос. Демократически настроенная интеллигенция, студенчество начинают стремиться к связи с крестьянством, к опоре на его силу в борьбе с крепостничеством и самодержавием. В этот период расширяются и укрепляются межнациональные революционные связи. Не только русские и польские деятели, но и демократическая интеллигенция Беларуси стремится к объединению революционных усилий народов России, Польши, Беларуси. Это стремление, воспринятое от декабристов и повстанцев 1830–1831 годов, основным мотивом проходит через освободительное движение 30-40-х годов XIX в. и находит наиболее полное выражение в деятельности Конарского, Савича, братьев Далевских.
Определённое влияние декабристы оказали на Общество филоматов. Филоматы, как и декабристы, придавали большое значение просвещению народа, которое должно было, по их мнению, служить одним из средств к достижению национальной независимости и ликвидации крепостничества. Общество филоматов ставило перед собой задачу борьбы в основном за те же идеалы, за которые боролись декабристы. Мицкевич считал, что русские и польские революционеры должны готовиться к совместному выступлению против общего врага – царского самодержавия. Отклоняя националистические стремления польской шляхты на белорусские, литовские и украинские земли, поэт стремился установить с декабристами конспиративные связи, чтобы совместно готовиться к революции. Он считал, что задачи и перспективы развития польского национально-освободительного движения необходимо соединять с задачами революционного движения в России и в других странах. Доказательством влияния декабристов на политические взгляды филоматов является факт заимствования последними форм и методов пропаганды свободолюбивых идей в народной среде. Декабристы видели в ланкастерских школах важное средство пропаганды революционных идей. Филоматы также сделали попытку организовать сеть ланкастерских школ для молодёжи. Для обучения употреблялись таблицы, состоящие из специально подобранных текстов, наполненных политическим содержанием. Филоматы для своих школ достали именно те таблицы, которые составил декабрист М.Орлов. Идея декабристов о совместном выступлении революционных сил России и Польши против самодержавия нашла поддержку в левом, демократическом крыле Общества, стоявшем за республику, которое впоследствии возглавил И. Лелевель. Левое крыло восстания 1830–1831 годов, в отличие от правого – аристократического, провозгласило те же идеалы, за которые боролись декабристы, – ликвидацию феодально-крепостнического строя. Наиболее решительным и последовательным сторонником идей декабристов был Лелевель. Он добивался принятия сеймом специального обращения к русским с призывом объединить силы в борьбе с самодержавием, напоминая о примере декабристов. Оказали влияние идеи декабристов на «Демократическое общество» и «Содружество польского народа». Это прежде всего идея русско-польского революционного союза для совместного выступления против самодержавия, идея ликвидации самодержавия и установления республики. И Чиньский, и Конарский были сторонниками социальной программы Пестеля и во многом способствовали тому, что члены «Демократического общества» воспитывались и на традициях декабристов. По книге Чиньского они знакомились с историей декабристского движения и его программой. Чиньский помог понять, что программа П. Пестеля, «прокладывающая дорогу новому этапу радикальной мысли», была шагом вперёд по сравнению с ограниченными программами польских революционеров, которые всё ещё в шляхте видели главную революционную силу нации. В решении крестьянского вопроса развивал идеи декабристов Конарский, который говорил, что во время прошлых восстаний поляков руководители игнорировали крестьян, не стремились к облегчению участи последних и тем самым обрекали себя на поражение, так как отталкивали народ от борьбы. Идеологическое влияние декабристов на политико-правовую мысль в Беларуси проявилось в том, что их идеи о русско-польском революционном союзе в борьбе за уничтожение абсолютной монархии, об установлении республиканской формы правления будущего государства, об отмене крепостного права, сословных привилегий, цензуры, о признании свободы печати, гласности, свободного отправления богослужения всем верам нашли поддержку и получили дальнейшее развитие среди членов «Демократического общества», «Содружества польского народа», «Союза литовской молодёжи».
Разработка и обсуждение планов возрождения Великого княжества Литовского вызывали враждебность со стороны официальной идеологии самодержавия и национально-консервативных кругов российского общества. Они смотрели на земли Великого княжества Литовского как на «исконно русские» и в создании княжества видели покушение на целостность и неприкосновенность России, а также боялись ослабления страны накануне военного столкновения с Наполеоном.
Заслугой Игната Даниловича, Теодора Нарбута и некоторых других представителей либерального направления политико-правовой мысли Беларуси было то, что они собрали и сделали достоянием общественности ряд фактов государственно-правовой истории Беларуси, положили начало формированию нового, патриотического направления в историографии истории государства и права Беларуси, стремились доказать необоснованность польской концепции истории Великого княжества Литовского как составной части польской истории.
Анализ трудов Флориана Бохвица даёт основания сделать вывод о принадлежности его политико-правовых взглядов к либеральному направлению политико-правовой мысли Беларуси. Он не состоял ни в каких тайных обществах революционно-демократического направления, не высказывал радикальных политико-правовых идей, более того, критиковал идею уравнительного раздела собственности. Он был сторонником конституционного порядка, однако прямо не высказывался, какой придерживался формы государственного правления. На основе анализа политико-правовых взглядов Ф. Бохвица можно сделать предположение, что он предпочитал конституционную монархию, поскольку сторонниками республики были мыслители и политичиские деятели более радикальных политико-правовых взглядов.
Иосиф Семашко был проводником государственной идеологии Российской империи на территории Беларуси, приверженцем российской абсолютной монархии, которая, по его мнению, могла оградить белорусский народ от польского национального и религиозного гнёта. К тому же только абсолютная монархия с её жёсткой централизацией могла обеспечить спокойствие в империи, подавлять революционные выступления. Раздел Речи Посполитой Семашко считал исторически справедливым актом, поскольку видел агрессора в ней самой. Он был противником воссоздания независимого Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, и видел Беларусь и Украину только в составе Российской империи. Являясь сторонником теории божественного происхождения государства, он настаивал на преподавании в школах Закона божьего, знание которого формировало религиозное мировоззрение и верноподданнические настроения. И.Семашко предлагал также смягчить бремя крепостничества, облегчить участь крестьян. Имеющиеся в научном обиходе источники не позволяют сделать определённые выводы о правовых взглядах И. Семашко. Католическое и униатское духовенство свой политический идеал видело в Речи Посполитой в границах 1772 г., православное – было сторонником включения Беларуси в состав Российской империи с сильной абсолютной властью монарха.
В условиях того времени белорусское национально-освободительное движение не могло принять форму открытой общественно-политической борьбы, и художественная литература оставалась основной сферой, где проявлялось это движение. На народной основе развивался общенациональный литературный язык. Будучи в первые десятилетия почти полностью связанной сначала только с польским национально-освободительным движением, местная интеллигенция вместе с тем всё большие симпатии проявляла к простому человеку. Её общедемократическая, гуманистическая основа как раз и способствовала преодолению презрительного отношения к белорусскому языку. Из наиболее распространённых идей особенно выделялись две: проповедь классового мира и призывы к возрождению Речи Посполитой «от моря до моря». Наибольшую роль в литературно-общественном движении начала XIX в. сыграли филоматы – они способствовали зарождению и становлению новой белорусской литературы и белорусского национально-политического движения. Литературно-общественное движение в Беларуси первой половины XIX в., польское по своему содержанию, связанное с идеями польского национально-освободительного движения, польского романтизма, было белорусским по своей направленности, способствовало возникновению новой белорусской литературы и стало важной составляющей белорусского общественно-политического движения, ставшего самостоятельной силой в 60–70-е годы XIX в.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ



Проведённое исследование политико-правовых взглядов и идей в Беларуси в первой половине XIX в. в самой общей форме может быть представлено следующими выводами:
1) политико-правовая идеология российского самодержавия в соответствии с теорией «Москва – третий Рим» оправдывала наделение России функцией объединения всех православных народов под эгидой русского царя, освобождения их от католического гнёта. Из этой теории сформировалась концепция освобождения Западной России от гнёта поляков, литовцев и католической церкви, идеологически оправдывавшая захватническую политику Российской империи. С целью удержания присоединённых территорий самодержавие стремилось русифицировать население белорусских земель. Это нашло своё отражение в земельной, карательной, сословной, административной, образовательной и конфессиональной политике российских властей. Основными средствами осуществления русификации были конфискация, секвестр, колонизация захваченных земель; депортация, ссылка наиболее активных элементов завоёванного народа; разжигание сословной вражды крестьян против шляхты; установление общей системы управления и суда с использованием общего законодательства, единого делопроизводства и государственного языка; распространение русской системы образования с преподаванием на языке захватчика, а также культуры; укрепление государственного вероисповедания и церкви на присоединённых землях, вытеснение или ликвидация иных вероисповеданий. Установление единой системы административно-территориального деления для всей России имело цель разорвать связь между национально-этническим составом населения и административно-территориальным делением и кроить карту так, чтобы обеспечить приток русского элемента на территорию Беларуси. Создание генерал-губернаторств на территории Беларуси говорит о том, что царское правительство стремилось создавать здесь такие органы государственного управления, которые обеспечили бы эффективный «силовой» режим, чего не требовалось в российских губерниях. Однако царизм временно сохранил в Беларуси местное право, органы управления и суда, что объясняется стремлением обеспечить «мягкое», без восстаний и бунтов вхождение присоединённых территорий в состав Российской империи. Политико-правовая идеология российского самодержавия в отношении Беларуси не была однозначной и прямолинейной, зависела от политических обстоятельств и взглядов царствующего монарха и его ближайшего окружения и оказывала большое влияние на общественно-политическую и правовую жизнь Беларуси;
2) весомый вклад в зарождение белорусского национально-освободительного движения и разработку прогрессивных социальных идей внесли студенты Виленского университета, организовавшие Общество филоматов и подчинённые ему кружки и общества. Мировоззрение филоматов складывалось под воздействием идеологии Просвещения и физиократизма. Правосознание филоматов противостояло политико-правовой идеологии царизма. Среди них получили распространение антиимперские, национально-патриотические идеи и взгляды. Критика политики и правопорядка царской России со стороны филоматов сводилась в основном к следующему:
а) неприемлемость политико-правового режима, установленного для Беларуси имперской Россией;
б) требование восстановления Речи Посполитой, возможно и с монархической формой правления, и избираемыми народом представительными органами власти, с её законодательством и судебной системой в соответствии с Конституцией 3 мая 1791 г. и не обязательно в границах 1772 г.; к революционному пути свержения самодержавия филоматы не призывали, поскольку были сторонниками просвещения, убеждения и реформ;
в) отмена крепостного права и установление гражданского равенства;
г) защита национальных интересов белорусского народа и прав простого человека;
3) деятельность «Демократического общества», «Содружества польского народа» и «Союза литовской молодёжи» в Беларуси показывают рост влияния революционно-демократической идеологии, рост влияния разночинцев в освободительном движении. В отличие от либералов, к которым принадлежали филоматы, революционные демократы проповедовали революционную форму ликвидации самодержавно-крепостнических отношений, ставили цель коренного преобразования общественного строя в интересах трудящихся, строительства социально справедливого общества. Впервые в политической мысли Беларуси именно революционные демократы высказали идею об историческом предназначении трудового народа – стать разрушителем старого общества несправедливости и движущей силой общественного прогресса.
Белорусский революционный демократизм стал идеологией не только социального равенства, но и национального пробуждения. Его носители были патриотами именно Беларуси, а не Польши. Революционный демократизм отражал тенденции процесса формирования белорусской нации и национальной культуры, он явился свидетельством развития национального самосознания белорусов. В этот период расширяются и укрепляются межнациональные революционные связи. Не только русские и польские деятели, но и демократическая интеллигенция Беларуси стремится к объединению революционных усилий народов России, Польши, Беларуси. Это стремление, воспринятое от декабристов и повстанцев 1830–1831 годов, основным мотивом проходит через освободительное движение 30–40-х годов XIX в. и находит наиболее полное выражение в деятельности Ш. Конарского, Ф. Савича, братьев Далевских.
4) на оппозиционное правосознание представителей белорусского национально-освободительного движения определённое влияние оказали идеи декабристов, что проявилось в следующем:
а) участники либерального и революционно-демократического направлений белорусского национально-освободительного движения в рамках польского освободительного процесса на примере движения декабристов осознали, что задачи и перспективы развития польского национально-освободительного движения необходимо соединять с задачами революционного движения в России и в других странах и координировать свои действия в совместном выступлении против самодержавия;
б) филоматы, считая, что одним из важнейших средств объединения народа для достижения двуединой цели – независимости Польши и социальных преобразований – является народное просвещение, сделали попытку организовать сеть ланкастерских школ для молодёжи, в которых по примеру декабристов видели не только средство быстрого и дешёвого обучения молодёжи грамоте, но и важное средство пропаганды революционных идей, для чего использовали таблицы, состоящие из специально подобранных текстов, наполненных политическим содержанием, составленные декабристами;
в) идея декабристов о федерации славянских народов нашла поддержку в левом, революционно-республиканском крыле Патриотического общества, многочисленные филиалы которого действовали на территории Беларуси;
г) идеи П. Пестеля по аграрному, национальному вопросам, а также о необходимости вовлечения в революционный процесс крестьян и ремесленников нашли горячую поддержку среди членов революционно-демократических обществ, действовавших на территории Беларуси, – «Демократического общества», «Содружества польского народа», скрупулёзно изучавших политическое наследие декабристов;
5) в качестве противодействия имперской политико-правовой идеологии в первой половине XIX в. произошёл поворот белорусской шляхты и разночинной интеллигенции к белорусской народной культуре. Образованным кругам белорусского этноса становилось понятно, что пришло время серьёзно позаботиться о создании национальной художественной литературы, что могло бы сыграть исключительно важную роль не только в обогащении духовной жизни, но и в росте национального самосознания населения Беларуси. Литература, по словам немецкого историка культуры Иоганна Гердера, «самая точная мера роста нации» [70, с. 66], а для славян, подчёркивал в своих парижских лекциях А. Мицкевич, она играет роль «трибуны, штандарта, почти что военной территории» [325, т. 2, s. 11].
К изучению народной культуры белорусская шляхетская интеллигенция обращалась как к познанию собственных культурных и исторических корней. Белорусский язык, на котором были составлены предания и легенды, представители белорусской интеллектуальной элиты осознавали как «язык, на котором на нашей памяти любили разговаривать между собой старые паны, которые ещё живы, на котором до сих пор говорят паны и экономы с крестьянами, на котором писали у нас когда-то официальные акты» [256, с. 178].
В правосознании белорусских литераторов сформировались представления о демократическом устройстве родины, о свободе и равенстве её граждан. А. Мицкевич, высоко оценивая Конституцию 3 мая, подчёркивал, что цель принятия главного закона страны заключается в укреплении центральной власти и распространинии гражданских прав на все классы нации [75, т. 2, с. 287–289].
Особенностью литературы первой половины XIX в. была её социальная направленность. Отстаивая интересы белорусского крестьянства, высказываясь за отмену крепостного права, поэты и писатели обращаются к панам с призывом уважать простого мужика, заинтересоваться красотой народных обрядов, песен, преданий, осознать, что их создатель – народ, и способствовать улучшению его доли.
Идеалом новой шляхетской литературы было национальное и духовное единство верхов и низов народа.
Усилиями литературы первой половины XIX в. постепенно начинается культурно-национальное возрождение Беларуси, которое проявляется возвратом к историческим культурным традициям белорусского народа, формированием этнического самосознания народных масс, постепенной консолидацией белорусской нации и формированием политико-правовой идеологии на уровне литературных произведений и народного творчества.
Несмотря на противоречия развития белорусской литературы первой половины XIX в., она подготовила фундамент для оформления национальной белорусской идеи, воплощённой в произведениях Ф. Богушевича, Я. Купалы, Я. Коласа и других классиков белорусской литературы.
Первый этап национально-освободительного движения в Беларуси (1794–1863) являлся «движением в себе» или подготовительным периодом формирования белорусской национально-культурной идеи и проходил путём становления белорусской фольклористики, этнографии, языкознания, истории. В это время формировалось этническое самосознание народных масс и национальное самосознание представителей нации, проходила консолидация белорусской нации на основе локальных общностей (литвины и белорусы). Проявления национальной идеи наблюдались в рамках литвинского патриотизма, который протекал в русле польского (речпосполитского) национально-освободительного движения. Появились первые революционно-демократические организации («Демократическое общество» Ф. Савича и Союз свободных братьев), которые выступили за национальное единство и братский союз между народами в борьбе против общего врага – российского самодержавия.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Агiнскi, М.К. Запiска, пададзеная Аляксандру I 15 мая 1811 года / М.К. Агiнскi // Адраджэнне / Гiстарычны альманах. – Мiнск, 1995. – Вып. I. – С. 200–212.
Агiнскi, М.К. Памятная запiска, пададзеная iмператару Аляксандру I 1 снежня 1811 года / М.К. Агiнскi // Адраджэнне / Гiстарычны альманах. – Мiнск, 1995. – Вып. I. – С. 214–223.
Агiнскi, М.К. Праект указа аб новай арганiзацыi заходнiх губерня / М.К. Агiнскi // Адраджэнне / Гiстарычны альманах. – Мiнск, 1995. – Вып. I. – С. 212–213.
Адмiнiстрацыйна-тэрытарыяльны падзел Беларусi / рэд.-склад. М.I. Камiнскi. – Мiнск: БелСЭ, 1985. – 100 с.
Акты и документы архива Виленского, Ковенского и Гродненского генерал-губернаторского управления, относящиеся к истории 1812–1813 гг. // Виленский временник. – Вильна, 1912. – Кн.5. Ч.1. – Переписка по военной части. – 285 с. – Кн.5. Ч.2. – Переписка по части гражданского управления. – 355 с.
Александровiч, С. Вальнадумца з-пад Нясвiжа Александр Незабытоскi. З гiсторыi беларуска-польскiх лiтаратурных i грамадска-палiтычных сувязей у 40-я гады XIX ст. / С. Александровiч. – Мiнcк.: Выдавецтва БДУ, 1975. – 120 с.
Анiшчанка, Я. Пачатак татальнай русiфiкацыi / Я. Анiшчанка // Спадчына. – 1998. – № 5. – С.17–30.
Анiшчанка, Я. Перавод беларускiх унiята  праваслае  1781–1783 гг. / Я. Анiшчанка // З гiсторыi нiяцтва  Беларусi (да 400-годдзя Брэсцкай унii). – Мiнск, 1996. – С. 85–89.
Анiшчанка, Я. Усыналенне / Я. Анiшчанка // Спадчына. – 1993. – № 2. – С. 75–77.
Анiшчанка, Я.К. Беларусь у часы Кацярыны II (1772–1796 гады) / Я.К. Анiшчанка; пад рэд. У.А. Сосны. – Мiнск: Веды, 1998. – 220 с.
Анищенко, Е.К. Черта оседлости (Белорусская синагога в царствование Екатерины II) / Е.К. Анищенко. – Минск: Арти – Фекс, 1998. – 160 с.
Анучин, Е. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России / Е. Анучин. – СПб., 1872. – 232 с.
Арендт, В.Б. Из воспоминаний о польском восстании 1863 года. Иосафат Огрызко / В.Б. Арендт // Историко-революционная библиотека журнала «Каторга и ссылка». – М., 1924. – Кн. 10. – С. 38–76.
Артушкевич, М.М. Законодательные акты о городах второй половины XVIII – первой половины XIX вв. и особенности их реализации в Беларуси: дис. ... канд. ист. наук: 07.00.02 / М.М. Артушкевич. – Минск, 2000. – 162 с.
Бархотцев, С. Из истории Виленского учебного округа / С. Бархотцев // Русский архив. – 1874. – Т. 1. – № 5. – С. 1149–1262.
Барышев, Г.И. Театральная культура Белоруссии XVIII в. / Г.И. Барышев. – Минск: Навука i тэхнiка, 1992. – 293 с.
Бас, I. Лiтаратурныя пошукi, знаходкi, даследаваннi / I. Бас. – Мiнск: БДУ, 1969. – 156 с.
Беккер, И.И. Декабристы и польский вопрос / И.И. Беккер // Вопр. истории. – 1948. – № 3. – С. 65–74.
Беларуская мова: Энцыкл. / Пад рэд. А.Я. Мiхневiча. – Мiнск: БелЭн, 1994. – 655 с.
Белоруссия в эпоху феодализма: сб. документов и материалов / Гл. арх упр. при Совете министров БССР, Ин-т истории АН БССР: в 4 т. / сост.: В.В. Чепко, В.В. Шатилло, В.Н. Жигалов. – Минск: Наука и техника, 1979. – Т.3. – Воссоединение Белоруссии с Россией и ее экономическое развитие в конце XVIII – первой половине XIX века (1772–1860) / сост.: В.В. Чепко, В.В. Шатилло. – Минск: Изд-во АН БССР, 1961. – 625 с.; Т.4. – Социально-политическая история и культура Белоруссии первой половины XIX в. Отечественная война 1812 г. / сост.: В.В. Чепко, В.В. Шатилло. – Минск: Наука и техника, 1979. – 376 с.
Бескровный, Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке: Военно-экономический потенциал России / Л.Г. Бескровный. – М.: Наука, 1973. – 616 с.
Блашко, Ю.А. Ваенныя пасяленнi / Ю.А. Блашко // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 2: Беліцк – Гімн / рэдкал.: Б.І. Сачанка (гал. рэд.) [і інш.], 1994. – С. 184.
Блинов, И.А. Губернаторы: Историко-юридический очерк / И.А. Блинов. – СПб., 1905. – 366 с.
Бондарчик, В.К. Этнография / В.К. Бондарчик // Очерки истории науки и культуры Беларуси IX – начала XX вв. – Минск: Наука и техника, 1996. – С. 60–76.
Брандыс, М. Исторические повести / М. Брандыс. – М.: Пресса, 1993. – 528 с.
Брикнер, А.Г. История Екатерины II / А.Г. Брикнер. – СПб., 1885. – 410 с.
Виноградов, А. Краткий исторический очерк о деяниях в Северо-Западном крае императрицы Екатерины II / А. Виноградов // Виленский календарь. 1900 год. – Вильна, 1899. – С. 147–163.
Вiшнеская, I.У. Гiсторыя палiтычнай i прававой думкi Беларусi: Дапамож. для студэнта вышэйш. навуч. устано / I.У. Вiшнеская. – Мiнск: Тэсей, 2004. – 272 с.
Вишнескi, А.Ф. Гiсторыя дзяржавы i права Беларусi / А.Ф. Виш-нескi, I.A. Саракавiк. – Мiнск: Веды, 1997. – 108 с.
Вiшнескi А.Ф. Гiсторыя дзяржавы i права Беларусi: Некаторыя пытаннi i адказы / А.Ф. Вишнескi, I.A. Саракавiк. – Мiнск: Веды, 1997. – 105 с.
Воронков, И.А. Восстание 1830–1831 гг. в Белоруссии / И.А. Воронков // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. – 1966. – № 2. – С. 44–56.
Воронков, И.А. Польские тайные общества в Литве и Белоруссии в конце XVIII – первом тридцатилетии XIX вв. / И.А. Воронков // Исторические записки. – М., 1957. – Т. 60. – С. 285–303.
Габов, Г.И. Общественно-политическае и философские взгляды декабристов / Г.И. Габов. – М.: Госполитиздат. 1954. – 296 с.
Восстание декабристов: Материалы по истории восстания декабристов / под общ. ред. и с предисл. М.К. Покровского. – М.–Л.: Гос. изд-во, 1925. Т. 1. – 422 с.; 1927. Т. 3. – 447 с.; Т. 4. – 448 с.; 1929. Т. 6. – 406 с.; М.: Госполитиздат, 1953. Т. 10 – 333 с.
Газетные толки о землевладении в Западной России // Вестник Западной России / изд.-ред. К. Говорский. – Вильна, 1866. – Кн. 6, отд. 3. – С. 69–78.
Гессен, В.М. Вопросы местного управления / В.М. Гессен. – СПб., 1904. – 238 с.
Горский, И.К. Адам Мицкевич. 100 лет со дня смерти. 1855–1955 / И.К. Горский. – М.: Издательство АН СССР, 1955. – 276 с.
Гостев, А.П. Кронон. Летопись города на Немане (1116–1990) / А.П. Гостев, В.В. Швед. – Гродно: НВК «Пергамент», 1993. – 330 с.
Государственные учреждения России в XVIII веке (законодательные материалы): справ. пособие / сост. А.В. Чернов. – М.: Наука, 1960. – 578 с.
Готье, Ю.В. Очерк истории землевладения в России / Ю.В.Готье. – Москва: ГПИБ, 2003. – 257, [1] с.
Грабеньский, В. История польского народа / В. Грабеньский. – СПб., 1910. – 599 с.
Градовский, А.Д. Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры / А.Д. Градовский. – СПб.: тип. И. Бочкарева, 1866. – XVI, 287 с.
Градовский, А.Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторств в России / А.Д. Градовский // Градовский А.Д. Собр.соч.: в 9 т. – СПб.: Тип. М.М.Стасюлевича, 1899–1904. – Т. 1, 1899. – С. 299–338.
Грыгор'ева, В. Унiяцтва на Беларусi (ад Полацкага сабора 1839 г. i да нашых дзён) / В. Грыгор'ева, У. Навiцкi, А. Фiлатава // З гiсторыi унiяцтва  Беларусi (да 400-годдзя Брэсцкай унii) / С. Марозава, Т. Казакова, Ю. Бохан [і інш.]; пад рэд. М.В. Біча і П.А. Лойкі. – Мiнск: Экаперспектыва, 1996. – С. 121–132.
Грыцкевiч, А. Памятныя запiскi Мiхаiла Клеафаса Агiнскага Аляксандру I у 1811 годзе / А. Грыцкевiч // Гiстарычны альманах / пад рэд. Грыцкевіча А.П. – Мiнск: Універсітэцкае, 1995. – Вып. I. – С. 195–199.
Грыцкевiч, А.П. Нацыянальнае пытанне  праграмме дзекабрыста // З гiсторыяй на «Вы» / уклад. Уладзіміра Арлова. – Мiнск, 1994. – Вып. 2. – С. 186–189.
Грыцкевiч, В. Вялiкае княства Лiтоскае / В. Грыцкевiч // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн., 1993–2003. – Т. 2: Беліцк – Гімн / рэдкал.: Б.І. Сачанка (гал. рэд.) [і інш.], 1994. – С. 387–401.
Гулицкий, Н.Ф. Языкознание / Н.Ф. Гулицкий // Очерки истории науки и культуры Беларуси IX – начала XX вв. – Минск: Навука i тэхнiка, 1996. – С. 229–239.
Декабристы. Избранные сочинения в 2 томах / сост. Андрей Немзер, Олег Проскурин. – М.: Правда, 1987. – Т. 1. – 544 с.
Дело о следствии по «Демократическому обществу» // Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ). – Ф. 109. – 1 эксп., 1838 год. – Д. 115.
Дерналович М. Адам Мицкевич / М. Дерналович. – Варшава: Интерпресс, 1972. – 106 с.
Дитятин, И. Устройство и управление городов в России: в 2 т. / И. Дитятин. – Т. 1. – СПб.: Тип. М.М. Меркульева, 1875.– 508 с. – Т. 2. – Ярославль: Тип. Г.В. Фальк, 1877. – 565 с.
Дорошевич, Э.К. Философия эпохи просвещения в Белоруссии / Э.К. Дорошевич; АН БССР, Ин-т философии и права. – Минск: Наука и техника, 1971. – 248 с.
Донар-Запольскi, М.В. Асновы дзяржанасцi Беларусi / М.В. Донар-Запольскi. – Мiнск: ВПП Дзяржэканомплана РБ, 1994. – 23 с.
Донар-Запольскi, М.В. Гiсторыя Беларусi / М.В. Донар-Запольскi. – Мiнск: БелЭн., 1994. – 510 с.
Драгун, Ю. Пра унiяцтва i дзяржаную палiтыку / Ю. Драгун // ЛiМ. – 1990. – 5 студз. – № 1. – С. 14–15.
Дружинин, Н.М. Декабрист Никита Муравьёв / Н.М. Дружинин // Избранные труды. Революционное движение в России в XIX в. / Н.М. Дружинин. – М.: Наука, 1985. – С. 5–241.
Друшчыц, В.Д. Галоныя моманты гiсторыi беларускага народа / В.Д. Друшчыц // Беларусь. Нарысы гiсторыi, эканомiкi, культуры i рэвалюцыйнага руху. – Мiнск: Выд. ЦВК БССР, 1924. – С. 5–21.
Евтушок, Л.В. Социально-политические взгляды и национально-государственная ориентация Адама Мицкевича / Л.В. Евтушок // Веснiк Гродзенскага дзярж. ун-та iм. Я. Купалы. Сер. 4, Правазнаства. Псiхалогiя. – 2007. – № 1. – С. 26–33.
Еленев, Ф.Е. Польская цивилизация и её влияние на Западную Русь / Ф.Е. Еленев. – СПб., 1863. – 83 с.
Ерошкин, Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России / Н.П. Ерошкин. – М.: Высш. школа, 1983. – 352 с.
Ерошкин, Н.П. Крепостническое самодержавие и его институты (первая половина XIX века) / Н.П. Ерошкин. – М.: Мысль, 1981. – 252 с.
Живов, М.С. Адам Мицкевич. Жизнь и творчество / М.С. Живов. – М.: Гослитиздат, 1956. – 592 с.; 1 л. портр.
Жмуроскi, С.Д. Палiтыка самадзяржа
·я  адносiнах да рускiх на Беларусi  канцы XVIII – пач. ХIХ ст. / С.Д. Жмуроскi // Нацыянальная палiтыка расiйскага самадзяржа
·я на Белаpyci  канцы XVIII – пач. XIX стст.: зб. навук. прац / пад агульн. рэд. А.М. Лютага. – Мiнск, 1995. – С. 54–63.
Жукович, П.Н. Западная Россия в царствование императора Павла I / П.Н. Жукович // Журн. Мин-ва народ. просвещения. – 1916. – Ч. 64. – С. 207–263.
Загарульская, В. Люстрацыя 1840–50-х гадо / В. Загарульская // Энцыкл. гiсторыi Беларуci: у 6 т. – Мiнск: БелЭн., 1993–2003. – Т. 4: Кадэты – Ляшчэня / рэдкал.: Г.П. Пашко (галоны рэд.) [і інш.], 1997. – С. 417–418.
Зайончковский, П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. / П.А. Зайончковский. – М.: Мысль, 1978. – 288 с.
Замалеев, А.Ф. От просветительской утопии к теории революционного действия. Очерк социологии декабристов / А.Ф. Замалеев, Г.Е. Матвеев. – Ижевск: Удмуртия, 1975. – 68 с.
Записки Иосифа, Митрополита Литовского: в 3 т. / И.И. Семашко. – СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1883. – Т. 1. – 745 с.: 1 л. портр.; Т. 2. – 786 с.: 1 л. портр.; Т. 3. – 1042 с.: 1 л. портр.
Запруднiк, Я. Беларусь на гiстарычных скрыжаваннях / Я. Запруднiк. – Мiнск: ВЦ Бацькашчына, 1996. – 326 с.
Зарудскi, I. Роля гiстарычнага самасведамлення  працэсе фармiравання нацыянальнай свядомасцi беларуса (сярэдзiна XIX ст.) / I. Зарудскi // Беларусика – Albaruthenica. – Мiнск, 1993. – Кн. 2. – С. 212–219.
Ивинский, Д.П. Александр Пушкин и Адам Мицкевич в кругу русско-польских литературных и политических отношений / Д.П. Ивинский. – Вильнюс, 1993. – 119 с.
Iгнатоскi, У.М. Гiсторыя Беларусi  XIX – пачатку XX стст. / У.М. Iгнатоскi. – Мiнск, 1925. – 253 с.
Iгнатоскi, У.М. Кароткi нарыс гiсторыi Беларусi / У.М. Iгнатоскi; уступ. арт. А.П. Грыцкевiча. – 5-е выд. – Мiнск: Беларусь, 1991. – 190 с.
Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей: в 3 т. / Моск. ордена Ленина и ордена Труд. Красного Знамени гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. Кафедра истории философии. Акад. наук СССР. Ин-т словяноведения; подбор и ред. текстов, вступит. статьи и примеч. И.С. Миллера и И. С. Нарского. – М.: Госполитиздат, 1956–1958. – Т. 2. – Общественное движение 1815–1831 гг. Декабристы и Польша. – Польское демократическое общество. – «Люд польский» / И. Лелевель., А. Мицкевич, Ш. Конарский, Т. Кремповецкий, Г. Каменский, 1956. – 884 с. с илл.; 6 л. портр.
Избранные социально-политические и философские произведения декабристов / отв. ред. И.Я. Щипанов: в 3 т. – М.: Госполитиздат, 1951. – Т. 3. – 455 с.
Из уставов общества филоматов // Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей : в 3 т. / Моск. ордена Ленина и ордена Труд Красного Знамени гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Кафедра истории философии. Акад. наук СССР. Ин-т словяноведения; подбор и ред. текстов, вступит. статьи и примеч. И. С. Миллера и И. С. Нарского. – М.: Госполитиздат, 1956–1958. – Т. 2. – С. 27–28.
Iльяшэвiч, М. Расейская палiтыка на землях былога Беларуска-Лiтоскага гаспадарства за панаванне Кацярыны II i Пала I (1772–1801) / М. Iльяшэвiч. – Вiльня, 1933. – 24 с.
Именной список, учреждённой по Высочайшему повелению в городе Гродно о продаже казённых имений комиссии об отлучившихся самовольно из Гродненской губ. за границу лицах, и в определённый манифестом 12-го декабря 1812 г. 2-х месячный срок не возвратившихся, с показанием с которых они поветов, какое имеют имение и где оное состоит. Учинён декабря ... дня 1813 г. – Б.м. (1814). – 12 с.
История Белорусской ССР: в 2 т. / Акад. наук БССР, Ин-т истории; редкол.: Л.С. Абецедарский [и др.]. – Минск: Изд-во АН БССР, 1961. – Т. 1 – 653, [2] с., [14] л. цв. ил.
История БССР: учеб. пособие для студентов ист. фак. вузов респ.: в 2 ч. / под ред. В.В. Чепко, А.П. Игнатенко. – Минск: Изд-во БГУ, 1981. – Ч. 1.: С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. – 328 с.
Гiсторыя Беларускай ССР : у 5 т. / АН БССР; Iн-т гiсторыi; галон. рэд. калегiя: I.М. Iгнаценка (старш.) [i iнш.]. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1972. – Т. 1. – 632 с.
Карев, Д.В. Белорусская историография в конце XVIII – начале 60-х годов XIX вв. / Д.В. Карев // Очерки истории науки и культуры Белоруссии IX – начала XX в. – Минск: Наука и техника, 1996. – С. 24–39.
Кареев, Н. Падение Польши в исторической литературе / Н. Кареев. – СПб, 1888. – 407 с.
Карнейчык, Я.I. Беларуская нацыя (гiстарычны нарыс) / Я.I. Карнейчык. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1969. – 308 с.
Касмылё, В. Я засёды бы супраць падзелу Польшчы... / В. Касмылё // Бел. мiнушчына. – 1995. – № 4. – С. 6–8.
Кака, А.К. Беларускi нацыянальна-вызваленчы рух / А.К. Кака // Энцыкл. гiсторыi Беларусi. – Мiнск: БелЭн., 1993–2003. – Т. 1: А – Беліца / рэдкал.: М.В. Біч [і інш.], 1993. – С. 445–448.
Киприанович, Г.Я. Высокопреосвященный Иосиф Семашко. Митрополит Литовский и Виленский. Очерк его жизни и деятельности по воссоединению западно-русского униатства с православною церковью в 1839 году / Г.Я. Киприанович. – Вильна: Типография И. Блюмовича. 8 є, 1894. – 624 с.
Киприанович, Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки, Митрополита Литовского и Виленского и воссоединение Западно-русских униатов с православною церковью в 1839 году / Г.Я. Киприанович. – Вильна: Типография И. Блюмовича. 8 є, 1893. – 469 с.
Киприанович, Г.Я. Жизнь Иосифа Семашки, Митрополита Литовского и Виленского и воссоединение Западно-русских униатов с православною церковью в 1839 году. Издание второе, исправленное и дополненное / Г.Я. Киприанович. – Вильна: Типография И. Блюмовича. 8 є, 1897. – 641 с.
Киселёв Г. Разыскивается классик... / Г. Киселёв. – Минск: Худож. лит., 1989. – 416 с.
Кiсялё, Г.В. Ад Чачота да Багушэвiча: Праблемы крынiцазнаства i атрыбуцыi беларускай лiтаратуры XIX ст. / Г.В. Кiсялё. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1993. – 397 с.
Кiсялё, Г. Гepoi i музы. Гiст.-лiт. нарысы / Г. Кiсялё. – Мiнск: Маст. лiт., 1982. – 255 с.
Кiштыма, А. Аб характары становiшча Беларусi  складзе Расiйскай iмперыi / А. Кiштыма // Настан. газ. – 1996. – 10 лютага. – С. 3.
Клейн, Б. Тайна «Согласных братьев» / Б. Клейн // Найдено в архиве. – Минск: Беларусь, 1968. – С. 38–45.
Клячэня, А.С. Грамадска-палiтычныя и сацыялагiчныя погляды Адама Мiцкевiча / А.С. Клячэня. – Мiнск: Выдавецтва БДУ, 1959. – 80 с.
Козловский, П.Г. Землевладение и землепользование в Белоруссии в XVIII – первой половине XIX вв. / П.Г. Козловский; под ред. Н.Н.Улащик. – Минск: Наука и техника, 1982. – 206 с.
Конан, У.М. Адраджэнне / У.М. Конан // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн., 1993–2003. – Т. 1: А – Беліца / рэдкал.: М.В. Біч [і інш.], 1993. – С. 61.
Конарский, Ш. Переходное состояние и окончательное устройство общества / Ш. Конарский // Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей: в 3 т. / Моск. ордена Ленина и ордена Труд. Красного Знамени гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Кафедра истории философии. Акад. наук СССР. Ин-т словяноведения; подбор и ред. текстов, вступит. статьи и примеч. И. С. Миллера и И. С. Нарского. – М.: Госполитиздат, 1956–1958. – Т. 2. – Общественное движение 1815–1831 гг. Декабристы и Польша. – Польское демократическое общество. – «Люд польский» / И. Лелевель., А. Мицкевич, Ш. Конарский, Т. Кремповецкий, Г. Каменский, 1956. – С. 411–416.
Конарский, Ш. Пилигримство польского народа, или голос вопиющего в пустыне. Рукопись, перевод с польского / Ш. Конарский // Государственный исторический архив Литвы (ГИАЛ). – Ф. 439. – Оп. 2 (комиссия Трубецкого). – Д. 2. – Л. 92–123.
Конарский, Ш. Письмо к Лелевелю из Литвы (4 апреля 1837 г.) / Ш. Конарский // Избранные произведения прогрессивных мыслителей: в 3 т. / Моск. ордена Ленина и ордена Труд. Красного Знамени гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. Кафедра истории философии. Акад. наук СССР. Ин-т словяноведения; подбор и ред. текстов, вступит. Статьи и примеч. И.С. Миллера и И. С. Нарского. – М.: Госполитиздат, 1956–1958. – Т. 2. – Общественное движение 1815–1831 гг. Декабристы и Польша. – Польское демократическое общество. – «Люд польский» / И. Лелевель., А. Мицкевич, Ш. Конарский, Т. Кремповецкий, Г. Каменский, 1956. – С. 415.
Корнилов, А.А. Русская политика в Польше со времени разделов до начала XIX в. Истор. очерк / А.А. Корнилов. – Петроград, 1915. – 93 с.
Корчинский, И.В. Очерк истории церковно-школьного дела в Гродненской губернии в XIX столетии / И.В. Корчинский. – Гродно, 1903. – 131 с.
Костомаров, Н.И. Последние годы Речи Посполитой / Н.И. Костомаров. – СПб., 1880. – 870 с.
Коялович, М.О. Историческое исследование о Западной России, служащее предисловием к документам, объясняющим историю Западнорусского края и его отношение к России и к Польше / М.О. Коялович. – СПб., 1865. – 203 с.
Коялович, М. История воссоединения западно-русских униатов старых времён / М. Коялович. – СПб, 1873. – 400 с.
Коялович, М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям / М.О. Коялович. – Минск: Лучи Софии, 1997. – 688 с.
Коялович, М.О. Ответ Г. Костомарову на его статью в № 118 газеты «Голос» / М.О. Коялович. – СПб, 1864. – 37 с.
Коялович, М.О. Чтения по истории Западной России / М.О. Коялович. – СПб., 1884. – ХII с.+341 с.
Кукольник, П. Исторические заметки о Северо-Западном крае с 1794 г. / П. Кукольник // Вестник Западной России. – 1867. – Т. 1, кн.1, отд. 2. – С. 1–35; отд. 3. – С. 9–12.
Куль-Сяльвёрстава, С.Я. Беларусь на мяжы стагоддзя i культур. Фармiраванне культуры Новага часу на Беларускiх землях (другая палова XVIII ст. – 1820 гады) / С.Я. Куль-Сяльвёрстава. – Мiнск: БДУ, 2000. – 260 с.
Ланда, С.С. Дух революционных преобразований: из истории формирования идеологии и политической организации декабристов. 1816–1825 гг. / С.С. Ланда. – М.: Мысль, 1975. – 381 с.
Ланда, С.С. У истоков «Оды к юности» / С.С. Ланда // Литература славянских народов: вып 1–8. – М. : Изд-во Акад. наук СССР, 1956–1963. – Вып 1: Адам Мицкевич. К столетию со дня смерти: сборник статей / отв. ред. В.В. Витт, Б.Ф. Стахеев . – М. : Издательство АН СССР, 1956. – С. 5–64.
Лаппо, И.И. Западная Россия и её соединение с Польшей в их историческом прошлом / И.И. Лаппо. – Прага, 1924. – 226 с.
Ластоскi, В.Ю. Кароткая гiсторыя Беларусi / В.Ю. Ластоскi. – Мiнск: Унiверсiтэцкае, 1992. – 126 с.
Латышонак, А. Народзiны беларускай нацыянальнай iдэi / А. Латышонак // Спадчына. – 1992. – № 1. – С. 9.
Липранди, А.П. Русское дело в Западном крае / А.П. Липранди. – СПб, 1885. – 34 с.
Лiс, А. Беларуская iдэя i адраджэнне славян. 20–90-я гады XIX стагоддзя / А. Лiс // Полымя. – 1993. – № 4. – С. 210–225.
Литература славянских народов: вып. 1–8. – М. : Изд-во Акад. наук СССР, 1956–1963. – Вып 1: Адам Мицкевич. К столетию со дня смерти: сборник статей / отв. ред. В.В. Витт, Б.Ф. Стахеев, 1956. – 163 с.
Лойка, А.А. Гiсторыя беларускай лiтаратуры. Дакастрычнiцкi перыяд: у 2 ч. / А.А. Лойка. – 2-е выд., дапрац. i дап. – Мiнск: Выш. школа, 1989. – Ч. 1. – 319 с.
Луговцова, С.А. Политика российского самодержавия по отношению к дворянству Беларуси в конце XVIII – первой половине XIX вв.: дис. канд. ист. наук: 07.00.02 / С.А. Луговцова. – Минск, 1999. – 134 с.
Луцкевич, Л. Вильня / Л. Луцкевич // Неман. – 1992. – № 12. – С. 136–153.
Лыч, Л. Беларусь у перапiсax насельнiцтва / Л. Лыч // Нар. воля. – 1999. – 16 лютага. – С. 1–33.
Лыч, Л. Русiфiкацыя: мiф цi рэальнасць / Л. Лыч // Нар. воля. – 1999. – 3 сентября. – С. 1–2; 4 сентября. – С. 2; 7 сентября. – С. 1–2; 10 сентября. – С. 1–2; 11 сентября. – С. 1–2.
Любавский, М.К. Основные моменты истории Белоруссии / М.К. Любавский. – М., 1918. – 23 с.
Лясковский, А.И. Литва и Белоруссия в восстании 1863 года / А.И. Лясковский. – Берлин: Книжный магазин «Арзамас», 1939. – 190 с.
Мальдзiс, А. Вакол Парнаса Забельскай калегіі / А. Мальдзiс // I ажываюць спадчыны старонкi. Выбранае; прадм. Г.В. Кiсялё. – Мiнск: Мастацкая лiтаратура, 1994. – С. 393–415.
Мальдзiс, А. З лiтаратуразначых вандравання. Нарысы, эсэ, дзённiкi / А. Мальдзiс. – Мiнск: Маст. лiт., 1987. – 215 с.
Мальдзiс, А. I навукова, i схвалявана / А. Мальдзiс // I ажываюць спадчыны старонкi. Выбранае; прадм. Г.В. Кiсялё. – Мiнск: Маст. лiт., 1994. – С. 466–472.
Мальдзiс, А.I. На скрыжаванні славянскіх традыцый: (літаратура Беларусі пераходнага перыяду (другая палавіна XVII–XVIII ст.) / А.І. Мальдзіс. – Мінск: Навука і тэхніка, 1980. – 350, [2] с.
Мараш, Я.Н. Ватикан и католическая церковь в Белоруссии (1569–1795) / Я.Н. Мараш. – Минск: Выш. школа, 1971. – 270 с.
Мархель, У. Крынiцы памяцi. Старонкi беларуска-польскага лiтаратурнага сумежжа / У. Мархель. – Мiнск: Маст. лiт., 1990. – 222 с.
Материалы комиссии Трубецкого по делу Конарского, Савича и других // Государственный исторический архив Литвы. – Фонд 438. – Оп. 2.
Материалы следствия по делу о Демократическом обществе // Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ). – Фонд 109. – 1 эксп. – 1838 год. – Д. 115. – Ч. 3. – Л. 24.
Материалы следствия по делу о студенческих обществах // Государственный исторический архив Литвы. 1 Фонд 378. – Оп. 216. – 1848 год. – Д. 72. – Л. 26. 2 Фонд 378. – Оп. 216. – 1841 год. – Д. 84. – Ч. 9. – Л. 121–123.
Материалы следствия по делу Ф. Савича // Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). – Фонд 109. – 1 эксп. – III отд. – Д. 76. – Л. 86 об., 87.
Маховецкий, С. Речь при принятии новых членов в общество филоматов (апрель 1821 года) / С. Маховецкий // Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей: в 3 т. / Моск. ордена Ленина и ордена Труд. Красного Знамени гос. ун-т им. М. В. Ломоносова. Кафедра истории философии. Акад. наук СССР. Ин-т словяноведения; подбор и ред. текстов, вступит. статьи и примеч. И. С. Миллера и И. С. Нарского. – М.: Госполитиздат, 1956–1958. – Т. 2. – Общественное движение 1815–1831 гг. Декабристы и Польша. – Польское демократическое общество. – «Люд польский» / И. Лелевель., А. Мицкевич, Ш. Конарский, Т. Кремповецкий, Г. Каменский, 1956. – С. 28–29.
Мiкулiч, Т.М. Мова i этнiчная самасвядомасць / Т.М. Мiкулiч. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1996. – 159 с.
Мицкевич, Адам. Собр. соч.: в 5 т. / Адам Мицкевич. – М.: Гослитиздат, 1948–1954. – Т. 4: Литературно-критические статьи; Лекции, прочитанные в Лозанне; Из лекций о славянских литературах / под ред. М.Ф. Рыльского, М.С. Живова, 1954. – XLIV, 515, [1] с., [6] л. ил., факсим. – Т. 5: Польский пилигрим; Трибуна народов; Публицистика; Письма / под ред. М.С. Живова, М.Ф. Рыльского, Е.Ф. Усиевич, 1954. – 858, [1] с., [6] л. ил., факсим.
Мицкевич, А. Пан Тадеуш, или Последний наезд на Литве. Шляхетская история 1811–1812 годов в 12-ти книгах стихами. / А. Мицкевич; пер. с польского. – М.: Книга, 1985. – 415 с.
Мицкевич, Адам. Стихотворения; / Адам Мицкевич. Поэмы: перевод с польского.– М.: Худож. лит., 1968. – 742 с.; 12 л. илл.
Мохнач, Н.Н. Идейная борьба в Белоруссии в 30–40-е годы XIX в. / Н.Н. Мохнач. – Минск: Наука и техника, 1971. – 160 с.
Мохнач, Н.Н. Общественно-политическая и этическая мысль Белоруссии начала XIX века / Н.Н. Мохнач; под ред. А.С. Майхровича. – Минск: Наука и Техника, 1985. – 94 с.
Мохнач, Н.Н. От Просвещения к революционному демократизму (Общественно-политическая и философская мысль Белоруссии конца 10-х – начала 50-х годов XIX в.) Н.Н. Мохнач. – Минск: Наука и Техника, 1976. – 184 с.
Мошковский, К. Рукопись в тюрьме. Гл. 2. Очерк духа Виленской Академии от учреждения оной до 1839 г. / К. Мошковский // Русский архив. – 1909. – № 4. – С. 483–564.
Мы самi па сабе народ асобны... / падрыхт. I. 3апрудскi // Бел. мiнушчына. – 1995. – № 4. – С. 16–17.
Мыслiцелi i асветнiкi Беларусi. Энцыкл. давед. / Б.I. Сачанка. – Мiнск: БелЭн, 1995. – 672 с.
Нарысы гiсторыi Беларусi: у 2 ч. / М.П. Касцюк, У.Ф. Ісаенка, Г.В. Штыха [і інш.] – Мiнск: Беларусь, 1994. – Ч. 1. – 527 с.
Насытка, Я. Тыя ж беларусы... Этнiчныя межы беларуса у XIX – пач. XX стст. / Я. Насытка // Бел. мiнушчына. – 1994. – № 4. – С. 11–15.
Национальный исторический apxив Беларуси в Гродно. 1 Фонд 1. – Оп. 2. – Д. 246. – Л. 222 об. 2 Фонд 1. – Оп. 10. – Д. 214. – Л. 222. 3 Фонды 4, 6, 17, 31, 332, 1168, 1783.
Национальный исторический apxив Беларуси в Минске. 1 Фонд 136. 2 Фонд 295. – Оп. 1. – Д. 71. – Л. 2–3. 3 Фонд 295. – Оп. 1. – Д. 324. – Л. 1–4. 4 Фонд 295. – Оп. 1. – Д. 325. – Л. 1 об. 5 Фонды 299, 319, 320, 694, 1297, 1416. 6 Фонд1430. – Оп. 1. – Д. 2478. – Л. 1, 1 об. 7 Фонд 1430. – Оп. 1. – Д. 3363. – Л. 1, об. 8 Фонд 2001. – Оп. 1. – Д. 785. – Л. 2–14. 9 Фонд 2002. – Оп. 1. – Д. 8. – Л. 152, 163, 172, 173, 197–198, 226–229. 10 Фонды 2254, 2507. 11 Фонд 2567. – Оп. 1. – Д. 195. – Л. 5–194 об. 12 Фонд 2784. – Оп. 1. – Д. 1. – Л. 3. 13 Фонд 3157.
Невероятное размножение польского дворянства // Вестник Западной России. – 1867. – Кн. 1. – Т. 1. – Отд. 5. – С. 150–155.
Нечкина, М.В. Движение декабристов: в 2 т. / М.В. Нечкина; Акад. наук СССР, Ин-т истории. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955. – Т. 1 – 483 с.; Т. 2. – 506 с.
Никандров, П.Ф. Революционная идеология декабристов / П.Ф. Никандров. – Л.: Лениздат, 1976. – 192 с.
Нифонтов, А.С. Россия в 1848 г. / А.С. Нифонтов. – М.: Учпедгиз, 1949. – 315 с.
О заговоре, составленном в Вильно для освобождения литовских губерний от России ремесленниками и другими лицами (в 49 частях) // Центральный исторический архив Москвы. – Фонд. 109. – 1 эксп. – 1849 год. – Д. 119. – Ч. 10. – Л. 1–10.
Об отобранной при обыске литературе // Государственный исторический архив Литвы. – Фонд 378. – 1841 год. – Д. 84. – Ч. 9. – Л. 21, 123.
Об эмиссаре Конарском и прочих соучастниках его // Центральный исторический архив Москвы. – Фонд 109. – 1 эксп, 1836 год. – Д. 76. – Ч. 1. – Л. 191, 199–203.
Обушенкова, Л.А. Россия и Польша в конце XVIII – начале XIX в. / Л.А. Обушенкова // Очерки революционных связей народов России и Польши. 1815–1917. – М.: Наука, 1976. – С. 10–36.
Ольшанский, П.Н. Декабристы и польское национально-освободительное движение / П.Н. Ольшанский. – М.: Соцэкгиз, 1959. – 226 с.
Ольшанский, П.Н. Зарождение русско-польского революционного союза. Декабристы и польское национально-освободительное движение / П.Н. Ольшанский // Очерки революционных связей народов России и Польши 1815–1917; ред. И.С. Миллер. – М.: Наука, 1976. – С. 37–71.
Ольшанский, П.Н. К вопросу о связях декабристов с польским освободительным движением (Литовский корпус. Общество военных друзей) / П.Н. Ольшанский // Из истории революционного движения в России в XIX – нач. XX вв.: сборник статей / Академия общественных наук при ЦК КПСС, кафедра истории СССР: П. И. Климов [и др.]; редакционная коллегия: М.В. Нечкина (главный редактор), З.А. Астапович, П. М. Федосов. – М., 1958. – С. 192–224.
Ольшанский, П.Н. Новые документы о русско-польских революционных связях / П.Н. Ольшанский // Славянский архив: сб. статей и материалов / Акад. наук СССР. Ин-т славяноведения. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. – С. 94–115.
Оржеховский, И.В. Самодержавие против революционной России (1826–1880 гг.) / И.В. Оржеховский. – М.: Мысль, 1982. – 207 с.
Орловский, Е.Ф. Судьбы православия в связи с историей латинства и унии в Гродненской губернии в XIX в. (1794–1900) // Гродн. епархиальные ведомости. – 1901. – № 1. – С. 4–6; № 2. – С. 3–5; № 3. – С. 19–22; № 4. – С. 26–28; № 5. – С. 38–40, № 6. – С. 46–48; № 7. – С. 53–55; № 8. – С. 60–63; № 10. – С. 77–79; № 11. – С. 85–87; № 13. – С. 102–104; № 15. – С. 117–119; № 16. – С. 125–127; № 17. – С. 133–136; № 18. – С. 142–144; № 19. – С. 149–152; № 21. – С. 166–168; № 22. – С. 174–176; № 24. – С. 190–192; № 25. – С. 198–200; № 26. – С. 206–208; № 28. – С. 223–224.
Очерки истории Беларуси: в 2 частях. – Минск: Беларусь, 1994. – Ч. 1. – 527 с.
Павлова, В.П. Декабрист С.П. Трубецкой / В.П. Павлова // Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности. – Иркутск: Вост.-Сибир. книжн. изд-во, 1983. – Т. 1: Идеологические документы, воспоминания, письма, заметки. – С. 3–69.
Паловiч, Э. Наваградак у першай палове XIX ст. / Э. Паловiч // Спадчына. – 1994. – № 6. – С. 112–124.
Пачынальнiкi: з гiсторыка-лiт. матэрыяла XIX ст. / склад. Г.В. Кiсялё; рэд. В.В. Барысенка, А.I. Мальдзiс. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1977. – 544 с.
Пичета, В.И. История белорусского народа / В.И. Пичета // Курс белорусоведения. – М., 1920. – С. 1–86.
Пичета, В.И. Основные моменты исторического развития Западной Украины и Западной Белоруссии / В.И. Пичета. – М.: Соцэкгиз, 1940. – 135 с.
Плансон, А.А. Последнее слово о польском вопросе в России / А.А. Плансон. – Берлин, 1869. – 72 с.
Погодин, А.Л. Наполеон и Литва / А.Л. Погодин // Отечественная война и русское общество. 1812–1912: в 8 т. / ред. А.К.Дживелегов [и др.]. – СПб., 1912. – Т. 3: Наполеон и его сподвижники. Русская армия и её вожди. Первый период войны. – С. 162–170.
Подлинник устава «Zasady Demokratyczne» // Государственный исторический архив Литвы. 1 Фонд 439. – Оп. 2 (Комиссия Трубецкого). – Д. 2. – Л. 2–21, 37, 49 об., 97, 122, 129, 240, 456, 581–614. 2 Фонд 439. – Оп. 2 (Комиссия Трубецкого). – Д. 351. 3 Фонд 439. – Оп. 3. – Д. 7. – 1838 год. – Л. 74 об.
Полное собрание законов Российской империи: в 45 т. – 1-е изд. – СПб., 1830. – Т. 6. – 815 с. Т. 10. – 995 с. Т. 19. – 1081 с. Т. 20. – 1034 с. Т. 23. – 960 с. Т. 24. – 869 с. Т. 25 – 933 с. Т. 26. – 860 с.; Т. 27. – 1222 с. Т. 30. – 1404 с. Т. 33. – 1173 с. Т. 34. – 958 с. Т. 39. – 958 с.
Полное собрание законов Российской империи: в 55 т. – 2-е. изд. – СПб., 1830–1884. – Т. 1. – 1379 с.; Т. 3. – 1246 с. + 99 с.; 1831. – Т. 5, отд.1. – 824 с. + 295 с. Т. 6, отд. 2. – 560 с. + прил.; 1833. – Т. 7, отд. 2, – 1044 с. + 189 с. + 155 с. + 3 с.; 1839. – Т. 13, отд. 2. – 468 с. + 283 с. + 109 с. + 19 с.; 1842. – Т. 16, отд. 2. – 413 с. + 89 с. + 3 с.; 1843. – Т. 17, отд. 2. – 289 с. + 244 с. + 39 с. + 57 с.; 1846. – Т. 20, отд. 1. – 1045 с.
Пракошына, К.С. Савiч Францiшак / К.С. Пракошына // Мыслiцелi i асветнiкi Беларусi. Энцыкл. давед. – Мiнск: БелЭн., 1995. – С. 541–544.
Пыпин, А.Н. Российское библейское общество. 1822–1826 / А.Н. Пыпин // Вестник Европы. – 1868. – № 8. – С. 639–712; № 9. – С. 231–297; № 11. – С. 222–285; № 12. – С. 708–768.
Радзiк, Р. Узаемаабумоленасць нацыянальнага развiцця польскага i беларускага грамадства (да 1914 г.) / Р. Радзiк // Беларусика–Albaruthenica. – Мiнск: Навука i тэхнiка, 1993. – Кн. 1. – С. 89–94.
Ратч, В. Польская эмиграция до и во время последнего мятежа 1831–1863 г. / В. Ратч. – Вильна, 1866. – 4 с.+412 с.
Римша, Ф.Т. Идеи свободомыслия и атеизма у «шубравцев» и «филоматов» / Ф.Т. Римша // Философские исследования. – Минск, 1970. – С. 118–129.
Романович-Славатинский, А. Дворянство в России от начала XVIII в. до отмены крепостного права / А. Романович-Славатинский. – Киев, 1912. – 578 с.
Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. / под. общ. ред. О.И. Чистякова. – М.: Юрид. лит., 1984–1994. – Т. 6: Законодательство первой половины XIX века, 1988. – 432 с.
Рукевич, М. Проект реорганизации общества филоматов (весна 1821 года) / М. Рукевич // Полежаев А.И. Сочинения / А.И. Полежаев. – М., 1988. С. 29–31.
Русский архив, 1909, № 4. – 1682 с.
Русское общество 30-х годов XIX века. Люди и идеи: мемуары современников / под ред. И.А. Федосова. – М.: Издательство МГУ, 1989. – 446 с.
Русско-польские революционные связи. – М.: Издательство АН СССР, 1963. – Т. 1. – 583 с.
Рыльский, М.Ф. Поэзия Адама Мицкевича / М.Ф. Рыльский. – М.: Госполитиздат, 1956. – 86 с.
Сборник грамот и договоров о присоединении царств и областей к государству Российскому в XVII–XIX веках: в 2 ч. / под ред. А.А. Пазухина. – Петербург: Госиздат, 1922. – Ч. 1. – 321 с.
Сборник материалов для истории просвещения в России, извлеченных из архива МНП: в 4 т. – СПб.: Мин-во нар. просвещения, 1893–1902. – Т. 1: Учебные заведения в Западных губерниях до учреждения Виленского учебного округа. 1783–1803 / под ред. И.П. Корнилова, 1893. – 895 с. + 95 с.
Сборник постановлений по Министерству народного просвещения: в 17 т. – СПб., 1875. – Т. 1. – 1864 стб.; СПб., 1864. – Т. 2, отд. 1. – 1223 + 42 стб.; Т. 2, отд. 2. – 1352 + 412 + 48 стб.; СПб., 1876. – Т. 3 – 902 стб.; СПб., 1871. – Т. 4. – 1752 + 144 + 44 стб.
Сборник циркуляров и распоряжений МВД, относящихся до генерал-губернаторов, вице-губернаторов, советников губернских правлений, канцелярий генерал-губернаторов, губернских типографий, строительных и врачебных отделений с 1858 по 1894 год / сост. кн. В.П. Урусов. – М., 1894. – XXXVIII c. + 482 c.
Севергин, В.М. Записки путешествия по западным провинциям Российского государства / В.М. Севергин. – СПб., 1803. – 225 с.
Семевский, В.И. Крестьянский вопрос в России ХVIII – первой половине XIX века: в 2 т. / В.И. Семевский. – СПб., 1888. – Т. 2: Крестьянский вопрос в царствование императора Николая II. – 626 с.
Семевский, В.И. Политические и общественные идеи декабристов / В.И. Семевский. – СПб.: тип 1 СПб. труд. артели, 1909. – XII, 694, [4] с.
Сiльчанка, М. Беларуская дзяржанасць / М. Сiльчанка, I. Басюк. – Гродна, 1997. – 372 с.
Следственные копии «Очерка духа Виленской академии» // Государственный исторический архив Литвы. 1 Фонд 378. – Д. 73. – Л. 1–49. 2 Фонд 378. – Д. 146. – Л. 17–64.
Смирнов, А.Ф. Из истории освободительного движения в Белоруссии и Литве в 1840–1860-е годы / А.Ф. Смирнов // Из истории рабочего класса и революционного движения / В.П. Волгин [и др.]; под ред. В.В. Альтмана. – М.: Изд-во АН СССР, 1958. – С. 240–253.
Смирнов, А.Ф. Революционные кружки в Белоруссии и Литве в 30-х годах XIX в. / А.Ф. Смирнов // Исторические записки. – М.: Наука, 1961. – Т. 69. – С. 197–221.
Смирнов, А.Ф. Революционные связи народов России и Польши. 30–60-е годы XIX века / А.Ф. Смирнов. – М.: Соцэкгиз, 1962. – 427 с.
Смирнов, А.Ф. Франц Савич. Из истории белорусско-польских революционных связей 30–40-х годов XIX века / А.Ф. Смирнов. – Минск: Госиздат БССР, 1961. – 171 с.
Смородский, А.П. Столетие Минской губернии / А.П. Смородский. – Минск, 1893. – 90 с.
Советов, С.С. Адам Мицкевич / С.С. Советов. – Л.: Издательство ЛГУ, 1956. – 188 с.
Солоневич, Л. Краткий исторический очерк Гродненской губернии за сто лет её существования (1802–1902) / Л. Солоневич. – Гродно, 1901. – 106 с.
Сосна, У. Дзяржаныя сяляне на Беларусi  канцы XVIII – першай трэцi XIX ст. / У. Сосна // Беларускi гiстарычны часопiс. – 1996. – № 2. – С. 58–71.
Сосна, У. Канфiскаваныя сяляне // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 4: Кадэты – Ляшчэня / рэдкал.: Г.П. Пашко (галоны рэд.) [і інш.], 1997. – С. 94.
Сосна, У.А. Кiраванне дзяржанай вёскай на Белаpyci да рэформы П.Дз.Кiсялёва / У.А. Сосна // Веснiк БДУ. Сер.3. Гiсторыя. Фiласофiя. Палiталогiя. Сацыялогiя. Эканомiка. Права. – 1993. – № 1. – С.14–17.
Сосна, У. Унiяцкае пытанне  беларускай вёсцы  канцы XVIII – першай палове XIX ст. / У. Сосна // З гiсторыi унiяцтва  Беларусi (да 400-годдзя Брэсцкай yнii) / пад рэд. М.В. Біча i П.А. Лойкі. – Мiнск, 1996. – С. 90–103.
Сосна, У.А. Фармiраванне саслона-групавога складу сялянства Беларусi  канцы XVIII – першай палове XIX ст. / У.А. Сосна. – Мiнск: БДУ, 2000. – 115 с.
Социально-экономическое и культурное развитие Беларуси в составе Российской империи. Национально-демократическое и революционное движение в Беларуси (конец XVIII века – февраль 1917 г.). – Минск, 1994. – 140 с.
Станкевiч, А. Да гiсторыi беларускага палiтычнага вызвалення / А. Станкевiч. – Вiльня, 1934. – 128 с.
Станкевiч, А.А. Расказы з гiсторыi Беларусi для школы i народу / А.А. Станкевiч // Хрысцiянская думка. – 1994. – № 3. – С. 133–164.
Станкевiч, Я. Гiсторыя Беларусi i расейская чорная сотня / Я. Станкевiч // Спадчына. – 1998. – № 2. – С. 106–131.
Статут Вялiкага княства Лiтоскага 1588: Тэксты. Даведкi. Каментарыi. – Мiнск: БелСэ, 1989. – 573 с.
Стахеев, Б.Ф. Мицкевич и прогрессивная русская общественность / Б.Ф. Стахеев; под ред. Е.З. Цыбенко. – М.: Госкультпросветиздат, 1955. – 80 с.
Стахеев, Б.Ф. Третья часть «Дедов» А. Мицкевича / Б.Ф. Стахеев // Учёные записки института славяноведения. – М.: Изд-во АН СССР, 1954. – Т. 8. – 349 c.
Столетие военного министерства. 1802–1902. – СПб., 1908. – 320 с.
Столетний период (1772–1872) русского законодательства в воссоединенных от Польши губерниях и законодательство о евреях (1649–1876) : в 2 т. / сост. и издал И.А. Никотин. – Вильна, 1886. – Т. 1 – [4], IV, 381 с.
Стройновский, И. Наука права природного, политического, государственного хозяйства и права народов / И. Стройновский; пер. с польского А. Анастасевич: в 4 ч. – СПб.: в Медицинской типографии, 1809. – Ч. 1. – 60 с.; Ч. 2. – 68 с.; Ч. 3. – 66 с.; Ч. 4. – 102 с.
Студницкий, В. Польша в политическом отношении от разделов до наших дней / В. Студницкий. – СПб., 1907. – 199 с.
Сяменчык, М.Я. Да пытання аб становiшчы беларускага народа  мiкалаескую эпоху (1825–1855 гг.). Культурны аспект / М.Я. Сяменчык // Гiсторыя матэрыяльнай i духонай культуры нацыянальнасцей Беларусi  другой палове XVIII – першай палове XIX ст.: 36 навук. прац. – Мiнск: МДПУ, 1996. – С. 3–42.
Талерёнок, С. Разработка планов полонизации белорусского населения в Виленском учебном округе. 1803–1804 гг. / С. Талерёнок // Наш радавод. – Гродно, 1991. – Кн. 3. – Ч. 3. – С. 576–580.
Талерчык, А. Лiстападаскае пастанне 1830 года i дзел у iм Мiхаiла Валовiча / А. Талерчык // Пагоня (Гродна). – 2000. – 20 красавiка. – С. 5; 27 красавiка. – С. 5; 4 мая. – С. 5; 11 мая. – С. 5.
Тальвирская, З.Я. Некоторые вопросы общественного движения в Литве и Белоруссии в конце 50-х – начале 60-х годов и подпольная литература / З.Я. Тальвирская // Революционная Россия и революционная Польша (вторая половина XIX в.). – М.: Наука, 1967. – С. 5–77.
Таляронак, С.В. Палiтыка царызму  адносiнах да каталiцкай i нiяцкай царквы на Беларусi (1772–1839 гг.) / С.В. Таляронак // Весцi АН Бел. Серыя грамад. навук. – 1992. – № 2. – С. 60–66.
Таляронак, С. Да пытання аб пазiцыi беларускага дваранства i сялянства  час франка-рускай вайны 1812 г. / С. Таляронак // Усебеларуская канферэнцыя гiсторыка. – Мiнск: БДУ. 1993. – Ч. 1. – С. 111–112.
Таляронак, С. Тайнае вучнёскае таварыства «Заране» (20-я гг. XIX ст.) / С. Таляронак // БГЧ. – 1995. – № 3. – С. 66–76.
Таляронак, С. Тайныя гурткi гiмназiста / С. Таляронак // Чырвон. змена. – 1992. – 15–21 чэрвеня. – С. 5.
Таляронак, С. Тайныя таварыствы  Лiтве i на Белаpyci  канцы XVIII ст.: Вiленская асацыяцыя 1796–1797 гг. / С. Таляронак // Весцi АН Беларусi. Сер. грамад. навук. – 1992. – № 5. – С. 87–93.
Татищев, Ю.В. Вильна и Литовские губернии в 1812–1813 гг. / Ю.В. Татищев // Виленский временник. Кн. V. – Акты и документы архива Виленского, Ковенского и Гродненского генерал-губернаторского управления, относящиеся к истории 1812–1813 гг. – Ч. 2: Переписка по части гражданского управления. – Вильна, 1913. – С. 1–128.
Текст (копия, перевод) Устава содружества польского народа // Государственный исторический архив Литвы. – Фонд 378. – Оп. 1, 1835 год. – Д. 2-а. – Л. 23.
Тимофеева, В.М. Великий польский поэт Адам Мицкевич (К столетию со дня смерти. 1855–1955) / В.М. Тимофеева. – Минск: Издательство БГУ, 1955. – 40 с.
Токть, С.В. Граф М.Н. Муравьев – проводник политики и идеологии царизма в Белоруссии в 30–60-е годы XIX века / С.В. Токть, Д.В. Карев // Наш радавод. – Гродна, 1991. – Кн. 3. – Ч. 3. – С. 586–590.
Токць, С.В. Дзяржаны апарат царызму  Беларусi  30–60-х гг. XIX ст. (структура, функцыi, чынонiцкi корпус): атарэф. дыс. ... канд. гiст. навук: 07.00.02 / С.В. Токць. – Мiнск, 1997. – 20 с.
Токць, С.В. Чужынцы тут спралялi баль. Расiйскiя чынонiкi на беларускай глебе / С.В. Токць // Беларуская мiнушчына. – 1993 – № 3–4. – С. 24–26.
Токць, С. Шляхецкае самакiраванне  Гродзенскай губернi (пачатак XIX ст. – 60-ыя гады XIX ст.) / С. Токць // Bialoruskie Zeszyty historyczne. – Bialystok, 1997. – S. 5–22.
Тумiловiч, Г. Дваранства на Беларусi  канцы XVIII – першай палове XIX стст. / Г. Тумiловiч // БГЧ. – 1997. – № 4. – С. 53–59.
Тумилович, Г.Н. Дворянство Белоруссии в конце XVIII – первой половине XIX вв.: автореф. дис. ... канд. ист. наук: 07.00.02 / Г.Н. Тумилович. – Минск, 1995. – 19 с.
Тургенев, Н.И. Россия и русские / Н.И. Тургенев // Русские мемуары. Избр. страницы. 1800–1825 гг. – М., 1989. – С. 241–328.
Турук, Ф.Ф. Белорусское движение. Очерки истории национального и революционного движения белорусов / Ф.Ф. Турук. – М.: Госиздат, 1921. – 144 с.
Турук, Ф.Ф. Белорусское движение. Очерк истории национального и революционного движения белорусов. – Минск, 1994. – 144 с.
Турчинович, А. Столетие Гродненской губернии: Историч. очерк. 1802–1902 / А. Турчинович // Виленский календарь на 1903 г. – Вильно, 1902. – С. 171–191.
Улащик, Н.Н. Предпосылки крестьянской реформы 1861 г. в Литве и Западной Белоруссии / Н.Н. Улащик. – М.: Наука, 1965. – 479 с.
Учебные таблицы ланкастерских школ // Российский государственный военно-исторический архив. – Фонд 530 «Л». – Оп. I. – Д. 648. – Ч. II. – Л. 632.
Федосик, А.С. Фольклористика / А.С. Федосик // Очерки истории науки и культуры Беларуси IX – начала XX вв. / А.А. Гусак, Д.В. Карев, П.Т. Петриков [и др.]. – Минск: Навука i тэхнiка, 1996. – С. 77–90.
Фёдор Яковлевич Миркович (1789–1866). Его жизнеописание, составленное по собственным его запискам, воспоминаниям близких людей и подлинным документам. – СПб.: Военная типография, 1889. – [6], IV, 424 с., 1 л. портр.
Філаматы і філарэты: зборнік / уклад., пер. польскамон. твора, прадм., біягр. даведкі пра ат. і камент. К. Цвіркі. – Мiнск: Міжнар. фонд «Бел. Кнігазбор», 1998. – 399 с., [4] л. iл.
Фiрсава, Е.I. Сялянскi рух  Беларусi у 40–50-е гады XIX ст. / Е.I. Фiрсава // Весцi АН БССР. – 1960. – № 1. – С. 55–66.
Хаустовiч, М. Паэт i казачнiк з азёрнага краю / М. Хаустовiч // Баршчэскi, Я. Выбраныя творы / Я. Баршчэскi. – Мiнск: Беларускi кнiгазбор, 1998. – С. 5–28.
Хрэстаматыя па гiсторыi беларускага тэатра i драматургii: у 2 т. / укладанне, рэдакцыя тэкста, уступныя артыкулы і каментарыі А.В. Сабалескага. – Мiнск: Выш. школа, 1975. – Т. 1: Дарэвалюцыйны перыяд. – 334 с.
Цвiрка, К. Песня з Навагрудчыны / К. Цвiрка // Чачот, Я. Нава-градскi замак. Творы / Я. Чачот. – Мiнск, 1989. – С. 5–26.
Цвiрка, К. Паданне пра фiламата, або Доля аднаго пакалення / К. Цвiрка // Фiламаты i фiларэты. – Мiнск: Беларускi кнiгазбор, 1998. – С. 7–32.
Цiто, А.К. Вольныя беларускiя месцы / А.К. Цiто. – Мiнск: БРФПДР, 1996. – 36 с.
Цьвiкевiч, А. Западно-руссизм. Нарысы з гiсторыi грамадскай мыслi на Беларусi  XIX – пачатку XX стст. / А. Цьвiкевiч. – 2-е выд. – Мiнск.: Навука i тэхнiка, 1993. – 352 с.
Чапко, В. 1848 год  Беларусi / В. Чапко // Беларусь. – 1958. – № 1. – С. 31.
Чачот, Ян. Наваградскі замак: творы / Ян Чачот. – Мінск: Мастацкая літаратура, 1989. – 327 с., [8] л. iл., партр.
Чепко, В.В. Классовая борьба в белорусской деревне в первой половине XIX в. / В.В. Чепко. – Минск: Навука i тэхнiка, 1972. – 267 с.
Черепица, В.Н. «...Представив народам право решить...»: Белорусские земли в программах декабристов и членов польского «Патриотического общества» / В.Н. Черепица // Черепица, В. Истоки / В. Черепица. – Гродно, 1991. – С. 5–10.
Шалькевiч, В.Ф. Ацэнкi Канстытуцыi 3 Мая 1791 года  грамадска-палiтычнай думцы XIX стагоддзя / В.Ф. Шалькевiч // Веснiк БДУ. Серыя 3. – 1991. – № 3. – С. 70–72.
Шалькевiч, В.Ф. Гiсторыя палiтычнай i прававой думкi Беларусi / В.Ф. Шалькевiч. – Мiнск: Маладзёжнае навуковае суполнiцтва, 2002. – 248 с.
Шалькевiч, В.Ф. З гiсторыi фiласофскай i грамадска-палiтычнай думкi Беларусi  першай трэцi XIX ст. / В.Ф. Шалькевiч // Веснiк БДУ. Серыя 3. – 1992. – № 2.
Шалькевiч, В.Ф. Фiласофская думка  Беларусi / В.Ф. Шалькевiч. – Мiнск: Рэдакцыя газеты «Голас Радзімы», 1976. – 84, [2] с.
Шамшура, М. Белорусские предания о 1812-м годе / М. Шамшура // Русский архив. – 1890. – Кн. 2, вып. 7. – С. 321–330.
Шакапляс, В.А. Асаблiвасцi арганiзацыi мясцовых органа кiравання i суда  Беларусi  канцы XVIII – пач. XIX стст. / В.А. Шакапляс // Веснiк АН БССР. Сер. грамад. навук. – 1972. – № 2. – С. 48–55.
Швед, В.В. Аракчэешчына / В.В. Швед // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 1: А – Беліца / рэдкал.: М.В. Біч [і інш.], 1993. – С. 140.
Швед, В.В. Беларускiя старонкi гiсторыi дзекабрыста / В.В. Швед. – Мiнск: Бел. НДГДАС, 1998. – 132 с.
Швед, В.В. Гiсторыя Беларусi канца XVIII – першай паловы XIX ст. на старонках «Кнiг народа польскага i пилiгрымства польскага» А.Мiцкевiча / В.В. Швед // Адам Мiцкевiч i нацыянальная культура: матэрыялы Мiжнар. навук. канф., Мiнск, 7–11 верасня 1998 г. / гал. рэд. А.Мальдзiс. – Мiнск: Бел. кнiгазбор, 1998. – С. 132–136.
Швед, В.В. Горадня / В.В. Швед. – Гродна, 1997. – 140 с.
Швед, В.В. Губернатар / В.В. Швед // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 3: Гімназіі – Кадэнцыя / рэдкал.: Г.П. Пашко (гал. рэд.) [і інш.], 1996. – С. 168–169.
Швед, В.В. Дваранскi сход / В.В. Швед // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 3: Гімназіі – Кадэнцыя / рэдкал.: Г.П. Пашко (гал. рэд.) [і інш.], 1996. – С. 215.
Швед, В.В. Декабристы и Белоруссия (постановка проблемы) / В.В. Швед // Наш радавод. – Гродно, 1991. – Кн. 3, ч. 1. – С. 146–149.
Швед, В.В. Казённая палата / В.В. Швед // Бел. энцыкл.: у 18 т. – Мiнск: БелЭн, 1997–2004. – Т. 7: Застака – Кантата, 1998. – С. 426.
Швед, В.В. Карчэскi Ю.Ю. / В.В. Швед // Энцыкл. гiсторыi Беларусi: у 6 т. – Мiнск: БелЭн, 1993–2003. – Т. 4: Кадэты – Ляшчэня / рэдкал.: Г.П. Пашко (галоны рэд.) [і інш.], 1997. – С. 131.
Швед, В.В. Падзеi i постацi Гродзенскай данiны / В.В. Швед. – Гродна, 1995. – 176 с.
Швед, В.В. Памiж Польшчай i Расiяй: Грамадска-палiтычнае жыццё на землях Беларусi (1772–1863) / В.В. Швед. – Гродна, 2001. – 416 с.
Швед, В.В. По следам Гродненской старины / В.В. Швед. – Гродно, 1993. – 80 с.
Швед, В.В. Расiйская палiтыка  галiне адмiнiстрацыйнага ладкавання далучаных тэрыторый Беларусi пасля падзела Рэчы Паспалiтай / В.В. Швед // Баларусика = Albaruthenica. – Мiнск.: Нацыянальны навукова-асветны цэнтр iмя Ф. Скарыны, 1997. – Т. 6. – С. 295–300.
Швед, В.В. Торговля в Беларуси в период кризиса феодализма (1830–1850-е годы) / В.В. Швед. – Гродно: ПКФ «Орбикс», 1995. – 195 с.
Шелкопляс, В.А. Судебные органы в Беларуси (конец XVIII – первой половине XIX веков): учеб. пособие / В.А. Шелкопляс. – Минск: Академия МВД РБ, 1997. – 64 с.
Шиман, Ф.Ф. Александр Первый / Ф.Ф. Шиман. – М., 1910. – 160 с.
Шолкович, С.В. О тайных обществах в учебных заведениях Северо-Западного края при князе Чарторийском / С.В. Шолкович // Заря (СПб.). – 1871 – № 5 – С. 64–138.
Шолкович, С.В. О тайных обществах в учебных заведениях Северо-Западного края при князе Чарторийском / С.В. Шолкович // Памятники новой русской истории / ред. В. Кашпирев. – СПб, 1872. – С. 103–177.
Шолкович, С. Польская пропаганда в учебных заведениях Северо-Западного края / С. Шолкович // Сборник статей, разъясняющих польское дело по отношению к Западной России / сост. С. Шолкович. – Вильна, 1885. – Вып. 1. – С. 233–310.
Шостакович, Б.С. Польская ссылка в Сибирь во внутренней политике самодержавия (1830–1850-е годы) / Б.С. Шостакович, С.В. Кодан // Славяноведение. – 1992. – № 2. – С. 3–14.
Щебальский, П. Рассказы о Западной Руси / П. Щебальский. – М., 1866. – 139 с.
Щёголев, П.Е. Декабристы / П.Е. Щёголев. – М.–Л.: Гос. изд., 1926. – 362 с.
Юхо, Я. Канстытуцыя Рэчы Паспалiтай 3-га Мая 1791 года i Беларусь / Я. Юхо // Веснiк БДУ. Серыя 3. – 1996. – № 3. – С. 85–89.
Юхо, I.А. Крынiцы беларуска-лiтоскага права / I.А. Юхо. – Мiнск: Беларусь, 1991. – 238 с.
Яструн, М. Мицкевич / М. Яструн; перевод с польского А. Голембы. – М.: Молодая гвардия, 1963. – 608 с.
Яхин, Р.Х. Политические и правовые взгляды декабристов Северного общества / Р.Х. Яхин. – Казань: Издательство Казанского университета, 1964. – 318 с.
Arhiwum G
·уwnie Act Dawnyh w Warszawie, z.k. Novosilcowa, zesp. arhiw. Tyzenhauzуw. – Fundusz 351. – Syg. 772. – A. 12–21.
Arhiwum Fi
·omatуw : w 2 cz. / wyd. Jan Czubek. – Cz. I : Korespondencja, 1815–1823 ; Т. I–IV. – Krakуw, 1913 ; Cz. II : Materialy do Historyi towarzystwa Fi
·omatуw / wyd. St. Szpota
·ski i St. Pietraszkiewczуwna. – Т. I–III. – Krakуw, 1920–1934. – T. 1. – 1920. – 336 s. ; T. 2. – 1921. – 432 s. ; T. 3. – 1934. – 579 s. ; Cz. III : Poezja fi
·omatуw. – T. I–II. – Krakуw. 1972.
A
·kenazy, Sz. Luka
·i
·ski : w 2 t. / Sz. A
·kenazy. – Warszawa, 1908. – T. 1. – 417 s. ; T. 2. – 421 s.
Baumgarten, Leon. Dekaby
·ci a Polska / Leon Baumgarten. – Warszawa : Ksi
·
·ka i Wiedza, 1952. – 246, [1] s.
Chmielowski, P. Liberalism i obscurantism na Litwe i Rusi (1815–1823) / P. Chmielowski ; z przedm. Bronis
·awa Chlebowskiwgo. – Warszawa : [s.n.], 1898. – 163 s.
Bia
·okowicz, B. U
·rуde
· ksztaltowania si
· nowo
·ytnej bia
·oruskiej swiadomosci narodowej / B. Bia
·okowicz // Bia
·oruskie Zeszyty Historyczne (Bia
·ystok). – 1995. – № 2. – S. 39–73.
Bochwic, F. Obraz mysli / F. Bochwic. – Wilno: drukarnia S. Blumowicza, 1838. – Cz. I. – 112 s.
Bochwic, F. Obraz mysli mojej / F. Bochwic. – Wilno: Wydanie Adama Zawadzkiego : nakladem i drukiem Jozefa Zawadzkiego, 1839. – Cz. II. – 132 s.
Bujwidowna, A. Oddzwi
·ki wiosny ludуw na po
·nocnym wchodzie Rzeczypospohtej : Spisek braci Dalewskich / A. Bujwidowna. – Wilno: Nakladem dziennika urzedowego kuratorjum okregu Szkуl. Wilenskiego, 1939. – 24 s.
Czy
·ski, Jan. Cesarzewicz Konstanty i Joanna Grudzi
·ska czyli Jakubini polscy / Jan Czy
·ski ; [wst
·p Kazimierz Bartoszy
·ski ; t
·. wst
·pu Worcella: Maria Klaus ; il. Antoni Uniechowski]. – Warszawa : Czytelnik, 1956. – 454, [2] s.
Emigracja z ziem polskich w czasach nowo
·ytnych i najnowszych (XVIII–XX w.) / pod. red. A. Pilcha. – Warszawa : PWN, 1984. – 539 s.
Fieldman, W. Dzieje polskiej mysli politycznej w okresie porozbiorowym : w 3 t. / W. Fieldman. – Krakуw : Ksi
·
·ka, 1914. – Т. 1 : Prуba zarysu : do r. 1863. – XI, [1], 444 s.
G
·uchowski, I. Kwestia w
·o
·cia
·ska w Polsce / I. G
·uchowski. – Lipsk, 1849. – 173 s.
Helenjusz, E. (Eustachy Iwanowski). Wspomnienia lat minionych: w 2 t. / E. Helenjusz (Eustachy Iwanowski). – Krakуw : Nak
·. autora, 1876. – T. 1. – 717 s. ; T. 2. – 601 s.
Janik, M. Dzieje polakуw na Syberii / M. Janik. – Krakуw, 1928. – 472 s. + XXI s.
Jasienica, Р. Rzeczpospolita Obojga Narodуw : w 3 cz. / Р. Jasienica. – Warszawa : Pa
·stwowy Instytut Wydawniczy, 1972. – Cz. III : Dzieje agonii. – 597, [3] s. : il.
Jodziewicz, A. Egzekucja Roehra i kolegуw (1848 r.) / A. Jodziewicz // Ateneum Wielenskie. – 1927. – № 12. – S. 200–207.
Kaczy
·ska, E. Ludzi ukarani, wiezienia i system kar w Krolewstwe Polskim. 1815–1914 / E. Kaczy
·ska. – Warszawa : PWN, 1989. – 589 s.
Kieniewicz, S. Historia Polski. 1795–1918 / S. Kieniewicz. – Warszawa : PWN. 1997. – 599 s.
Kieniewicz, Stefan. Legion Mickiewicza (1848–1849) / Stefan Kieniewicz. – Warszawa: [PAN], 1955. – 176 s.
Kolbuszewski, J. Kresy / J. Kolbuszewski. – Wroc
·aw. 1995. – 256 s.
Kosiakiewicz, W. Historia Polski porozbiorowej na tle ruchu
·wiatowego : Fakty. Daty. Sady. 1795–1917 / W. Kosiakiewicz. – Warszawa. 1917. – 184 s.
Kozman, K. Pami
·tniki. 1795–1815 / K. Kozman : w 3 t. – Pozna
·, 1858–1865.
Kozman, M. Historia Bia
·orusi / M. Kozman. – Wroc
·aw : Zak
·ad Narodowy imienia Osolinskich, 1979. – 405 s.
Kraushar, A. Z archiwum petersburskiego : Zwi
·zki taine na Litw
· w Kro
·ach i Swisloczy (1824–1827) / A. Kraushar // Miscellanea historyczne / A. Kraushar. – Warszawa, 1910. – S. 14–20.
Kukie
·, M. Dzieje Polskie porozbiorowej 1795–1921 / M. Kukie
·. – Wyd. 4. – Paris, 1984. – 743 s.
Kutrzeba, St. Historia ustroju Polski w zarysie : w 4 t. / St. Kutrzeba. – Wyd. 2. – Lwуw : B. Po
·aniecki, 1920–1921. – T. 2 : Litwa, 1921. – [8], 170 s. ; T. 3 : Po rozbiorach, 1920. – Cz. 1. – VIII, 257 s.
Landa, S. Mickiewicz i tajny Zwi
·zek Przyjaciу
· / S. Landa // Kwartalnik Inst. Polsko-Radzieckiego. – 1956. –№ 1. – S. 179–200.

·atyszonek, O. Bia
·oruskie O
·wiecenie / O.
·atyszonek // Bia
·oruskie Zeszyty Historyczne. – Bia
·ystok, 1994. – № 2. – S. 35–47.

·ubie
·ski, E. Mickiewicz w Rzymie : odpowied
· na list bezimienny umieszczony w Dzienniku Polskim / napisa
· Edward
·ubie
·ski. – Pozna
·: Ksi
·garnia Katolicka, 1850. – 16 s.
Lelewel, J. Nowosilcow w Wilnie w roku szkolnyn 1823–1824 / J. Lelewel. – Warszawa, 1831. – 120 s.
Lelewel, Joachim. Wybуr pism politycznych / Joachim Lelewel ; wyboru dokonali i przypisami opatrzyli W
·. Bortnowski i J. Danielewicz ; pod red. i ze wst
·pem M. H. Serejskiego. – Warszawa : Ksi
·
·ka i Wiedza, 1954. – XLVIII, [2], 318 s.
Mezy
·ski, K. Patriotyzm filomatуw i ich stosunek do Rosji / K. Mezy
·ski // Ksi
·ga pami
·tkowa wydana na 10-lecie istnienia Kola Polonistуw Un-tu Pozna
·skiego. – Pozna
·. 1930. – S. 142–170.
Mickiewicz, A. Literatura S
·owia
·ska wk
·adana w kolegium francuzkim przez Adama Mickiewicza / A. Mickiewicz. – Wyd.3. – Pozna
·. 1865 – 381 s.
Mickiewicz A. Prelekcje paryskie: wybуr / A. Mickiewicz; przek
·. z fr. i koment. Leon P
·oszewski ; wybуr, wst
·p i oprac. Marta Piwi
·ska: w 2 t. – Krakуw: TAiWPN "Universitas", 1997. – T. 1. – 238, [1] s.; T. 2. – 312, [1] s., [2] k. map z
·o
·. luzem.
Mickiewicz Adam. Dzie
·a: wydanie rocznicowe, 1798–1998: w 17 t. / Adam Mickiewicz. – Warszawa: Czytelnik, 1997–2004. – T. 5 : Proza artystyczna i pisma krytyczne / tom opracowa
· Zygmunt Dokurno, 1999. – 434 c. – T. 6 : Pisma filomackie; Pisma polityczne z lat 18321834 / tom opracowali: Micha
· Witkowski i Czes
·aw Zgorzelski, 2000. – 497 c. – T. 8 : Literatura s
·owia
·ska, kurs 1 / tom opracowa
· Julian Ma
·lanka, 1997. – 758 c. ; – T. 10 : Literatura s
·owia
·ska, kurs 3 / tom opracowa
· Julian Ma
·lanka, 1998. – 429 c. ; T. 11: Literatura s
·owia
·ska, kurs 4 / tom opracowa
· Julian Ma
·lanka, 1998. – 293 c. ; T. 12 : Legion polski; Trybuna Ludуw / tom opracowa
· Stefan Kieniewicz, 1997. – 458 c. ; T. 13 : Pisma towianistyczne; Przemуwienia; Szkice filozoficzne / tom opracowa
·a Zofia Trojanowiczowa, 2001. – 649 c. ; T. 16 : Listy : 1842–1848 / tom opracowa
·y : Maria Derna
·owicz [et al.], 2004. – 813 c.
Mlynarski, Z. Z dzejуw dekabrystуw / Z. Mlynarski // Kwartalnik Instytutu Polsko-Radzieckiego. – 1953. – № 4. – S. 136–137.
Мосhnасki, Мaurycy. Powstanie narodu polskiego w roku 1830 i 1831 : w 4 t. / Мaurycy Мосhnасki. – Pozna
· : Ksi
·garnia Jana Konstantego
·upa
·skiego, 1863. – T. 2. – [10], 387 s.
Morawski, T. Dzieje narodu polskiego : w krуtko
·ci zebrane : w 6 t. / T. Morawski. – Pozna
· : Jan Konstanty
·upa
·ski, 1871–1877. – T. 6 : Polska pod obcem panowaniem, 1872. – [84], 480 s.
Mo
·cicki, H. Dzieje porozbiorowe Litwy i Rusi.: w 2 t. / H. Mo
·cicki. – Wilno : Kurjer Litewski, 1910. – Т. 1 : 1772–1800. – [4], 448 s., [2] k. tabl. : il.
Mo
·cicki, H. Litwa i Korona w epoce porozbiorowej : wyk
·ad inauguracyjny, wyg
·oszony dnia 5 maja 1920 r. w sali im.
·niadeckich Uniwersytetu Stefana Batorego w Wilnie / H. Mo
·cicki. – Warszawa : W-wo Strazy Kresowej, 1920. – 18 s.
Mуmidlowski, St. Filomaci i filareci w Wilnie / St. Mуmidlowski // Rocznik filarecki. – Krakуw : druk. Uniwersytetu Jagiello
·skiego pod. zarz. A. M. Kosterkiewicza, 1886 – S. 15–60.
Romotowska, Fr. Narodziny tajemnego pa
·stwa polskiego. 1818–1862 / Fr. Romotowska. – Warszawa: PWN, 1990. – 477, [3] s., [16] s. tabl.
Sariusz, J. Jak carat niszczy1 polsko
·
· / J. Sariusz // Magazyn Polski. – 1994. – № 1. – S. 36–48.
Sidorowicz-Czerniewska, K. Sprawa emisarjusza Micha
·a Wollowicza z r. 1833 / K. Sidorowicz-Czerniewska. – Grodno, 1934. – 144 s.
Skowronek, J. M
·odzie
· Polska i jej organizacje w ruchu narodowym. 1795–1864 / J. Skowronek. – Warszawa : Neriton, 1994. – 88 s.
Stankievic, Ad. Bielaruski chryscianski ruch (Historzycny narys) / Ad. Stankievic. – Wilna, 1939. – 272 s.
Szczuka, L. Marszalkowie szlachty gubernii grodzie
·skiej / L. Szczuka // Ateneum Wile
·skie. – 1924. – Z. 7. – S. 423–429.
Szwed, W. Historia Bia
·orusi w «Ksiegach narodu Polskiego i pielgrzymstwa Polskiego» / W. Szwed // Magazyn Polski. – 1998. – № 3 (13). – S. 36–38.
Szwed, W. Syn Zachodu i piewca wolno
·ci : O przyja
·ni Adama Mieckiewicza i Aleksandra Puszkina / W. Szwed // Magazyn Polski. – 1999. – № 1 (51). – S. 31–33.
Sudolski, Z. Mickiewicz : Opowie
·
· biograficzna / Z. Sudolski. – Warszawa : Ancher, 1997. – 922 s.
Wierzchowski, M. Z dzejow polskich organizacji spiskowych w zaborze rosyjskim (1837–1841) / M. Wierzchowski // Przegl
·d historyczny. – 1961. – T. 52. – S. 23–42.
Towarzystwo Fi
·omatуw. Wybor tekstow / wst
·p i objasnienia A. Luckiego. – Krakуw, 1924. – 408 s.
Tretiak, J. M
·odo
·
· Mickiewicza (1798–1824) :
·ycie i poezya : w 2 t. / J. Tretiak. – Petersburg : K. Grendyszy
·ski, 1898. – Т. 1. – [4], 395 s., [1] k. tabl. : il.
Z filareckiego
·wiata : Zbiуr wspomnien z lat 1816–1824 / wyd. H. Mo
·cicki. – Warszawa : Inst. Wydawniczy «Bibl. Polska», 1924. – 373 s.
Zachorski W
·. Szymon Konarski (
·ycie i czyny) / W
·. Zachorski. – Wilno. 1907. – 80 s.
Zakonnice w Mi
·sku, Witebsku i Polocku, ich prze
·ladowanie i m
·czarnie // Pam
·tniki Polskie zebrane przez A. Bronikowskiego : w 5 t. – Przemy
·l : wydawca Adam Kaczurba, 1883. – T. 1 – S. 3–15.

·у
·kiewski, Stefan. Spуr o Mickiewicza / Stefan
·у
·kiewski. – Wroc
·aw : Zak
·. Nar. im. Ossoli
·skich, 1952. – 276, [4] s.

·ytkowicz, L. Rz
·dy Repnina na Litwie w latach 1794–1797 / L.
·ytkowicz. – Wilno, 1938. – 464 s.



























ОГЛАВЛЕНИЕ

13 TOC \o "1-3" \h \z \u 14
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 3
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 6
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 24
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 24
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 47
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 65
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 65
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 77
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 91
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 102
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 109
2.6 Влияние политико-правовой идеологии в Беларуси в первой половине ХIХ века на развитие белорусского национально-освободи-тельного движения 128
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 137
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] 142
15



































Научное издание




Евтушок Леонид Васильевич
Сокол Степан Фёдорович

ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ И ИДЕИ
В БЕЛАРУСИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ
XIX ВЕКА

М о н о г р а ф и я

Редактор В.А. Абакумец
Компьютерная верстка А.В. Русецкая
Корректор В.А. Абакумец

Подписано в печать 04.12.2013. Формат 60Ч841/16. Бумага офсетная. Гарнитура «Таймс».
Усл. печ. л. 9,76. Уч.-изд. л. 10,80 Тираж 200 экз. Зак. № 33.

«БИП-Институт правоведения» ЛИ № 02330/0003918 от 08.04.2011 г.
Ул. Короля, 3, 220004, г. Минск

Отпечатано на ризографе БИП-Института правоведения.

«БИП-ИНСТИТУТ ПРАВОВЕДЕНИЯ»






Л.В. ЕВТУШОК
С.Ф. СОКОЛ







ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ И ИДЕИ
В БЕЛАРУСИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ
XIX ВЕКА




Монография














Минск 2013








13PAGE 15


13PAGE 14315





Е 27




Заголовок 1 Заголовок 2 Заголовок 315

Приложенные файлы

  • doc 3849049
    Размер файла: 1 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий