Mokhov S. V., Zotova V. (2017) Delo ob ograde, stolike i skam’e: rezhimy spravedlivosti v praktikakh The inclusion of the Socialist Party in the governing coalition did not alter this political arrangement since the PSI soon


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
экономическая
Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.msses.r
; www.ecsoc.hse.ru
Хозяйство и общество: очерки
понимающей социологии. Общности
Управляя неопределённостью
стигмой: региональный рынок ритуальных
этнографических заметках
Zhdanov V.
Читайте в номере:
Экономическая
социология
Электронный журнал
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
Адрес редакции
101000, Россия,
г. Москва,
ул. Мясницкая,
д. 20, комн. 406
лектронный журнал «Экономическая социология» издаётся с 2000
г. Учреди
телями являются Национальный исследовательский университет «Высшая
школа экономики» (с
г.) и Вадим Валерьевич Радаев (главный редактор).
Цель журнала — утверждать международные стандарты экономико−социологических
исследований в России, представлять современные работы российских и зарубежных
авторов в области экономической социологии, информировать профессиональное со
общество о новых актуальных публикациях и исследовательских проектах, а также
вовлекать в профессиональное сообщество молодых коллег.
Журнал представляет собой специализированное академическое издание. В
нём пуб−
ликуются материалы, отражающие современное состояние экономической социоло−
гии и способствующие развитию данной области в её современном понимании.
числе приоритетных тем: теоретические направления экономической социологии,
социологические исследования рынков и организаций, социально−экономические
стратегии индивидов и домашних хозяйств, неформальная экономика. Также публи
куются тексты из смежных дисциплин
— неоинституциональной экономической
теории, антропологии, экономической психологии и других областей, которые могут
представлять интерес для экономсоциологов.
Журнал публикует пять номеров в год: в январе, марте, мае, сентябре и ноябре. До
ступ ко всем номерам журнала постоянный, свободный и бесплатный по адресу:
www.ecsoc.hse.ru
. Каждый номер содержится в едином файле (10–12
Журнал входит в список ВАК России, индексируется в Российском индексе научного
цитирования (РИНЦ), Emerging Sources Citation Index (ESCI) из Web of Science Core
Требования к авторам изложены по адресу:
http://ecsoc.hse.ru/author_requirements.
В журнале применяется двойное анонимное рецензирование статей. Все материалы
проходят через полный цикл редакторской обработки и корректуры.
Плата с авторов журнала не взимается. Ускоренные сроки публикации статей не
предусмотрены.
Journal of
Vol. 18. No 1.
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
101000, Moscow,
ournal of Economic Sociology was established in 2000 as one of the �rst academic
e−journals in Russia. It is funded by the National Research University Higher School
Journal of Economic Sociology promotes international standards of research in economic
sociology, presenting new research carried out by Russian and international scholars,
Journal of Economic Sociology is a specialized academic journal representing the
mainstreams of thinking and research in international and Russian economic sociology.
Journal of Economic Sociology provides a framework for discussion of the following
key issues: major theoretical paradigms in economic sociology, sociology of markets and
organizations, social and economic strategies of households, informal economy. Journal
of Economic Sociology also welcomes research papers written within neighboring
— new institutional economics, anthropology, economic psychology and related
Journal of Economic Sociology has a wide Russian speaking audience, living both in
Russia and abroad. Its main target group comprises research scholars, university professors,
policy−makers, post−graduates, undergraduates and others who are interested in economic
sociology.
Journal of Economic Sociology is indexed by Emerging Sources Citation Index (ESCI)
from Web of Science™ Core Collection and Scopus.
Journal of Economic Sociology is a bimonthly journal released in �ve issues (January,
March, May, September, and November). Journal of Economic Sociology provides
permanent free access to all issues in PDF. Journal of Economic Sociology applies blind
peer−review procedures (two referees for each research paper). All papers are subject to
Главный редактор:
Радаев Вадим Валерьевич (НИУ ВШЭ, Россия)
Редактор выпуска:
Соколова Татьяна Виленовна (НИУ ВШЭ, Россия)
Вёрстка:
Мишина Мария Евгеньевна (Россия)
Корректор:
Андрианова Надежда Викторовна (НИУ ВШЭ, Россия)
Ответственный
секретарь:
Котельникова Зоя Владиславовна
(НИУ ВШЭ, Россия)
Сотрудники
Назарбаева Елена Алексеевна
(НИУ ВШЭ, Россия)
редакции:
Конрой Наталья Викторовна (НИУ ВШЭ, Россия)
Редакция
Международный редакционный совет
Редакционный совет
Лондонская школа экономики и политических наук
(Великобритания)
Гербер Тед
Висконсинский университет в Мэдисоне
(Gerber, Ted)
Гусева Аля (Guseva, Alya)
Университет Бостона (США)
Зависка Джейн (Zavisca, Jane)
Университет Аризоны (США)
Университет Франкфурта−на−Майне
Экономическая
социология
Электронный журнал
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
Журнал выходит
пять раз в год:
№ 1 – январь
№ 2 – март
№ 3 – май
№ 4 – сентябрь
№ 5 – ноябрь
Учредители:
Национальный
исследовательский
университет «Выс
шая школа экономи
Издаётся с 2000 года
Editor−in−Chief:
Vadim Radaev
Tatyana Sokolova

Proofreader:
Nadezda Andrianova
Sarah Ashwin
Ted Gerber
University of Wisconsin−Madison
Journal of
Vol. 18. No 1.
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
Sociology is a bimonthly
Vadim Radaev
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Содержание
Вступительное слово главного редактора
В. В. Радаев)
.............................................................................
Тексты на русском языке
Новые переводы
М. Вебер
Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Общности
.....................................................
Расширение границ
Мохов
Управляя неопределённостью и
стигмой:
региональный рынок ритуальных услуг в
этнографических заметках
....................................................
Дебютные работы
Клементьев,
Мотивы и институциональные условия переработок
(на примере офисных служащих г.
Москвы)
...............................................................................................
Профессиональные обзоры
Новиков
Очерк истории потребительского кредита
..................................................................................................
Конрой
Странные экономики, в которых мы живём
Рецензия на книгу:
Anthropology and Economy
......................................................................................
Конференции
Соколова
антропологии
115−я Ежегодная конференция Американской антропологической ассоциации,
г.
Миннеаполис, 16–20
ноября 2016
г.
........................................................................................................
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Тексты на английском языке
V. Zhdanov
Post−Authoritarian Devolution: The Case of the First Italian Republic
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Editor’s Foreword
Vadim Radaev
Texts in Russian
New Translations
Max Weber
Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology. Organized Groups (an excerpt)
......................
Sergei Mokhov
Handling the Ambiguity and Stigma: Ethnography of a Local Funeral Market
............................................
Kanter, Alexander
Klementev,
Lyalina
Workers
.......................
................................................................................................
Natalia Conroy
Strange Economies We Live in
Anthropology and Economy
....................................................................................
Evidencing Anthropology.
115th Annual Meeting of the American Anthropological Association,
November, 2016. Minneapolis, MN. USA
.........................................................................................
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Texts in English
Post−Authoritarian Devolution: The Case of the First Italian Republic
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Уважаемые читатели!
Журнал, как заведено, не стоит на месте. В настоящее время идут работы по
его переводу на новую технологическую платформу Open Journal System, ко
торая предложит удобный стандартный интерфейс для авторов, рецензентов
и редакторов журнала на русском и английском языках. Будем держать вас в
курсе событий.
Тем временем предлагаем вашему вниманию первый в 2017 г. номер жур
нала.
В прошлом номере журнала в рубрике
«Новые переводы»
мы уже анон
сировали выход первого тома фундаментального труда Макса Вебера «Хо
зяйство и общество: очерки понимающей социологии» в русском переводе.
Сочинение издаётся в четырёх томах, и скоро выйдет из печати второй том, первую главу которого мы
публикуем. Глава называется «Хозяйственные отношения общностей (хозяйство и общество) в основ
ных чертах». В ней выделяются разные типы общностей на основе зависимости их структуры и эко
номической функции. Также раскрывается идея закрытия и открытия общностей. В заключении пред
лагается анализ типов удовлетворения финансовых потребностей общностного действия, в результате
чего поднимается вопрос о том, какие из этих типов в большей степени соответствуют рациональному
капиталистическому хозяйству. Перевод с немецкого — под редакцией Л. Г. Ионина. Фрагмент текста
публикуется с разрешения Издательского дома Высшей школы экономики.
В рубрике
«Расширение границ»
мы публикуем статью
С. В. Мохова
(НИУ ВШЭ) о неопределённо
сти и стигматизации на российском рынке ритуальных услуг. В отличие от западной похоронной инду
стрии, стремящейся к открытости и публичности, представители российского рынка ритуальных услуг
избегают любых форм публичности. Это приводит к открытой стигматизации профессии. В статье на
основе этнографического полевого исследования в одном из центральных регионов России предпри
нята попытка описания структуры и особенностей провинциального рынка ритуальных услуг. Дано
возможное объяснение закрытости данной структуры и функции самостигматизации.
В рубрике
«Дебютные работы»
публикуется статья
Е. А. Бейлиной, Д. С. Кантер, А. А. Клементьева
и Н. С. Лялиной
(студенты НИУ ВШЭ) «Мотивы и институциональные условия переработок (на при
мере офисных служащих г. Москвы)». Работа посвящена изучению феномена переработок у офисных
работников. На основе 22 глубинных интервью показывается, что многие россияне работают больше
законодательно закреплённого максимума в 40 час. в неделю. В тексте анализируются мотивы пере
работок, а также представления офисных работников о «нормальной» продолжительности рабочего
дня и о границе между трудом и переработкой. Особое внимание уделено анализу институциональных
условий труда (особенностям организационной структуры), которые могут быть причиной возникно
вения переработок.
В рубрике
«Профессиональные обзоры»
публикуется очерк истории потребительского кредита, под
готовленный
Г. Е. Новиковым
(НИУ ВШЭ). Данный обзор представляет собой обобщение и анализ
ключевых достижений в пока немногочисленных исследованиях по истории кредита. Очертив проблем
ное поле дисциплины автор рассматривает институциональные условия формирования современных
форм кредитования. Затем анализируется развитие потребительского кредита в США, где ключевыми
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
процессами были легализация и легитимация малых займов, распространение продаж в рассрочку и
эволюция форм кредитного учёта, и в Европе, где наибольший интерес представляют чековые системы
кредитования.
В рубрике
«Новые книги»
канд. ист. наук
Н. В. Конрой
(научный сотрудник ЛЭСИ НИУ ВШЭ) пред
лагает рецензию «Странные экономики, в которых мы живём», посвящённую недавно вышедшей
книге Стивена Гудемэна (профессор антропологии Университета Миннесоты, США) «Антропология
и экономика» (Gudeman S. 2016.
Anthropology and Economy
. Cambridge: Cambridge University Press).
книге анализируется баланс корысти (
self-interest
) и взаимности (
) в экономических отно
шениях и основывается на широком этнографическом материале. Гудемэн рассматривает пять инсти
туциональных сфер — домохозяйства (
), сообщества (
), торговлю (
commerce
), финансы
) и глобальные финансы (
). Особенность современного рыночного капитализма,
по его мнению, заключается в безудержном росте ренты, которая даёт банкам, производителям, про
давцам товаров и услуг неконкурентные преимущества, но прикрывается риторикой конкуренции. От
возникающего неравенства страдают наименее защищённые участники экономических отношений
домохозяйства и сообщества.
В рубрике
«Конференции»
Е. К. Соколова
(аспирант Института этнологии и антропологии имени
Миклухо−Маклая РАН) делится своими впечатлениями о 115−й Ежегодной конференции Амери
канской антропологической ассоциации, состоявшейся в Миннеаполисе 16–20 ноября 2016 г. Это одно
из наиболее масштабных международных мероприятий, посвящённых антропологии, оно привлекло
более 6000 исследователей со всего мира. В обзоре особое внимание уделяется образовательным про
граммам внутри сообщества, а также важности неформальной коммуникации в рамках конференции;
особый акцент делается на обращении современной антропологии к массовым коммуникациям, пре
жде всего — к работе с социальными сетями и блогами.
В разделе на
английском языке
, в рубрике
«Расширение границ»
, публикуется статья
Владимира
Жданова
(независимый исследователь) «Поставторитарная деволюция: первая Итальянская республи
ка». Автор работы анализирует происхождение, структуру и последствия территориального устройства
Италии, где решение проблемы государственности совпало с процессом поставторитарной трансфор
мации. Опыт подобного «договорного перехода» впоследствии был использован в качестве основы для
испанской модели демократических реформ. В исследовании прослеживается долгосрочное влияние
исторического блока между промышленной буржуазией итальянского Севера и феодалами итальян
ского Юга, что во многом привело к консервации социально−экономической отсталости южных регио
нов страны.
Удачи всем в наступившем году!
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
The Journal of Economic Sociology continues to develop to meet international standards. At present, the
journal is in the process of moving over to a new technological platform—in the form of the Open Journal
System—in order to provide a standardized and more convenient bilingual interface for our authors, review
In the last issue, we announced the publication of a new Russian translation of the �rst volume of Max Weber’s
seminal study
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
author and his colleagues during 20th century. Gudeman offers a model of the �ve institutional spheres: house,
community, commerce, �nance and meta−�nance, in which the combination of the last three characterizes the
state of modern capitalism. This capitalism is distinguished by the unrestrained growth of acquired rent bring
ing non−competitive advantages to banks, manufacturers, and sellers of goods and services, who camou�age
their rent−seeking behavior by the competition rhetoric. Less secured households and communities are most
affected by the increasing inequality.
Elena Sokolova (the Institute for Ethnography and Anthropology, Russian Academy of Science) shares her
observations on the 115th Annual Meeting of the American Anthropological Association (Minneapolis, MN,
16–20 November, 2016) which was one of the biggest international events in anthropology last year, attract
ing more than 6,000 participants from all over the world. This event is supported by the Society for Cultural
Anthropology. The review of the conference pays special attention to the educational programs within the
community of anthropologists, the practical importance of informal communication at the conference, and the
Texts in English
Vladimir Zhdanov, PhD (independent scholar), presents his paper on ‘Post−Authoritarian Devolution: The
of the First Italian Republic.’ The paper examines the origins, the design, and the consequences of territorial
arrangements in Italy, i.e., a country in which the settlement of the stateness problem coincided with the
process of post−authoritarian transformation. This experience of ‘pacted transition’ later set the stage for the
Spanish model of democratic reform. The study traces the long−lasting impact of the historic bloc between the
industrial bourgeoisie of the Italian North and the landlords of the Italian South that contributed to the conser
vation of the socio−economic backwardness of the latter.
Wishing you all successful 2017 Year!
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Представляемая книга является вторым томом классического труда Мак
са Вебера «Хозяйство и общество», который впервые переведён на рус
ский язык в полном объёме. В
томе
II раскрывается становление структур
рациональности, регулирующих функционирование общностей на разных
этапах их исторического существования. Здесь даны определения таким
концептам, как домашняя общность, ойкос, этнические и политические
образования, в частности партии и государства.
Журнал «Экономическая социология» публикует одну из глав тома
II «Общ
— «Хозяйственные отношения общностей (хозяйство и общество)
в основных чертах». Глава вводит в проблематику общностей; в ней вы
деляются разные типы общностей на основе зависимости их структуры
и экономической функции. Также объясняется идея закрытия и открытия
общностей. В
заключении предлагается анализ типов удовлетворения фи
нансовых потребностей общностного действия, в результате чего под
нимается вопрос о том, какие из этих типов в большей степени соответ
ствуют рациональному капиталистическому хозяйству.
Ключевые слова:
социология; Макс Вебер; хозяйство; хозяйственные от
ношения; общность; экономические интересы; формы хозяйства.
Глава
Хозяйственные отношения общностей (хозяйство и обще
ство) в
основных чертах
§ 1.
Сущность
хозяйства.
Хозяйственная,
хозяйствующая
и ре
гулирующая
хозяйство
общности
Подавляющее большинство общностей каким−либо образом связано хозяй
ством. Под хозяйством не следует понимать, как в неспециализированном
языке, любое целерационально организованное действие. Так, молитва о
духовном благе, в иной религии носящая целесообразный характер, для нас
не является актом хозяйствования. Не является таковым и всякое действие
или всякое дело, следующее идее бережливости. Держаться при построе
Источник:
Вебер
М. 2016. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии:
т. (сост., общ. ред. и предисл. Л.
Г.
Ионина). Том
. М.: Изд. дом Высшей
школы экономики. Перевод изд.: Weber
M. (1972)
Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss
der verstehenden Soziologie
. 5. revidierte Au�. Besorgt von Johannes Winckelmann.
Вебер
Хозяйство и общество: очерки понимающей
социологии. Общности
ВЕБЕР Макс (Weber,
немецкий социолог,
философ, историк,
экономист.
Перевод с нем.
Г.
Публикуется
Издательского дома
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
нии понятий принципа интеллектуальной экономии, конечно, не значит хозяйствовать. Художник, ис
ходящий из экономии эстетических средств, тоже не хозяйствует, ибо в результате получается край
не неэкономный с точки зрения рентабельности продукт долгой работы по переделке и упрощению.
Следование универсальной максиме оптимальности, то
есть достижения наибольшего результата при
наименьших затратах, также само по себе ещё не хозяйствование, а целерационально ориентирован
ная техника
. О
хозяйстве можно говорить только в случае, если какой−то потребности (или набору
потребностей) соответствует недостаточный, с точки зрения действующего индивида, набор средств
и возможных операций по её удовлетворению, и эта ситуация становится причиной особенного ори
ентированного на неё поведения. Главное, что такая недостаточность осознаётся субъективно и на неё
ориентируется действие. Всю дальнейшую казуистику и терминологию мы опускаем.
Хозяйствовать можно в двух разных смыслах. Прежде всего, для удовлетворения имеющейся собствен
ной потребности. Это может быть потребность в любом мыслимом благе, от пищи до религиозного
просветления, если её удовлетворению должны служить средства или возможные действия, которых на
данный момент для достижения этой цели недостаточно. Вообще, когда речь идёт о хозяйстве, думают
обычно о повседневных, так называемых материальных, потребностях. Молитвы и богослужения на
самом деле могут быть такими же объектами хозяйства, как и хлеб насущный, если необходимые для
их осуществления лица и их действия в дефиците, и получить их можно только за вознаграждение (как
и хлеб). Высоко ценимые как предметы искусства рисунки бушменов не являются хозяйственными
объектами и, вообще, продуктом труда в экономическом смысле. Но продукты художественного твор
чества, которые ценятся обычно гораздо ниже, становятся предметами экономического действия при
возникновении специфической хозяйственной ситуации
— их нехватки в отношении к потребности.
Кроме хозяйствования для покрытия собственной потребности есть хозяйствование ради дохода, пред
ставляющее собой использование специфической экономической ситуации, состоящей в недостатке
желаемых благ, для получения прибыли от распоряжения этими благами.
Социальное действие может по−разному соотноситься с хозяйством
Рационально организуемое действие по своему субъективно подразумеваемому участниками смыслу
может быть нацелено на чисто хозяйственный результат
— удовлетворение потребности или получе
ние дохода. Тогда оно ложится в основание хозяйственной общности. Также оно может использовать
хозяйствование как средство для достижения других результатов, на которые, собственно, нацелено.
Тогда это хозяйствующая общность. Или же хозяйственные и нехозяйственные цели в действии свя
заны друг с другом. Или, наконец, ситуация не соответствует ни одному из этих случаев. Границу
между двумя первыми категориями нельзя назвать чёткой. Строго говоря, первое относится только к
тем общностям, которые хотят извлечь выгоду из специфической экономической ситуации, то
есть хо
зяйственным общностям, ориентированным на получение дохода. Ибо общности, ориентированные на
удовлетворение потребностей, прибегают к хозяйствованию ровно в той мере, в какой оно неизбежно
при имеющемся соотношении потребностей и имеющихся для их удовлетворения благ. С
этой точки
зрения хозяйства семьи, благотворительного фонда, военного комиссариата, коллектива, собравшегося
для расчистки леса под пашню или для совместной охоты, все похожи друг на друга. Конечно, кажется,
Техника, технология (
нем
. Technik) — совокупность средств действия в противоположность смыслу действия или его
цели; рациональная техника — это применение средств, осознанно и планомерно следующее из опыта и размышления,
а при высшей степени рациональности — из научного мышления. О понятии «техника» см. т. 1, гл. 2, § 1, п. 5.
Можно согласиться с автором примечаний в американском издании книги Вебера, предположившим, что отмеченная
фраза не принадлежит Веберу, а представляет собой позднейшую вставку (см.: [Weber 1978: 354]). Далее в настоящей
главе термин «социальное действие» (
soziales Handeln
) не употребляется, Вебер использует термин «действие общно
сти» или «общностное действие» (
). Подробнее эти терминологические тонкости разбираются во
вступительной статье к русскому изданию (см.: [Вебер 2016: 26]).
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
что различие существует и определяется тем, возникло ли действие общности в силу обстоятельств,
с которыми пришлось столкнуться при удовлетворении потребностей (расчистка леса под пашню),
или же изначально преследовалась другая цель (подготовка солдат к службе), а необходимость хозяй
ствовать возникла из недостатка средств для её достижения. На самом деле это очень неопределённое
различие, чётко провести его можно, лишь убрав из рассуждения экономическую ситуацию, то
есть
исходя из предпосылки неограниченности ресурсов, и тогда уже смотреть, останется или не останется
действие тем же самым.
Даже в действии общности, которая не является ни хозяйственной, ни хозяйствующей, само его воз
никновение, существование и тип структуры могут частично определяться хозяйственными причи
нами, вытекающими из экономической ситуации, то
есть быть экономически детерминированными.
свою очередь, оно само может стать фактором, определяющим характер и тип развития хозяйство
вания, то
есть быть экономически релевантным. Обычно и то и другое случается вместе. Отнюдь не
редкость действие, которое не представляет ни хозяйственную, ни хозяйствующую общности. Оно
легко конституируется в любой совместной прогулке. Также часто встречаются экономически нереле
вантные общности. Среди экономически релевантных общностей особую группу образуют те, что, не
будучи хозяйственными (их органы не руководят хозяйством непосредственно или путём предписа
ний, приказов и запретов), регулируют посредством своих порядков экономическое поведение участ
ников: это регулирующие хозяйство общности, и к ним относятся все виды политических, многие из
религиозных и огромное количество других общностей, в том числе и специально организованные для
целей экономического регулирования (рыболовецкие или марковые товарищества). Общности совсем
никоим образом экономически не детерминированные, как уже говорилось, встречаются редко. Но вот
степень детерминированности бывает разной; прежде всего отсутствует
— вопреки так называемому
материалистическому пониманию истории — однозначная детерминация действия общности эконо
мическим фактором. Явления, которые с точки зрения хозяйства тождественны, на самом деле с со
циологической точки зрения часто связаны со структурными различиями разнообразных общностей, в
том числе хозяйственных или хозяйствующих, которые включают их или сосуществуют с ними. Идея
о наличии функциональной взаимосвязи между хозяйством и социальными образованиями также есть
предрассудок, который невозможно исторически обосновать (если, конечно, под этой идеей понимать
однозначную взаимную обусловленность), поскольку структурные формы действия общности разви
ваются, как мы ещё не раз увидим, по собственным законам да и помимо этого в каждом конкретном
случае определяются наряду с хозяйственными и многими другими причинами, придающими им осо
бенный облик. Тем не менее в одном важном пункте хозяйство обычно оказывает важное, можно ска
зать, решающее причинное воздействие на структуру почти всех
— во всяком случае, всех культурно
значимых
— общностей и, в свою очередь, испытывает влияние структуры действия общности, в ко
торой существует. О том, когда и как это происходит, трудно сказать что−либо существенное в общих
словах. Но можно тем не менее высказать некоторые общие соображения о степени избирательного
сродства конкретных структурных форм действия общности и конкретных форм хозяйства, то
есть о
том, поощряют они или, наоборот, исключают либо тормозят друг друга и в какой степени они соот
ветствуют (адекватны) или, наоборот, не соответствуют (неадекватны) друг другу. Такие отношения
нам придётся не раз обсуждать впоследствии. И
наконец, можно выдвинуть хотя бы несколько общих
положений о том, как экономические интересы порождают определённого рода действие общности.
закрытые
хозяйственные
Один из важных экономических факторов, воздействующих на жизнь любой общности,
— конкурен
ция за экономические возможности, а именно за должностные позиции, клиентуру, рентный или тру
довой доход и
т.
п. С
ростом числа конкурентов по отношению к возможностям дохода растёт и за
интересованность участников в том, чтобы как−то ограничить конкуренцию. Обычно это происходит
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
следующим образом: берётся некий внешний признак, характерный для части конкурентов (актуаль
ных или потенциальных),
— раса, язык, конфессия, географическое или социальное происхождение,
родство, место жительства и
т.
д., и этот признак используется как основание для исключения тех, кто
им обладает, из конкурентной борьбы. Каков этот признак в каждом отдельном случае, совершенно не
важно, всегда наготове другие из того же ряда. Возникающее таким образом действие одних участников
может породить соответствующее действие других, против которых оно направлено. Теперь совместно
действующие индивиды, продолжая конкурировать между собой, объединены по отношению ко всем
остальным в общность по интересам, у них естественным образом возникает желание создать на этой
основе какое−то обобществление, регулируемое рациональным порядком, а если монополистические
интересы продолжают существовать и далее, наступает момент, когда либо они сами, либо другие общ
ности, чьи действия могут повлиять на интересы сторон (например, политическая общность), устанав
ливают порядок, ограничивающий конкуренцию в пользу монополии, и создают из определённого кру
га лиц постоянные органы, готовые проводить в жизнь этот порядок, пусть даже принудительно. Тогда
общность по интересам становится правовой общностью, а её члены
— правовыми товарищами. Этот
типичный и повторяющийся процесс, который мы назовём закрытием общности, является источником
собственности на землю, а также всяких цеховых и прочих групповых монополий. Когда речь идёт о
товариществе, то
есть о закрытом вовне монополистическом объединении
— будь то объединение по
месту проживания, чтобы получить исключительное право ловить рыбу в местных водах, или союз ди
пломированных инженеров, стремящийся иметь для своих
— в отличие от «чужих», недипломирован
— формальную или фактическую монополию на занятие определённых мест
, или закрытие права
пользования лугами, пастбищами, короче, альмендой для чужих в интересах жителей одной деревни,
либо объединение «торговых служащих» по национальному признаку
, либо местное или в масштабах
страны объединение дворян, министериалов, выпускников университетов, ремесленников или претен
дентов на офицерскую должность,
— всегда сначала налицо действие общности, потом чаще всего
обобществление, и движущей силой всегда оказывается стремление монополизировать определённые
(как правило, экономические) возможности. Такое объединение всегда направлено против конкурен
тов, обладающих общим позитивным или негативным признаком, и цель его
в опреде
лённой степени соответствующих социальных или экономических шансов для аутсайдеров. Закрытие,
будучи осуществлённым, может иметь разные последствия, прежде всего потому, что предоставление
монопольных возможностей
отдельным
участникам бывает по−разному организовано.
круга
монополистов перспективы бывают полностью открытыми, то
есть участники свободно конкурируют
между собой, как, например, обладатели профессиональных патентов определённого рода, скажем, ди
пломированные претенденты на некую должность
— за эту должность или ремесленники, имеющие
соответствующее свидетельство,
— за клиентов или учеников. Или же группа оказывается закрытой и
себя; эта закрытость может выражаться в форме
ротации
, то
есть поочерёдного краткосрочного
назначения на доходные должности, либо в предоставлении неких привилегий с возможностью их от
зыва, к примеру права распоряжения пахотной землёй в «сильных» земельных общинах типа русского
«мира», либо в передаче определённых возможностей в пожизненное распоряжение; последнее, как
правило, касается всех пребенд, должностей, монополий ремесленных союзов, альменды, особенно
также первоначального разделения угодий в большинстве общинных деревенских союзов и
т.
закрытость, далее, может выражаться в том, что привилегии безвозвратно передаются инди
виду и его наследникам, но без права уступки их другим лицам либо с ограничением претендентов
Вебер имеет в виду реальный «Союз немецких дипломированных инженеров», основанный в июле 1909 г. как сослов
ное представительство инженеров с высшим образованием (окончивших университеты, высшие технические школы),
полагавших, что в существовавшем уже долгое время «Объединении немецких инженеров» их интересы не представ
лены должным образом; см.: [Weber 2001: 83].
Основанный в 1893 г. «Немецкий союз торговых служащих» уже через два года (в 1895 г.) был переименован в «Немецко−
национальный союз торговых служащих»; см.: [Weber 2001: 83].
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
на уступку кругом общинных товарищей (это χоήρος
, военные пребенды древности, служебные лены
министериалов, наследственные должностные и ремесленные монополии). Или, наконец, «закрытым»
остаётся только общее количество возможностей, но каждая из них может быть приобретена третьим
лицом у их нынешнего владельца без согласия и уведомления остальных наподобие акций на предъяви
теля. Эти разные формы более или менее выраженного внутреннего закрытия общности можно считать
стадиями
монополизированных общностью социальных и экономических возможностей.
Полное освобождение присвоенных монопольных возможностей с перспективой их обмена также и
вовне, то
еcть превращение их в полностью свободную
собственность
, означает, естественно, подрыв
прежнего монопольного сообщества, а апроприированные права распоряжения, как его
caput mortuum
теперь уже оказываются в руках отдельных индивидов в качестве приобретённых в процессе рыноч
ного оборота прав, поскольку вся без исключения собственность на натуральные блага исторически
возникла из постепенной апроприации монополистических товарищеских долей, и объектом её были, в
отличие от сегодняшней ситуации, не только конкретные вещные блага, но также экономические и со
циальные возможности всех мыслимых видов. Само собой разумеется, степень и способ апроприации
и лёгкость осуществления этого процесса внутри общности различаются в зависимости от технической
природы объектов и возможностей, о которых идёт речь; эти объекты в разной степени удобны для
присвоения. Возможность, например, получить с поля путём его обработки продукты, используемые
для поддержания жизни или извлечения дохода, связана с видимым и чётко ограниченным вещным
объектом, то
есть с самим конкретным и неизменным по величине полем, что, например, совсем не так
в случае увеличения дохода путём расширения круга клиентов. Тот факт, что объект приносит доход
только благодаря мелиорации, то
есть в известном смысле сам является продуктом труда того, кто его
использует, наоборот, не мотивирует присвоение. То же самое происходит и в случае приобретения
клиентуры, пусть в иной форме, но в гораздо большем масштабе. Чисто технически клиентуру нельзя,
так сказать, «приписать» себе так же просто, как участок земли. Естественно, и степень присвоения
оказывается очень разной. Но важно твёрдо установить, что апроприация, в принципе, всегда представ
ляет собой один и тот же, хотя с разной быстротой и лёгкостью осуществляемый процесс, а именно за
крытие монополизированных социальных и экономических возможностей также и внутри самой общ
ности, то
есть по отношению к товарищам. В
соответствии с этим общности являются в разной степени
открытыми или закрытыми как внутри себя, так и по отношению к внешнему миру.
Формы
общностей
экономические
интересы
Рассмотренная выше тенденция монополизации принимает особые формы там, где происходит форми
рование общностей из людей, отличающихся от других в силу неких особых качеств,
приобретаемых
благодаря воспитанию, обучению или специфике деятельности. Это могут быть люди, имеющие опре
делённый экономический статус, равное или схожее служебное положение, практикующие рыцарский,
аскетический или другой особенный стиль жизни либо как−то ещё отличающиеся от других. Действие
общности, стремящейся к обобществлению, обычно принимает форму
цеха
или
. Ограничен
ный круг полноправных членов монополизирует распоряжение соответствующими идеальными, со
циальными экономическими благами, обязанностями и жизненными позициями как «профессию».
Целиком и полностью к исполнению профессии допускаются лишь те, кто (1)
прошёл ученичество и
получил правильную начальную подготовку, (2)
выдержал испытание и доказал свою квалификацию,
имел, возможно, другие направления подготовки и располагает другими навыками. Эта процедура
в типичной форме воспроизводится в самых разных общностях
— от пеналистских
обобществлений
Χоήρος (
греч
.) — часть, доля, пай, парцелла, наследственная доля в земельной собственности.
Caput mortuum (
лат
.) — «мертвая голова», алхимический термин, обозначающий остаток после алхимических опера
ций, то, что остается, когда из вещества извлечено всё, составляющее его ценность.
Пенализм (от
лат.
Penna — перо и
нем
. Pennal — пенал, коробка для перьев) — система самоорганизации студенчества
в Средние века, похожая на нынешнюю «дедовщину»; «пеналами» звали младших школьников и студентов младших
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
студенчества до рыцарских объединений, с одной стороны, и ремесленных цехов
— с другой, а также
в квалификационных требованиях к современным чиновникам и служащим. При этом, конечно, важна
перспектива достижения профессионального успеха, в чём идеально и материально заинтересованы
все участники, несмотря на сохраняющуюся конкуренцию между ними: для ремесленников важна доб−
рая слава их товаров, для министериалов и рыцарей
— признание их усердия господином и собствен
ная военная безопасность, сообщества аскетов озабочены тем, как бы путём неправильных манипуля
ций не навлечь на себя гнев богов и демонов (например, у некоторых первобытных народов того, кто
сфальшивит в ритуальном гимне или танце, убивали во искупление вины перед богами). Но ещё важ
нее обычно возможность ограничения таким способом числа претендентов на доходы и привилегии,
связанные с профессиональной позицией. Ученичество и испытания, как и доказательства мастерства,
и всё, что требуется помимо этого (например, щедрое одаривание товарищей),
— это часто, скорее,
экономические, нежели собственно квалификационные, требования к претендентам.
Монополистические тенденции и связанные с ними экономические соображения сыграли историче
ски важную роль в
торможении
экспансии общностей. Например, политика аттической демократии
в области прав граждан, состоящая во всё большем ограничении круга обладателей гражданских при
вилегий, стала барьером на пути её политической экспансии. Констелляция экономических интересов,
хотя и иного, но схожего рода, остановила пропаганду квакерства. Изначальное религиозно мотивиро
ванное стремление обращать покорённые народы в исламскую веру было ограничено экономическими
интересами завоевателей, состоящими в сохранении неисламского, то
есть неполноправного населе
ния, на которое возлагались тяготы и повинности по содержанию правоверных,
— явление, типичное
для многих подобного рода ситуаций.
Не менее типичен другой случай, когда индивиды, которые живут (как в духовном, так и в экономи
ческом смысле) тем, что представляют интересы общности или каким−то иным образом участвуют в
её жизни, тем самым пропагандируют и развивают действие общности, на основе чего формируется
обобществление, которого иначе могло бы не быть. В
идеальном смысле такой интерес мотивирует
ся по−разному. Например, романтики и их последователи в XIX
веке пробудили в многочисленных
гибнущих языковых общностях «интересных» для них народностей заботу об их, этих народностей,
собственном языковом наследии. Немецкие гимназические и университетские профессора занимались
мелкими славянскими языковыми общностями, писали о них книги, испытывая возвышенное стрем
ление спасти их от полного исчезновения. Но всё−таки чисто идейная мотивация
— не столь мощный
рычаг, каким может быть экономическая заинтересованность. Например, группа людей платит или
как−то ещё прямо или косвенно вознаграждает усилия человека, который берёт на себя и осуществляет
представительство
, то
есть формулирование и пропаганду интересов этой группы, в результате чего
возникает обобществление, при любых обстоятельствах оказывающееся надёжной гарантией даль
нейшего действия общности. Идёт ли речь, к примеру, о платной пропаганде (замаскированной или
открытой) сексуальных
либо других «нематериальных» или же экономических интересов (профсою
зов, союзов работодателей и
т.
д.), работают ли «докладчики» или митинговые ораторы на почасовой
основе либо «секретари» на зарплате и
т.
п., всегда находятся люди,
профессионально
занимающиеся
сохранением имеющихся и привлечением новых членов. Планомерное рациональное предприятие
курсов, которые первое время не считались равноправными учениками и студентами, были обязаны прислуживать
старшим и терпеть поношение и поругание с их стороны. В немецких университетах в выраженной форме просуще
ствовал до XVIII века.
Очевидно, Вебер имеет в виду пропаганду интересов женщин в рамках раннего феминизма, в том числе социалистиче
ского и марксистского, а также суфражизма.
Предприятие (
нем
. Betrieb) — непрерывное целеориентированное действие, которое может иметь хозяйственную, ре
лигиозную или какую−либо иную направленность. Предприятие в сфере хозяйственно ориентированного действия —
техническая категория, означающая способ непрерывного соединения определённых трудовых усилий между собой и
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
приходит на смену прерывисто−иррациональному случайному действию и продолжает функциониро
вать, даже если первоначальный энтузиазм самих инициаторов давно иссяк.
Собственно капиталистические интересы могут продвигаться в пропаганде самых разных действий
общности. Например, владельцы больших запасов печатных материалов на фрактуре
заинтересо
ваны в дальнейшем использовании этого патриотического шрифта. Трактирщики, предоставляющие,
несмотря на бойкот военных, помещения под собрания социал−демократов, заинтересованы в росте
числа членов партии
. Каждый найдёт множество таких примеров применительно к любого рода дей
ствиям общности.
Но во всех случаях экономической заинтересованности (всё равно, идёт ли речь о служащих или о
капиталистической верхушке) налицо важная закономерность: интерес к содержанию пропагандируе
мых идеалов — в чём бы они ни состояли — неизбежно уступает место интересу к поддержанию или
общности как таковой
. Отличным примером здесь служит полное исчезновение содержа
тельных идеалов у американских партий. Но ещё лучший пример, конечно, это типичное, происходя
щее с самых давних пор сращивание капиталистических интересов с экспансионистскими интересами
политических общностей. С одной стороны, политические общности имеют возможности мощного
влияния на экономическую жизнь, а с другой — они принудительно получают в своё распоряжение
гигантские средства, на чём можно прямо или косвенно зарабатывать: прямо — путём оказания возна
граждаемых услуг и предоставления кредитов; косвенно — путём эксплуатации политически оккупи
рованных ими объектов. В Античности и в начале Нового времени центр тяжести капиталистических
доходов, извлекаемых из союза с политической властью, находился в империалистической эксплуа
тации, и сегодня он снова сдвигается в том же направлении. Любое расширение державной власти
увеличивает шансы получения прибыли для заинтересованных участников
Эти экономические интересы, ориентированные на экспансию общности, вступают в конфликт с ин
тересами, которые, следуя в русле уже описанных монополистических тенденций, наоборот, питаются
её закрытостью и исключительностью. Ранее мы установили в общих чертах, что почти каждый осно
ванный на добровольном членстве целевой союз стремится, помимо достижения первичного резуль
тата, на который ориентировано обобществлённое действие, к установлению между своими членами
специфических отношений, способных при определённых обстоятельствах стать основой действия
общности, направленного на достижение совершенно иных целей, то
есть обобществление постоянно
привязывается к более глубокой «охватывающей» общности. Конечно, это справедливо только для ча
сти обобществлений, а именно для тех, где действие общности предполагает не только чисто деловой,
но и личностный, социальный контакт. Например, человек принимается в акционеры без всякой огляд
ки на его личностные, человеческие качества и, как правило, независимо от желания и согласия других
акционеров, а лишь в силу совершения экономического акта обмена денег на акции. То же относится
с вещественными средствами производства. Его противоположностью является либо (а) непостоянное, либо (b) тех
нически не непрерывное действие. Именно эти «технические» характеристики (целерациональность и непрерывность)
объясняют, почему Вебер характеризует как предприятие также многие структуры, никак не связанные с экономикой, в
частности, церковь и государство, которое он определяет термином Anstaltsbetrieb (букв. учрежденческое предприятие).
Фрактура (от
нем
. Fraktur — надлом, излом) — разновидность готического письма, возникшая в Германии в XVI веке
и широко использовавшаяся вплоть до первой половины XX века. В противоположность антикве — привычному ныне
шрифту из более округлых букв с засечками — фрактура считалась выражающей германский дух. Уже в XVIII веке она
воспринималась как народное письмо, а антиква — как письмо интеллектуалов.
В Германском рейхе солдатам было запрещено посещать пивные и рестораны, где проводились собрания социал−
демократов; этот запрет приняли также многие союзы ветеранов. Хозяева восполняли убытки, предоставляя помеще
ния под собрания Социал−демократической партии Германии (СДПГ).
Подробнее об этом см. гл. 6, § 4 «Хозяйственные основы “империализма”» настоящего тома.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
ко всем обобществлениям, где вступление зависит от выполнения некоего формального условия или
процедуры и не сопровождается проверкой личности претендента. Это характерно для некоторых ви
дов чисто хозяйственных общностей, а также для политических объединений и
— в общем и целом
становится правилом в случаях, когда цель объединения имеет рациональный, специализированный
характер. И
всё же среди обобществлений есть много таких, где, с одной стороны, членство предпо
лагает (открыто или по умолчанию) наличие у претендента определённых специфических качеств и,
с другой стороны, в связи с этим постоянно возникает та самая глубокая «охватывающая» общность.
Особенно это очевидно там, где приём нового коллеги обусловлен проверкой и получением согласия
каждого из членов. В
таких случаях претендент проверяется не только на предмет соответствия своим
предполагаемым функциям и наличия необходимых для объявленных целей союза способностей, но и
на предмет того, что он представляет собой как личность. Здесь не место классифицировать обобщест
вления по признаку важности или, наоборот, неважности для них личностно ориентированного от
бора. Достаточно сказать, что таковой действительно встречается в обобществлениях самого разного
рода. Не только религиозная секта, но и товарищеское объединение типа союза однополчан или даже
игроков в кегли не примет в свои ряды того, кто не устраивает его членов по своим человеческим каче
ствам. Но если уж такой человек принят, он оказывается легитимирован вовне, то
есть по отношению к
третьим лицам, гораздо сильнее, чем когда он просто обладает качествами, важными для целей союза.
Участие в действии общности в этом случае даёт ему возможность включиться в связи, более глубокие
и сильные, чем те, что обещает объявленная цель союза, и использовать эти связи к собственной вы
годе. Поэтому часто люди входят в религиозные, студенческие, политические или какие−то ещё союзы,
совершенно не интересуясь целями, которые те формально преследуют, а рассчитывая на экономиче
ски важные легитимации и отношения, возникающие в силу членства. Если эти мотивы побуждают по
сторонних присоединяться к общности и способствуют ее расширению, то интересы членов, наоборот,
состоят в том, чтобы монополизировать своё преимущество и повысить его экономическую ценность
путём сведения к узкому эксклюзивному кругу участников. И
чем круг ýже и эксклюзивнее, тем выше
становится, помимо прямой полезности, и социальный престиж членства.
Наконец, нужно коротко остановиться ещё на одном часто встречающемся проявлении связи хозяй
ства с действием общности: на обещаниях конкретных экономических выгод в целях сохранения и
расширения изначально нехозяйственной общности. Это, естественно, чаще всего происходит там,
где несколько однотипных общностей конкурируют в борьбе за новых членов,
— например, среди
политических партий или религиозных общин. Американские секты конкурируют между собой, орга
низуя культурные и прочие, например спортивные, мероприятия и постоянно снижая цену вступления
в новый брак для разведённых супругов (такого рода демпинг с недавних пор стал ограничиваться
путём создания настоящих «картелей»). Религиозные и политические партии помимо пикников и дру
гих встреч организуют так называемые молодёжные союзы, женские группы и проч., а также активно
участвуют в чисто коммунальных и других, по сути, неполитических мероприятиях, что даёт им воз
можность, конкурируя между собой, оказывать услуги экономического свойства заинтересованным
лицам и общинам. Внедрение партийных, религиозных и других групп в коммунальные, товарищеские
и другие подобные общности имеет сильную экономическую мотивацию: функционеры получают тёп−
лые местечки и повышают свой престиж, одновременно им удаётся переложить на другие организации
собственные аппаратные издержки. Для этого вполне подходят должности в муниципалитетах, товари
ществах, потребительских обществах, больничных кассах, профсоюзах и
т.
п., но в ещё большей сте
— политические должности и «кормления» либо другие распределяемые политической властью
социальные или иные позиции, ценимые как источник обеспечения, в частности университетские про
фессуры. Парламентская система даёт любой общности, если она достаточно велика, возможность
обеспечить таким образом своего вождя и членов. В
частности, это относится к политическим парти
ям, которым такой род обеспечения свойствен по самой их сути. Нам важно специально отметить тот
факт, что нехозяйственные общности прибегают и к прямому созданию экономических организаций,
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
особенно для целей пропаганды, чему служат многие из нынешних милосердных учреждений разных
конфессий, в ещё большей степени
— христианские, либеральные, социалистические, национальные
и прочие профсоюзы и кассы взаимопомощи, дающие возможность поддержки и страхования, в зна
чительной степени также основанные именно для этих целей потребительские союзы и товарищества.
некоторых итальянских товариществах, чтобы получить работу, нужно предъявить справку о «про
хождении» исповеди. У
поляков в Германии необычайно широко распространились организации по
кредитованию, долговым выплатам, устройству польских переселенцев; русские партии всех направ
лений в революционный период
сразу систематически вступили на этот современный путь. Практи
куется также создание доходных предприятий, не только финансовых или сервисных
— банков, отелей
(социалистический Hôtell−erie du Peuple
в Остенде),
— но даже производственных (тоже в Бельгии).
Группы, обладающие властью в политических общностях, то
есть собственно чиновничество, для со
хранения своих властных позиций делают то же самое
— от организации «патриотических» объеди
нений, участие в которых оказывается экономически выгодным, до создания бюрократически контро
лируемых кредитных организаций («Прусская касса»
). Анализ технических подробностей этих форм
пропаганды не входит в нашу задачу.
Мы описали лишь в общих чертах и показали на нескольких особенно типичных примерах способы
взаимодействия и противоборства экспансионистских, с одной стороны, и монополистических
— с
другой, экономических интересов внутри разных сообществ. Глубже входить в детали мы не можем,
для этого необходимо специальное исследование всех отдельных видов обобществлений.
Типы
экономической
деятельности
хозяйствующих
общностей
и формы
хозяйства
Речь пойдёт о связи действия общности с хозяйством, обусловленной тем, что исключительно большое
число общностей являются хозяйствующими. Для того чтобы они могли быть таковыми, обыкновенно тре
буется определённая степень рационального обобществления. Хотя это и необязательно: его нет в структу
рах, вырастающих из домашних общностей, которые мы опишем далее
, но обычно оно имеется.
Действие общности, поднявшейся до уровня рационального обобществления, требует наличия эконо
мических благ и услуг, а следовательно, и некоего формально установленного правила их мобилиза
ции. Эта последняя может осуществляться по схемам, показанным ниже, структурно представляющим
собой чистые типы (примеры по возможности мы берём из жизни
политических
сообществ, ибо имен
но здесь имеются самые развитые системы мобилизации ресурсов).
Получение благ и услуг
по типу ойкоса
, то
есть чисто общинного и чисто натурального хозяйства
с обязательным прямым личным физическим участием всех его членов, регулируемым чёткими пра
вилами, едиными для всех или специфицированными (общая воинская повинность для всех годных к
военной службе и особый род хозяйственной службы для ремесленников). Обязательна также сдача
материальных благ, необходимых для удовлетворения потребностей (например, к столу князя или для
военной администрации), которая происходит в форме фиксированных сборов в натуральном виде.
Продукты используются в том же работающем не на рынок общинном хозяйстве, представляющем со
бой часть действия общности (например, чистое самодостаточное домохозяйство князя или феодала,
1905–1907 гг. Глава писалась в 1913 г.
«Народный отель» (
«Прусская касса» (
нем
. Preußenkasse) — общепринятое бытовое обозначение основанной в 1895 г. так называемой
Прусской центральной товарищеской кассы, выступающей как кредитный институт, обслуживающий мелкие крестьян
ские и ремесленные хозяйства. Капитал кассы обеспечивался правительством Пруссии.
См. гл. 2, § 1 настоящего тома.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
то
есть чистый тип ойкоса, или особый, полностью основанный на натуральных услугах и взносах по
рядок военного управления, близкий древнеегипетскому).
сборов
или (рыночно) обложения членов общины обязательными налогами и регулярными
или связанными с определёнными событиями платежами в денежной форме по определённым прави
лам, что даёт возможность получать средства удовлетворения потребностей на рынке, то
есть путём
покупки вещных орудий производства и найма работников, чиновников и солдат.
Сборы также могут иметь характер контрибуций, когда обложению подлежат все индивиды, даже те,
кто не участвует в действии общности, но при этом (а)
пользуется на условиях особого возмещения
(оплаты в техническом смысле слова) возможностями и преимуществами жизни в общине, в частно
сти услугами созданных ею общественных структур (земельный кадастр или другие учреждения) и
хозяйственных благ (например, построенное общиной шоссе), (b)
просто физически оказался в сфере
фактической власти общности (налогообложение проживающих на определённой территории, тамо
женные сборы с людей и товаров при пересечении территории).
Путём извлечения дохода
, то
есть сбыта на рынке продуктов или услуг собственного производ
ства, которое является составной частью действия общности и доход от которого используется на об
щественные цели. Это может быть свободное предприятие без формального монопольного статуса
(Preußische Seehandlung
, Grande Chartreuse
) или монополистическое предприятие, каких множество
как в прошлом, так и в настоящем (почта).
Ясно, что эти три в понятийном смысле наиболее чистых типа могут соединяться в любые комбина
ции. Услуги в натуральной форме могут быть оплачены деньгами, натуральные продукты
— обращены
в деньги на рынке, материальные продукты доходного производства
— обменены на то, что получено
путём натурального оброка, или куплены на рынке на средства от налогов и денежных сборов. Состав
ные части отдельных типов могут как угодно комбинироваться, что и происходит на деле.
Получение ресурсов путём
меценатства
, то
есть чисто добровольных взносов со стороны тех, кто
имеет средства и каким−либо образом материально или идейно заинтересован в цели общностного
действия, не являясь при этом обязательно членом союза (фонды для религиозных целей как типичная
форма удовлетворения потребностей в религиозных и политических группах; поддержка партий круп
ными спонсорами; сюда же относятся и ордены нищенствующих, и добровольные подношения кня
зьям в прошлом). В
таких случаях отсутствуют определённые права и обязанности, как и связь объёма
вложений с другими формами участия, меценат может вообще не входить в круг действующих.
Путём (позитивно или негативно)
привилегированного обременения
Позитивно
привилегированное обременение возникает (не только, но главным образом) в
случае предоставления определённой социальной или экономической монополии либо, наобо
рот, защиты от таковой, когда некоторые привилегированные сословия или монопольные груп
пы частично либо полностью освобождаются от уплаты сборов. Иначе говоря, сборы и услуги
востребуются
по общему правилу, в соответствии с уровнем дохода и размером состояния
или (как минимум, в принципе) с видом имущества и получения дохода, а в связи со специфи
Preußische Seehandlung (
нем
.) — торговое общество «Прусская морская торговля», организованное Фридрихом II в
1772 г. Не будучи монополией, оно пользовалось весомыми привилегиями государства. В 1904 г. было преобразовано в
Прусский государственный банк, который ликвидирован в 1947 г. с упразднением Пруссии как государства.
Grande Chartreuse (
.) — католический монастырь Гранд−Шартрёз во Франции, обитель ордена картезианцев; ме
сто создания рецепта и производства известного одноимённого ликёра.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
ческими экономическими, политическими либо иными властными позициями и монополия
ми, которые общность предоставила и гарантировала индивидам или группам (владение по
местьем, цеховые и сословные налоговые привилегии или специальные сборы) как коррелят
или прямой результат этой самой монополии или апроприации. Такой способ удовлетворения
потребностей создаёт или фиксирует монополистическую иерархию внутри общности путём
закрытия социальных и экономических возможностей для отдельных слоёв.
В понятийном смысле к этой же форме удовлетворения потребностей надо отнести как важный
особый случай весь спектр форм феодального или патримониального покрытия потребностей
в политических средствах власти, которые сами связаны с апроприированными властными по
зициями по отношению к обобществлённому действию (князь как таковой в сословной систе
ме должен покрывать расходы политического действия общности из своего патримониального
состояния; феодальные носители политической или патримониальной власти и социальной
чести
— вассалы, министериалы и проч.
— покрывают административные и военные расходы
из собственных средств и
т.
п.). Речь идёт в основном о взносах и услугах, предоставляемых
(сословно−натуральное привилегированное удовлетворение потребностей). Но анало
гичные процессы привилегированного удовлетворения потребностей могут иметь место и при
капитализме, когда, например, политическая власть гарантирует группе предпринимателей
прямо или косвенно монополию в области их деятельности, за что налагает на них контрибу
цию единовременно или в форме регулярных отчислений. Эта распространённая в эпоху мер
кантилизма форма привилегированного обременения ныне вновь играет всё более значимую
роль (налог на спиртное в Германии).
привилегированное удовлетворение потребностей имеет литургическую приро
ду. В
классовой литургии
обязанность предоставления дорогостоящих услуг опреде
лённого характера связывалась с определённым размером чистого, не имеющего монопольных
привилегий состояния, будучи возлагаемой, иногда по очереди, на всех обладателей таково
го (триерархи и хореги в Афинах, принудительные откупа в эллинистических государствах).
сословной литургии
учитывается связь облагаемых повинностями лиц с определён
ными монопольными сообществами так, что они не могут уклониться от требуемых вложе
ний, не подставляя под удар сообщество (солидарная ответственность). Это принудительные
цеха и гильдии в Древнем Египте и поздней Античности; это наследственные обязательства
русских крестьян перед отвечающей за уплату налогов сельской общиной; это более или менее
сильная привязанность к земле колонов и крестьян всех времён и солидарная ответственность
общин за сбор налогов и (иногда) призыв новобранцев; это, наконец, солидарная ответствен
ность римских декурионов за назначенные выплаты.
Названные в п.
5 способы удовлетворения потребностей общности по природе своей ограничены кру
гом принудительных общностей учрежденческого типа (прежде всего политических).
§ 5.
общности
удовлетворению
потребностей
и распределение
бремени.
Порядки,
регулирующие
хозяйство
Способы удовлетворения потребностей, возникающие в результате борьбы интересов, часто имеют
важное значение безотносительно к их прямой цели, ибо нередко они порождают регулирующие хо
зяйство порядки (например, названные в последнем из приведённых выше пунктов) и даже там, где
Литургия (от
греч
. Уειτοхργеα — служение, общее дело) — повинность в пользу государства, то есть общественная
обязанность, или повинность, которую граждане или группы граждан исполняют лично либо путём принятия на себя
всех связанных с этим затрат.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
это прямо не происходит, оказывают глубокое влияние на развитие и ориентацию хозяйства. Так, на
пример, сословно−литургическое удовлетворение потребностей ведёт к закрытию социальных и эконо
мических возможностей, к закреплению сословной структуры и тем самым затрудняет формирование
частных капиталов. То же самое происходит и в случаях преобладания общинно, доходно или моно
польно ориентированных типов удовлетворения потребностей общности. При первых двух из пере
численных в предыдущем параграфе вариантах постоянно налицо тенденция к исключению хозяйства,
ориентированного на частный доход, при двух последних
— тенденция к сдвигу, иногда
— в сторону
стимулирования, иногда
— в сторону ограничения возможностей частнокапиталистической прибыли.
Это зависит от обстоятельств, а также от степени, формы и направленности поощряемого государством
монополизма. Нарастающее влияние сословно−литургического (а также и в определённой степени
общинно−хозяйственного) удовлетворения потребностей в Римской империи удушило античный капи
тализм. Современные доходные общинные государственные предприятия отчасти отодвигают, отчасти
вытесняют капиталистические; тот факт, что немецкие биржи со времени огосударствления железных
дорог не торгуют их акциями, не только важен с точки зрения их собственного положения, но и влияет
на способ формирования состояний. Любое поощрение монополий и их стабилизация, связанные с
государственными контрибуциями (немецкий налог на спиртоводочные изделия и
т.
п.), препятству
ют экспансии капитализма (пример: возникновение чисто ремесленных винокурен). В
Средневековье
и в начале Нового времени колониальная и торговая монополии, наоборот, стимулировали прежде
всего возникновение капитализма, поскольку в тех условиях только монополизация создавала поле
возможностей для ориентированного на прибыль капиталистического предпринимательства. Однако
в дальнейшем (уже в Англии XVII
века) монополизация работала против интересов рентабельности
капитала, ищущего оптимальные возможности вложения, в результате чего столкнулась с агрессивной
оппозицией, которая её и погубила. Так что в случае обусловленных налогами монопольных приви
легий влияние их на становление капитализма неоднозначно. Зато однозначно идёт на пользу капита
листическому развитию удовлетворение потребностей через обложение налогами и рынок, когда
— в
крайнем идеальном случае
— все потребности, в том числе управленческие, удовлетворяются путём
вынесения на свободный рынок, то
есть, например, частному предпринимателю передаётся вербовка
и обучение армии (кондотьеры в начале Нового времени), а средства обеспечиваются путём сбора на
логов в денежной форме. Такая система, безусловно, предполагает полностью развитую денежную
экономику и наличие с точки зрения техники управления строго рационального и чётко функциони
рующего (а это значит, бюрократического) управленческого механизма. Особенно это касается нало
гообложения движимого имущества, которое везде, и прежде всего при демократии, сталкивается с
большими сложностями. На этих сложностях нужно кратко остановиться, ибо в условиях западной
цивилизации они в значительной мере обусловили развитие специфически современного капитализ
ма. Любой вид обременения имущества как такового повсюду, даже там, где власть находится в руках
неимущих, наталкивается на определённые границы, это связано с тем, что владелец имущества может
покинуть общность. Вероятность такого шага определяется, естественно, тем, насколько неизбежна
принадлежность индивида именно к данной общности, а также тем, насколько его связь именно с этой
общностью диктуется специфическим характером имущества. В
принудительных общностях учреж
денческого характера, то
есть в первую очередь в политических образованиях, все приносящие до
ход возможности использования имущества особенно сильно связаны с владением землёй и являются
специфически неперемещаемыми, в противоположность движимому, то
есть состоящему в деньгах
или в легко обратимых в деньги вещах и не соотнесённому с определённым местоположением иму
ществу. Выход обладателей такого имущества из состава общности и их перемещение за её пределы
не только резко увеличивает бремя налогов на остающихся членов, но способен
— в общности, осно
ванной на рыночном обмене, особенно на обмене на рынке труда,
— так ухудшить шансы получения
дохода для неимущих (прежде всего получения работы), что общность, только чтобы избежать таких
последствий, может отказаться от обложения владельцев этого имущества в свою пользу и даже со
знательно предоставить им привилегии. Произойдёт ли это, зависит от экономической структуры кон
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
кретной общности. Для античного демоса, который в значительной мере жил за счёт дани с подданных
и при хозяйственном укладе, где рынок труда в современном смысле слова ещё не определял классовое
положение масс, названные мотивы и стимулы были гораздо слабее, чем привлекательность прямого
взимания налогов с имущества.
В современных условиях чаще всего дело обстоит противоположным образом. Именно общности, где
неимущие слои имеют решающий голос, нередко весьма бережно обращаются с имуществом. Ком
муны, управляемые социалистическими партиями (например, Катания на о.
Сицилия), дают широкие
привилегии фабрикам, ибо расширение возможностей трудоустройства, то
есть прямое улучшение
собственного классового положения, для их сторонников важнее, чем так называемое справедливое
распределение и налогообложение имущества. Домовладельцы, хозяева участков под застройку, мел
кие торговцы, ремесленники, несмотря на противоречия интересов в каждом отдельном случае, тоже
обычно стремятся учитывать прежде всего ближайшие интересы, определяемые классовым положени
ем, поэтому в любого рода общностях
меркантилизм
есть общераспространённое, в отдельных случа
ях весьма гибкое и предстающее в самых разных формах явление. Точно так же потребность в сохра
нении налогового потенциала и наличии крупных состояний, способных к предоставлению кредитов,
вынуждает к подобному обращению с движимым имуществом и тех, кто заинтересован в могуществе
собственной общности как таковой по сравнению с ей подобными. Поэтому движимое имущество,
даже если власть в общности находится в руках неимущих, имеет шанс если не получения прямых
меркантилистских привилегий, то масштабного освобождения от литургического и налогового бреме
ни там, где существует значительное число конкурирующих между собой общностей, в которых владе
лец имущества может обосноваться, как, например, в отдельных штатах Северо−Американского союза,
где партикуляристская самостоятельность есть главная причина крушения всех серьёзных попыток
объединения на основе потребностей капитализма, или
— в ограниченном, но тем не менее ощутимом
объёме
— в коммунах в рамках одной страны, или, наконец, в полностью и совершенно независимых
конкурирующих друг с другом политических образованиях.
В целом же, естественно, способ распределения бремени в значительной мере определяется, с одной
стороны, расстановкой сил различных групп внутри общности, а с другой
— типом экономического
порядка. Всякое возрастание или преобладание натурально−хозяйственного удовлетворения потреб
ностей ведёт к литургической системе. Так, египетская литургическая система возникла во времена
фараонов, а позднеримское литургическое государство развивалось по египетскому образцу благодаря
натурально−хозяйственному характеру завоёванных внутренних областей и относительно убывающе
му весу и значению капиталистических слоёв, что, в свою очередь, было обусловлено изменением
структур господства и управления по мере упразднения налоговых откупов и ограничения ростовщи
чества. Преобладающее влияние движимого имущества повсеместно ведёт, наоборот, к снятию бреме
ни обеспечения литургических потребностей с его обладателей и к возникновению систем, обеспечи
вающих необходимые общности услуги и средства за счёт масс. Так, в Риме на место литургической,
классифицированной в зависимости от уровня благосостояния и основанной на самовооружении во
инской обязанности состоятельных граждан пришли фактическая свобода военной службы для граж
дан всаднического ценза и находящаяся на государственном обеспечении армия пролетариев, в других
местах
— наёмная армия, расходы на которую покрывались за счёт массового налогообложения. Вме
сто привлечения средств для покрытия внеочередных потребностей с помощью налога на имущество
или принудительных беспроцентных заимствований, то
есть литургического использования возмож
ностей имущих для целей общности, в Средние века повсеместно распространилось покрытие рас
ходов за счёт займов под проценты, залога земли, таможенных и других сборов, то
есть получалось
так, что срочные хозяйственные потребности общности при посредстве имущих слоёв превращались
в источник прибыли или ренты; иногда (как одно время в Генуе) это приобретало характер управления
городом и его налоговыми возможностями в интересах кредиторов государства.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
И наконец, усиливающийся вместе с ростом политически обусловленной потребности в деньгах по
иск капитала со стороны различных сил, конкурирующих за власть и удовлетворяющих свои потреб
ности за счёт денежного хозяйства, привёл в начале Нового времени к примечательному союзу между
формирующими государства силами и привлечёнными ими привилегированными капиталистами, что
сыграло важнейшую роль при зарождении современного капиталистического развития. Политика той
эпохи по праву носит имя меркантилистской. Хотя, как мы видели, меркантилизм в смысле предо
ставления поддержки и привилегий движимому имуществу существовал везде и всегда, существует и
сегодня там, где несколько самостоятельных принудительных образований находятся друг подле друга
и конкурируют за счёт налогового потенциала и кредитных возможностей капитала своих сочленов,
что присуще как Античности, так и Новому времени. Однако в начале Нового времени этот меркан
тилизм принял специфический облик и оказал специфическое воздействие, что произошло отчасти в
силу особенностей структуры господства конкурирующих политических образований и их хозяйства,
на чём мы остановимся позже, а отчасти (и преимущественно) в силу иного характера зарождающе
гося тогда и понимаемого как современный
— по отношению к античному
— капитализма, особенно
неизвестного в прошлом современного индустриального капитализма, которому любая долговремен
ная привилегия более всего шла на пользу. Во всяком случае, с тех пор конкурентная борьба крупных,
приблизительно равных по силе чисто политических образований определяет внешнюю сторону по
литической власти и является, как известно, одной из важнейших специфических движущих сил ка
питалистических привилегий, которые возникли именно тогда и в изменённой форме сохраняются по
сей день. Ни торговая, ни финансовая политики современных государств, то
есть наиболее связанные
с центральными интересами современной формы хозяйства направления экономической политики, в
их генезисе и протекании не могут быть поняты в отрыве от этой очень своеобразной политической
ситуации конкуренции и равновесия в европейской системе государств последних пяти столетий
той ситуации, которую ещё Л.
фон Ранке в своей первой работе определил как всемирно−историческую
особенность Европы
Литература
Вебер
М. 2016. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. Т.
Социология
. Пер. с нем.
под ред. Л.
Г.
Ионина. М.: Изд. дом ВШЭ.
L. 1824.
Geschichten der romanischen und germanischen Völker. 1494–1514.
1.
Bd., 1.
Au�. Leipzig;
Weber
Max. 1978.
Economy and Society. An Outline of Interpretive Sociology.
Berkeley; Los Angeles, CA:
Weber Max. 2001. Max Weber−Gesamtausgabe. Bd.
I/22−1: Wirtschaft und Gesellschaft. Teilband
. Tübingen: Mohr Siebeck Verlag.
Ранке Леопольд (Ranke Leopold von; 1795–1886) — немецкий историк, ведущий представитель историзма и один из
основоположников современной исторической науки. Первая крупная работа Ранке, на которую и ссылается Вебер:
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
This book presents the second volume of Max Weber’s fundamental work
NEW TRANSLATIONS
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Борьба представителей западной похоронной индустрии с профессиональ
ной стигматизацией привела к тому, что похоронный бизнес стал откры
тым, публичным и социально ответственным. В
то же время российский
рынок ритуальных услуг по−прежнему окутан устрашающими мифами и
негативными стереотипами. Представители российской похоронной ин
дустрии избегают любых форм публичности. Это приводит к открытой
стигматизации профессии. Почему сложилась подобная ситуация? Мож
но ли предположить, что стигматизация поддерживается самим профес
сиональным сообществом?
На основе авторских этнографических заметок, собранных в полевом днев
нике, в результате проводимого на протяжении года включённого наблю
дения в одном из центральных регионов России, предпринимается попыт
ка ответить на эти вопросы. Статья состоит из трёх частей. Вначале
будут показаны распространённые модели похоронного рынка на примере
таких стран, как США, Франция и Швеция, и обозначены принципиальные
отличия российской модели. Во второй части статьи автор описывает
региональное ритуальное агентство и его владельца. Третья часть ста
тьи характеризует рядовых работников рынка ритуальных услуг.
В качестве вывода предлагается следующее: российский рынок ритуальных
услуг можно интерпретировать в терминах концепции неопределённости
Дэвида Старка. В
фокусе регионального похоронного рынка неопределён
ность выражается в контролируемой дисфункциональности инфраструк
туры, слабой и стихийной институционализации и превалировании нефор
мальных практик в поддержке связей сети. В
дополнение к этому сама по
себе профессиональная структура довольно закрыта для входа новых игро
ков и иерархизирована по криминальному принципу. Таким образом, сама
структура ритуального рынка способна к эффективному функционирова
нию только в случае сохранения статуса неопределённости. Это состоя
ние поддерживается с помощью контроля информации, а стигматизация
является инструментом сохранения профессиональной структуры
Ключевые слова:
рынок ритуальных услуг; похоронный бизнес; ритуаль
ные агенты; антропология смерти; профессиональная стигматизация; по
хоронная индустрия.
Исследование проведено на средства Фонда поддержки социальных исследований
«Хамовники» (проект 2016
Мохов
Управляя неопределённостью и
стигмой:
региональный рынок ритуальных услуг
этнографических заметках
МОХОВ Сергей
Викторович
аспирант школы
социологических
наук НИУ
ВШЭ.
Адрес: Россия,
10100, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
[email protected]
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Начиная с середины XX
века представители западной похоронной индустрии ведут активную борьбу с
профессиональной стигматизацией. С
помощью рекламы, брендинга и агрессивных социальных кам
они пытаются объяснить потребителям, что похоронное ремесло не только крайне необходимо
обществу, но и абсолютно нормально [Thompson
По мнению ряда исследователей, подобная дестигматизация имеет принципиальное значение для фор
мирования всей современной западной похоронной индустрии [Seale
1998; Laderman
2005; Sanders
2006; Walter
2005]. Эта сфера бизнеса перестала вызывать отторжение и страх. В
повседневном
обороте такие слова с негативной коннотацией, как «могильщик» (
), «гроб» (
), «труп»
the body
), были заменены на нейтральные
— «похоронный директор» (
funeral director
), «шкатулка»
У. Томпсон указывает на несколько стратегий, которые позволяют говорить об управлении стигматизацией на примере
американских и европейских похоронных агентств. Во−первых, это изменение языка, то, что сам Томпсон называет
буквально символическим переопределением (
symbolic rede�nition
). Во−вторых, дистанцирование от табуированных
или неприятных тем с помощью, например, сдержанного юмора. В−третьих, профессионализм, то есть акцентирова
ние внимания на владении определённым профессиональным знанием, таким как бальзамирование и знание ритуала.
В−четвёртых, акцент на публичность, причём как в вопросах ценообразования, так и относительно устройства похорон
ного дома в частности [Thompson 1991].
Использованы данные закрытых фокус−групп, проводимых в рамках исследования рынка ритуальных услуг для ЗАО
«Военно−мемориальная компания» в 2016 г. Однако такой же вывод можно сделать, если прибегнуть к поиску в СМИ
по базе «Интегрум», по ключевым запросам: «рынок ритуальных услуг», «похоронный бизнес», «ритуальные агенты».
Количество материалов и основная тематика посвящены тому, как устроен и работает рынок ритуальных услуг.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Почему сложилась подобная ситуация? Почему стигматизация не встречает противодействия у само
го профессионального сообщества? Какую функцию выполняют негативные стереотипы в структуре
рынка ритуальных услуг? Цель данной статьи состоит в том, чтобы попытаться ответить на эти вопро
сы, опираясь на полевые материалы автора.
Статья состоит из трёх частей. Вначале будут охарактеризованы распространённые модели похорон
ного рынка на примере стран Европы и США, а также показаны принципиальные отличия российской
модели, что позволит увидеть её специфические черты. Во второй части статьи речь пойдёт о регио
нальном ритуальном агентстве и о функциях его владельца. При описании будут использованы полевые
заметки. Наши наблюдения позволяют сделать вывод о неформальном характере сетевых связей при
поддержании структуры рынка ритуальных услуг. В
третьей части статьи я опишу его рядовых работ
ников, что даст дополнительные представления о профессиональной структуре рынка. В
заключении
будет сделана попытка обобщить приведённые примеры и предложено объяснение того, какую
функцию в сохранении структуры рынка ритуальных услуг выполняет стигматизация профессии.
Методы
Эмпирической базой данной статьи послужило проводимое полевое исследование в одном из цен
тральных регионов Российской Федерации с суммарным населением один миллион человек. В
ходе
включённого наблюдения, которое является одним из основных методов изучения рынка ритуальных
услуг [Suzuki
2002; Vélez−Zapata
2012], осуществлено описание и интерпретирована профессиональная
деятельность одного из ритуальных агентств данного региона. Это небольшая по локальным меркам
частная компания, проводящая не более 40
похорон в месяц (крупной считается компания, проводящая
более 100
похорон в месяц). Агентство имеет четыре офиса в различных городах региона. В
штате
компании числятся не более 12
человек в зависимости от сезона и наличествующих заказов. Компания
является семейным предприятием: руководят бизнесом отец и сын.
Моё участие в повседневной работе агентства сводится к следующему: во−первых, как рядовой член
похоронной бригады я забираю тела умерших людей с места смерти, доставляю их в морг, копаю моги
лы, произвожу погрузку гроба и
т.
д. В
этом случае наблюдение ведётся открыто для работников компа
нии, которые знают о целях и задачах моего визита (я работаю над диссертационным исследованием),
но закрыто для других участников интеракций, то есть для работников моргов, служащих кладбищ
др. (для них я остаюсь простым участником похоронной бригады). Во−вторых, я принимаю участие
в работе агентства как консультант и партнёр владельца компании. Это является своего рода полевой
легендой, используемой во время разнообразных встреч владельцев компании с конкурентами и дру
гими деловыми партнёрами. В
этом случае участники интеракций (например, представители местных
администраций и других ритуальных компаний) не знают о том, кто я и какие цели преследую
В рамках полевой работы меня интересует прежде всего влияние инфраструктурных факторов на со
циальные интеракции, выраженные в текстах, и действиях ключевых акторов похоронного дела по
отношению друг к другу [Мохов
2016]. Область рассматриваемых интеракций ограничена. Я
рассма
триваю только те действия, которые помогают осуществлять захоронение умершего (например, ре
шение проблемы получения тела в морге). Именно поэтому в фиксируемые ситуации попадают не
только работники одного изучаемого агентства, но и другие, сторонние, акторы. Прежде всего, выше−
упомянутые конкуренты, локальные акторы (работники моргов, кладбищ и
т.
д.), случайные участники
похорон, члены других похоронных бригад, которые выполняют работы для нескольких агентств, род
ственники умерших и
др. Это позволяет говорить об этнографии не только конкретного похоронного
Проблемы ограничения методологического инструментария, входа в поле, а также более подробная этнография риту
ального агентства описаны в статье: [Мохов 2017].
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
агентства, но и всего регионального рынка ритуальных услуг с позиции включённого участника и
наблюдателя
Включённое наблюдение началось в феврале 2016
г. и продолжается в период подготовки данной ста
тьи. Время, проведённое в полевой работе,
— свыше 60
дней. По этическим причинам и по догово
рённости с информантами я не могу называть точные географические локации. Все информанты и
участники описываемых историй анонимизированы.
Помимо включённого наблюдения, проведено более 50
сессий этнографических интервью с более чем
участниками ритуального рынка. Этнографические интервью
— это тематические разговоры с ин
формантами (участниками ситуаций), которые проходят в рамках повседневных интеракций [Рома
1996]. Такие разговоры возникают зачастую спонтанно и имеют разную временную продолжитель
ность. По форме такой разговор может быть диалогом и длиться более 1,5
часа, а может быть просто
репликой по теме, короткой или даже минутной. В
ходе этих разговоров не используются технические
средства записи в силу серьёзных этических ограничений и требований к анонимизации информантов
[Мохов
2017]. Именно поэтому нет возможности прямого цитирования интервью с информантами;
приводится только переложение разговоров. Круг поднимаемых вопросов в подобных разговорах: лич
ные биографии, взаимоотношения с коллегами, эмпатия по отношению к теме смерти, слухи и истории
регионального рынка ритуальных услуг. Большинство участников этнографических интервью
муж
чины среднего возраста (28–45
лет), со средним образованием, работающие в сфере более трёх лет.
В фокус исследования попали около 100
различных неформальных ситуаций, когда решались те или
иные задачи, связанные с выполнением основной функции похоронного агентства, то есть с обеспече
нием захоронения умершего человека.
Все наблюдения и разговоры фиксируются в полевом дневнике, куда записывается всё, что было услы
шано, увидено, в чём довелось участвовать в течение того или иного дня наблюдений. Кроме того,
ведётся быстрая запись в блокнот, который всегда с собой. Согласно Дж.
ван Маанену, описания уви
денных историй в полевом дневнике делятся на три основных типа [Van Maanen
1988]: (1)
простые
realistic
); (2)
исповедальные (
), то есть отражающую рефлексию наблюдателя по поводу
увиденного; (3)
импрессионистические (
impressionist
), то есть связанные с методологическими проб−
лемами и ограничениями использования полевого инструментария. Часть записей может быть отне
сена к нескольким типам. Объём дневника и вспомогательного блокнота на момент подготовки статьи
составляет более пяти авторских листов; количество записей
— более
Похоронный бизнес: мировой опыт
Похоронная индустрия является мультиинфраструктурным комплексом. Она всегда включает множе
ство акторов с самыми разными связями между ними. Это приводит к широкой вариативности суще
ствующих моделей. Какой−то одной общей структуры или широко распространённой модели похорон
ного рынка не существует. Конфигурация агентов всегда зависит от экономического, культурного и
исторического контекста [Walter
Западные исследователи, работающие с данной темой, предлагают первичную типологию похоронной
индустрии, состоящую из двух уровней. Первый
— это своего рода похоронная метаструктура, то,
что называется индустрией, обслуживающей смерть и умирание («
death care industry»
1999; Walter
2005]. Она включает всю систему инфраструктурных объектов, участвующих в за
Судя по сообщениям и публикациям в тематических СМИ, данная модель регионального рынка может быть вполне
успешно соотнесена с другими регионами Центральной России (кроме Москвы).
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
хоронении, то есть катафальный транспорт, морги, кладбища, крематории, похоронные дома, произво
дителей гробов и ритуальных принадлежностей, даже хосписы. Каждый из этих объектов занимается
очень специфической деятельностью и не всегда напрямую связан с другими акторами. В
каждой из
этих областей существуют десятки различных специализаций
— от водителей катафалков до траурных
флористов [Parsons
1999; Walter
Степень и характер вовлечённости в сам фрейм похорон у таких специалистов достаточно разные. Если
одни участвуют в проведении похорон напрямую, как, например, частные похоронные дома, то другие
вовлечены косвенно. Например, компания может сдавать в аренду катафальный транспорт наравне с
другими автомобилями. В
США и Канаде лидером по продаже гробов являются компании Wal−Mart и
— крупнейшие ритейлеры, которые продают товары самой разной направленности. Можно ли
подобных акторов называть прямыми представителями рынка ритуальных услуг?
Второй уровень
— это то, что называется
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Во Франции до определённого времени похоронный бизнес находился практически полностью под
контролем местных муниципалитетов, которые регулировали похоронную сферу, а также отвечали за
содержание и развитие кладбищ [Trompette
2011; 2013]. В
последние два десятилетия эта модель ме
няется в сторону частнособственнической.
Для Великобритании и некоторых стран Европы характерна смешанная модель, когда объекты похо
ронной инфраструктуры и находятся в ведении муниципалитетов, и принадлежат частному бизнесу.
Например, крематории могут быть частными или принадлежать местным органам власти [Parsons
Walter
Российская модель рынка ритуальных услуг: четвёртый путь?
Под какую из этих моделей подходит рынок ритуальных услуг в современной России? Каков характер
связей агентов? Исходя из нормативного представления российский рынок ритуальных услуг, скорее,
схож с французским типом, то есть похороны во многом остаются сферой ответственности государства.
Согласно федеральному законодательству (Федеральный закон «О
погребении и похоронном деле» от
12.01.1996 №
8−ФЗ), вся похоронная инфраструктура принадлежит де−юре государству, а регулирова
нием похоронной деятельности занимаются местные органы самоуправления. Под их юрисдикцию
попадают организация содержания кладбищ, оказание услуг социальных похорон населению, регу
лирование деятельности частных ритуальных компаний и
т.
д. Согласно букве закона в России нельзя
открывать частные кладбища, а возможность открытия морга сопровождается довольно серьёзными
бюрократическими и технологическими проблемами. Так, частный морг не имеет права проводить
вскрытия и выдавать заключения судебно−медицинской экспертизы, то есть, по сути, может работать
только как трупохранилище. Это приводит к тому, что бизнес ритуальных компаний является агентским
и посредническим по своему характеру, не обладающим собственной инфраструктурой [Мохов
Де−факто же в России отсутствует регулирование рынка ритуальных услуг со стороны государства.
Это не раз отмечалось исследователями [Абелев, Рожков, Зульфугарзаде
2006; Елютина, Филиппо
ва
2010; Барков, Грачёв
2013]. Так, местные органы самоуправления предпочитают снимать с себя
ответственность и нагрузку на социальный бюджет, по сути, предоставляя рынку ритуальных услуг
полную автономию.
Для снятия ответственности используются несколько стратегий. Во−первых, муниципальные кладби
ща не ставятся на кадастровый учёт; следовательно, их не существует как юридических объектов
. По
всей России десятки тысяч неучтённых кладбищ. Отсутствие в кадастре означает, что отпадает не
обходимость заниматься их развитием и бюджетным финансированием [Мохов, Зотова
2017]. В
случаев работники муниципалитетов сдают «в аренду» кладбища ритуальным компаниям, неформаль
но легализуя инфраструктурные потребности частного бизнеса. Например, во многих регионах есть
так называемые частные кладбища, несмотря на то что законодательно такой формы частной соб
ственности не существует [Почему на похороны…
2012]. В
других случаях муниципальные кладбища
оформляются по принципу государственно−частного партнёрства (ГЧП). Тогда кладбище продолжает
номинально принадлежать муниципалитету, но всё бремя расходов по его содержанию несёт частная
компания, которая конечно же стремится заработать, продавая места для захоронений, оказывая услуги
по копанию могилы и
т.
Ознакомиться с материалами более чем нескольких тысяч судебных дел о необходимости постановки кладбищ на ка
дастровый учёт, возбуждённых прокуратурой к органам местного самоуправления, можно на сайте архива судебных
актов [Судебные акты… 2017].
Что так же нелегально; см.: [Решение по судебному делу… 2012].
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Во−вторых, благодаря серьёзным инфраструктурным ограничениям для входа частного бизнеса оста
ётся высоким уровень неформального включения других акторов в процесс организации и проведения
похорон. Прежде всего, это касается работников «Скорой помощи», полиции, санитаров государствен
ных моргов [Близится конец…
2014], работников местных муниципалитетов. Например, представите
ли полиции и работники «Скорой помощи» продают информацию об умершем человеке ритуальным
агентствам [Елютина, Филиппова
2010], а санитары моргов занимаются оказанием дополнительных
ритуальных услуг
— выдачей и подготовкой тела, омовением и
т.
д. [Мохов
Учитывая вышеизложенное, можно заключить следующее: рынок ритуальных услуг, несмотря на
различные локальные конфигурации внутри нашей страны, включает не только частные ритуальные
компании, но и множество других игроков. В
качестве активных акторов рынка ритуальных услуг вы
ступают работники моргов, санитары, полиция и многие другие участники теневых и неформальных
экономических практик. Современный рынок ритуальных услуг в России представляет собой нефор
мальную сеть держателей инфраструктурных ресурсов и частного бизнеса, что принципиально отли
чает его от западных моделей [Мохов
В России, по сути, отсутствует структурное деление на индустрию погребальных услуг (
death care
и сам рынок ритуальных услуг (
funeral market)
, как и разделение между государственным и
частным сегментом этого бизнеса [Мохов
2016]. Именно поэтому границы профессиональной иденти
фикации остаются в высшей степени подвижными. Так, держатели инфраструктурных ресурсов (са
нитары моргов, полиция, местные муниципалитеты) предпочитают публично не относить себя к этой
сфере в силу теневых и нелегальных практик, несмотря на то что являются её активными участниками.
Региональное ритуальное агентство: как это?
Перед нами встаёт следующий логичный вопрос: а что есть вообще региональное ритуальное агент
ство? Каковы его функция и, самое главное, границы? Ответив на этот вопрос, мы получим возмож
ность объяснить структурную функцию стигматизации. В
этой части статьи, используя свои полевые
заметки, я попытаюсь дать обобщённый портрет регионального ритуального агентства.
В современной России не существует никаких специальных требований к созданию частной ритуаль
ной компании [Барков, Грачёв
2013]. Нет специальных надзирающих над этой сферой деятельности и
регламентирующих её органов
. Компанию может открыть кто угодно, независимо от наличия специ
ального образования и без лицензий. Это приводит к тому, что подавляющее большинство частных ри
туальных компаний имеют юридическую форму ИП (индивидуальный предприниматель), пользуются
упрощённым налогообложением или же не зарегистрированы вовсе.
При этом сама мультифункциональность сферы приводит к тому, что разные виды деятельности агент
ства должны подпадать под разное налогообложение. Например, ритуальными компаниями обычно
используется налогообложение по схеме ЕВНД (единый налог на вменённый доход), как на «бытовые
услуги». Но продажа ритуальных принадлежностей должна уже подпадать под налогообложение роз
ничной торговли. Однако по факту никакого разделения не делается, и никто его не проверяет.
Необходимо сделать оговорку: подавляющее большинство нарушений в сфере ритуальных услуг попадает под адми
нистративную ответственность. По признанию одного из информантов, полиция и прокуратура не занимаются по
добными нарушениями. Ещё одной причиной «политики невмешательства» является саботаж со стороны ритуальных
агентств: в случае проверок ритуальные агентства просто перестают выполнять свою работу, что приводит к недоволь
ству родственников умерших людей и создаёт социальную напряжённость.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Сегодня попросил прокомментировать
А. и
И. историю с налогообложением. Они улыбнулись
и пояснили, что на это вообще всем начхать. Типа если и сдают куда−то какие−то докумен
ты, то проверяющим органам это вообще всё без разницы
Сам ЕВНД в итоге копееч
ный, учёта продажи гробов, венков и
т.
д. никто не ведёт. С
их слов, налоговики и проч. не
видят вообще никаких различий между продажей гроба и оказанием услуги по перевозки тела,
например. В
представлении
А. и
И., всё, что связано с похоронами, даже продажа убогих
венков, это и есть «оказание ритуальных услуг». Задумался
(из полевого дневника исследова
теля, ноябрь 2016)
Существует несколько основных коллизий нормативного характера, которые позволяют ритуальным
агентствам находиться полностью в тени. В
России, как уже говорилось, большинство муниципаль
ных кладбищ находятся вне кадастра, то есть как юридических объектов их не существует. На тех же
кладбищах, что есть в кадастровом плане, зачастую обнаруживается множество проблем, связанных с
планировкой и распределением мест захоронений [Мохов, Зотова
2017]. Иными словами, в России нет
единой системы статистики и учёта того, кто и где захоронен, и нет органов и структур, отвечающих
за функционирование кладбищ (де−юре эту ответственность должны нести муниципалитеты). Ни одна
структура в России не даст ответы на вопросы о том, сколько кладбищ существует на территории стра
ны, сколько на них захоронено людей и, самое главное, кто именно.
Система учёта отсутствует даже при процедуре выдачи тела из морга. Согласно требованиям закона,
выдать тело могут только родственнику или ответственному лицу. При этом не установлено, кто и
каким образом должен определять родственные отношения между покойным и тем, кто пришёл за
бирать тело. По факту забрать тело из морга может кто угодно, предъявив обычный паспорт [Выдача
Таким образом, государство не требует предоставлять информацию о том, что происходит с телом
умершего гражданина, куда
и кто его везёт, где происходит захоронение. Отсутствие соответствующей
системы государственной статистики позволяет ритуальным компаниям не вести собственный учёт и
не иметь такого рода отчётности. Не существует никаких инструментов проверки того, сколько захоро
нений проводит конкретное ритуальное агентство.
Сегодня услышал любопытные цифры. Там, в центре
региональной столице.
чались проверки по загсам, моргам и
т.
д. Всё после истории с судебкой
<…> Приехал ФАС из
Москвы и начал всех проверять. СИ сообщил, что, по официальным цифрам, в регионе в год
умирает около 5000
чел. Так вот ФАС и прокуратура спрашивают: «А
почему ваши ритуаль
ные компании сдают отчётность о проведении ими 500
похорон? Кто остальные похороны
проводит?» Те отбрехались, что «москвичи приезжают и хоронят, конкуренцию создают».
Как обычно, спасает апелляция к москвичам
(из полевого дневника исследователя, сентябрь
Сегодня вообще дичь какая−то случилась. Звонила бабка на телефон
И. и просила, чтобы он
ей помог найти её деда. И.
долго не мог понять, при чём тут он и её мёртвый дед, потому что
похороны не у него заказывались. Типа какие к нему вообще вопросы? <…> А
суть такая: дед
умер, бабка захотела его кремировать, а крематорий в 100
км отсюда. Бабка попросила кре
мировать деда без неё, а прах привезти ей. Деда забрали и увезли. Уже прошла неделя, праха
всё нет. Она звонит в крематорий, а там не в курсе про такого клиента вообще. Мол, ника
кого деда не привозили, фамилии такой нет. Бабка говорит, что нашла телефон
И., кто−то
порекомендовал, и вот она просит помочь найти тело. Название ритуалки, забравшей тело,
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
конечно, не помнит, чеков нет. Чем закончилось, не понятно. Больше не звонила
(из полевого
дневника исследователя, июль 2016)
Подобная коллизия, вызванная отсутствием отчётности, приводит к тому, что многие ритуальные ком
пании даже не регистрируются как юридическое лицо. Как правило, подобная теневая форма оказания
ритуальных услуг распространена в сельских регионах, где по институциональной инерции, ещё со
времён СССР, похоронной деятельностью граждане продолжают заниматься самостоятельно, без об
ращения в районный центр и
т.
д. [Филиппова
2009]. Ритуальные «компании» в таком случае осущест
вляют весь цикл похорон, то есть транспортируют тело в морг (если он есть), предоставляют транс
порт, продают ритуальные принадлежности, подготавливают место захоронения.
Сегодня в
(Небольшой город, где находится один из офисов компании, численность около
8000 жителей.
опять показательная история с
А. <…> Вообще
интересный
персонаж. У
него даже офиса нет; встречается с клиентами у старого фонтана, мне ка
жется, вообще единственной тут культурной достопримечательности после местного ма
газина «Дикси». Все свои венки хранит в гараже или прямо в машине
стареньком «Соболе».
Катафалк у него колоритный
георгиевские ленточки, внутри шикарный ковёр. Не пони
маю, как в нём вообще можно кого−то возить. Чувствую себя Б.
Малиновским, наблюдающим
за аборигенами
<…>Если А.
вдруг нужен гроб, то он возит клиентов в
М., и они там вместе
покупают всё, что нужно. Иногда какие−то гробы делают сами, в гараже у него лежат. Са
мих клиентов ему поставляет местный священник отец
С., с которым у них какая−то особая
форма картеля. В
храме никого не отпевают, кроме своих клиентов. В
дополнение к этому
продаёт места на местном кладбище, осуществляет подготовку места захоронения
роет могилы, ограды ставит и
т.
д. Самое крутое то, что А.
все тут знают как директора
кладбища. Говорил с местными, они мне: «Без А.
никак нельзя похорониться, он кладбищем
заведует». Спрашиваю: «А
кто его назначил туда?». Отвечают: «Дык он сам». Вообще, ко
нечно, поразительная правовая безграмотность. Как я понял, его фирма существует уже
больше 10
лет благодаря родственным связям с чиновницей из местной администрации. Эта
чиновница и клиентов тоже ему поставляет. Когда родственники приходят оформлять сви
детельство о смерти или просить о предоставлении места для захоронения, она им сразу
советует обратиться к
А.: «Он же директор кладбища». Помимо самого
А., в фирме рабо
тают ещё два человека, которые составляют похоронную бригаду. Названия у них никакого
нет. <…> Вообще хорошо, что он хотя бы тела у себя не хранит, как в
М., где трупы на ночь
в машине оставляют. Надо узнать про А. побольше и попытаться у него что−нибудь купить
(из полевого дневника исследователя, июль 2016)
В больших городах ритуальные фирмы всё же имеют первичные признаки юридической организации
частного бизнеса. Однако теневой характер похоронной сферы приводит к тому, что, как правило, офи
циально в штате числится только учредитель и в крайних случаях ещё несколько человек. Остальные
акторы ритуального рынка работают без официального трудоустройства, заработная плата им выпла
чивается сдельно в зависимости от выполненных работ: например, за каждые обслуженные похороны
или за каждую выкопанную могилу.
Наблюдения в ходе полевой работы позволяют сделать вывод, что в большинстве случаев ритуаль
ные компании делятся на два больших блока: (1)
те, кто занимается похоронами (РПУ
— ритуально−
похоронные услуги), и (2)
те, кто занимается установкой и продажей мемориальных сооружений и
памятников. Как правило, два вида похоронного бизнеса бывают соединены вместе довольно редко.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
В этом плане РПУ гораздо прибыльнее бизнеса по установке памятников по нескольким причинам.
первых, сезонность: памятники можно ставить только в хорошую погоду, с весны по раннюю осень,
зимой заказы отсутствуют. Во−вторых, организация похорон
— это бизнес на услугах; не нужно ничего
производить и нести ответственность за качество продукта. Именно поэтому установка памятников
считается гораздо менее прибыльной и престижной частью похоронного бизнеса.
Вся выручка чаще всего проходит только первичную бухгалтерию, то есть производятся общий учёт
поступивших средств и их дальнейшее распределение между агентами сети. Несмотря на потенциаль
но высокий уровень маржинальности бизнеса в сфере услуг, большинство аккумулируемых средств
уходит на поддержание самих неформальных связей сети.
Интересные цифры сегодня услышал. Надо будет сравнить с американскими цифрами и в
Англии. Смысл такой: средняя цена похорон
около 50–60
тыс. руб. Агентство
К. делает
около 100–110
похорон в месяц. Следовательно, в месяц имеет около 6
млн руб. выручки. При
этом около 3,5
млн руб. уходит на оплату сливов
(Получение информации о случаях смер
— С.
, решение проблем с участковыми, полицией, администрациями и
т.
д. Занима
тельная арифметика. Агентство работает на поддержание сети. Надо будет ещё достать
информации по цифрам
(из полевого дневника исследователя, декабрь 2016)
Несмотря на распространённое убеждение, что похоронный бизнес является сверхприбыльным, для
региональных формаций ритуального рынка этот тезис не совсем справедлив. Как правило, ритуаль
ное агентство по уровню доходов владельца сопоставимо со средним бизнесом, то есть с кафе, ре
сторанами, ремонтными мастерскими. В
месяц владелец ритуального агентства в регионе получает
тыс. руб. в зависимости от размера агентства, что, конечно же, сильно выделяет его в сравнении
с зарплатами наёмных рабочих
Никак не пойму, сколько получают в итоге ритуальщики, то есть сами владельцы. Например,
тот же
К. Кучу денег тратит на обслуживание своей неформальной сети. Машина у него
недорогая, джип−кореец, 3–5−летний. Живёт в квартире, а не в загородном доме. Знаю, что
пьёт постоянно по клубам и ресторанам. Пытаюсь прикинуть средний доход исходя из уже
известных цифр. Думаю, что не очень высокий, на уровне хорошей средней зарплаты в Мо
скве. Деньги тратятся, правда, как−то странно. Ситуация типичная, судя по наблюдениям
за другими директорами. У
В. ещё ресторан свой. Он в разговоре с
И. сказал, что ресторан
прибыльнее и с ним меньше проблем, ритуалка его достала
(из полевого дневника исследова
теля, октябрь 2016)
Однако по сравнению с другими представителями частного бизнеса владелец ритуального агентства
имеет ряд конкурентных преимуществ. Главное из них
— отсутствие закреплённой юридической фор
мации и определённая стихийность институционализации: ритуальный бизнес нельзя купить, и нельзя
выполнить его рейдерский захват. В
дополнение к этому в изучаемом регионе большинство похорон
ных компаний имеют в названии слово «ритуал» (или название вообще состоит только из этого сло
ва); в отдельных случаях содержится и указание на принадлежность к государственным структурам
(например, «городская похоронная служба»). Подобная мимикрия позволяет самоопределяться агент
ствам как представителям городской службы, а также избегать негативной идентификации.
Подобные приблизительные расчёты можно провести и самостоятельно. Средняя цена похорон в регионе для больших
агентств — около 60 тыс. руб. Количество похорон — 120 в месяц. При этом оплата услуг информаторов обходится
приблизительно в 15 тыс. руб., к этой сумме прибавляется оплата услуг морга — 20 тыс. руб.
Средняя зарплата в изучаемом регионе составляет 35 тыс. руб.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Как итог: региональное ритуальное агентство представляет собой, скорее, симбиотическую экономико−
хозяйственную формацию, а не оформленный бизнес−процесс. Этот бизнес системно не регулируется
и не контролируется государством и надзорными органами; он может быть официально не зарегистри
рован, не вести систему учёта и статистики; даже в случае официальной регистрации его работники
осуществляют свою деятельность в теневом секторе экономики и не привязаны к конкретным компа
ниям. Само ритуальное агентство имеет одного ключевого работника
— директора.
Владелец ритуального агентства
— кто он?
Организовать или открыть человеку со стороны собственную компанию в сфере ритуальных услуг
практически невозможно. Для входа в этот бизнес существует несколько труднопреодолимых барье
ров. Прежде всего, речь идёт о необходимости налаживания контактов для получения заказов. Как
уже отмечалось выше, для этого нужно обладать неформальными связями на одном из существующих
инфраструктурных объектов
— в морге, на кладбище или при транспортировке тела; иметь того, кто
будет предоставлять информацию компании об умерших [Мохов
2016]. В
каждом морге должны опла
чиваться установленные таксы, а на каждом кладбище — соблюдаться принципы копки могилы (на
пример, на одном погосте нельзя копать никому, кроме конкретной бригады, обслуживающей данный
объект, в то время как на другом
— можно).
В изучаемом регионе случилась неприятная история, которая иллюстрирует это утверждение.
К. резкий обвал клиентов. Парни из бригад жалуются, что похорон сейчас почти нет.
история трагичная и показательная одновременно. Ему все сливы делала дама со станции
«Скорой помощи». Сливала много и постоянно; там целая агентурная сеть. Так вот у неё
случилось горе
выпала из окна дома её дочь, разбилась насмерть. Она решила, что это на
казание высших сил за все похоронные грехи. Мол, Бог наказал за то, что торговала мёртвы
ми. Устроила истерику, сливать прекратила. Интересно, как быстро
К. заткнёт пробоину в
своей инфраструктурной сети?
(из полевого дневника исследователя, ноябрь 2016)
Полностью неформальный характер бизнеса исключает и появление крупных федеральных игроков
для того чтобы ритуальная компания успешно функционировала, необходимо поддерживать нефор
мальные связи во всей сети. Существуют монополисты в этой сфере, например ГБУ «Ритуал» Мо
сквы. Но они функционируют только в конкретном регионе, в то время как в Европе, Америке, Канаде
и Австралии существуют национальные похоронные корпорации, такие как SCI (Service Corporation
International) в Америке, Австралии, Германии или PFG (Pompes Funèbres Générales) во Франции.
Директор ритуального агентства
— это всегда тот, кто налаживает и поддерживает все неформальные
связи сети. Стандартная история открытия ритуальной компании в таком контексте выглядит следу
ющим образом: есть родственник или близкий человек, который имеет доступ к инфраструктуре
моргу или кладбищу. Этот человек может оперативно делиться информацией об умершем или берёт
на себя функцию решения возникающих проблем. В
таком случае открывается ритуальная компания,
главная цель которой состоит в агентской связи всей инфраструктурной цепочки [Мохов
В одном из частных исследований, проводимых мною для крупной федеральной компании, которая показывает убыток
на протяжении последних семи лет, было установлено, что федеральная компания подобного рода не может работать в
теневом секторе, где присутствует огромное количество игроков с разными понятиями о стоимости услуг. Например,
в одном морге просят 10 тыс. руб. за услуги по омовению тела, в другом — 15 тыс. руб. Подобная компания не может
проводить похороны и все сопутствующие расходы без официального учёта, поэтому региональные представительства
компании показывают убыток, предпочитая оставлять все похоронные услуги в теневом секторе экономики.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Зачастую ритуальные компании могут открывать и санитары морга. Например, подобный бизнес был
организован санитаркой морга, которая имела возможность прямо на месте предлогать ритуальные
услуги родственникам умерших.
Л. надо говорить, конечно, отдельно. Очень предприимчивая
<…> Ей около 55
лет, не
сколько детей. Всю жизнь работает санитаркой в морге. Выписывает и отдаёт все необхо
димые бумажки, распределяет, кому и когда выдавать тело. Берёт плату за всё те же не
понятные услуги морга <…> Круто, что у неё при этом есть ещё и своя ритуальная фирма.
Раньше просто продавала гроб, венок, убранство прямо тут, в морге, а недавно сняла офис.
Отсылает клиентов туда. Легко берёт в аренду катафалки у ритуальщиков; никто с ней
ссориться не хочет. Так же, если нужно, гробик недостающий и
т.
д. Оборот у неё неболь
шой, делает около трёх−четырёх похорон в месяц. Клиенты
сельские жители, которых
ещё не успели перехватить другие. В
разговоре с СИ, когда забирали тело, жаловалась, что
не хватает денег на ремонт её третьей квартиры. По−моему, работники государственных
инфраструктур больше всего получают с ритуалки
(из полевого дневника исследователя, май
Именно поэтому в ритуальный бизнес не приходят со стороны. Любой новый игрок имеет привязку к
старому агенту локального ритуального рынка; это может быть представитель местной администра
ции, полиции, «Скорой помощи», или же сам игрок оказывается таким инфраструктурным «держате
отдельных случаях новый игрок имеет привязку к другой ритуальной компании.
Такая привязка является своего рода карьерным ростом для любого работника сферы ритуальных
услуг. Придя в бизнес работать простым членом похоронной бригады, спустя время, завязав знаком
ства с другими участниками рынка и получив необходимые связи на инфраструктурных точках, такой
работник пробует открыть собственное ритуальное агентство.
Сегодня
Г. рассказал, как
А. пытался свою ритуалку открыть. Поработал год здесь
мест
ной компании.
, со всеми познакомился, обзавёлся связями, снял гараж и нашёл маши
ну для перевозки. Начали работать; причём вполне успешно. Даже катафалк купили. Через
полгода закрылись. Сгубила жадность. Стали обманывать информатора, который сливы
делал. Получил чёрную метку
(из полевого дневника исследователя, июль 2016)
Как было показано, владелец ритуального агентства
— это ключевая фигура, вокруг которой выстраи
вается вся сеть. Стать владельцем ритуального агентства можно благодаря личному знакомству с клю
чевыми участниками и представителями инфраструктурной цепочки похорон или с помощью карьер
ного роста, то есть выйдя из рядового члена похоронной бригады, а также обзаведясь обозначенными
выше связями.
Персональные биографии работников рынка ритуальных услуг
До этого места повествование выстраивалось вокруг общих характеристик структуры провинциаль
ного рынка ритуальных услуг. Были продемонстрированы принципиальные отличия отечественных
моделей похоронной индустрии от мировых, а также показана специфика теневых связей агентов по
хоронной сети в современной России. Перед тем как приступить к интерпретации функции стигмати
зации, логично было бы попытаться
очертить траектории биографии
работников рынка ритуальных
услуг, ответив на вопросы о том, кто эти люди, что создают и как поддерживают структуру. И
главное,
почему занимаются этим видом услуг.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
В один из дней, ведя наблюдение за работой ритуального агентства, я спросил у владельца компании:
«Что ты можешь рассказать об HR−политике
собственного агентства?». На что получил ответ, иллю
стрирующий в данном контексте очень многое: «Ну, смотри, просто Коля сидел вместе с Валерой, а
Валера вроде как сидел с Виталиком. Вот и вся твоя HR−политика».
По наблюдениям, большинство работников рынка ритуальных услуг имеют судимости за самые разные
преступления. Среди основных уголовных статей превалируют мелкие нарушения
— кражи, воровство,
хулиганство. Наличие криминального прошлого подталкивает к работе в данной сфере, так как после по
гашения судимости многие бывшие заключённые испытывают определённые проблемы с официальным
трудоустройством. В
то же время на рынке ритуальных услуг отсутствие стажа работы и криминальное
прошлое не имеют никакого негативного влияния на получение места и дальнейшую карьеру. По при
знанию информантов, многие работники в данном бизнесе оказались по приглашению знакомых: однаж
ды кто−то из друзей попросил помочь и подменить заболевшего напарника в похоронной бригаде.
В одном из случаев работник похоронной бригады Валерий является лучшим другом могильщика Ива
на. Они имеют очень схожие биографии: выросли в одном городском районе, учились в одной школе,
имеют судимости. У
Валерия
— судимости за воровство и хулиганство, а Иван судим за мошенниче
ство в начале 1990−х
гг. При этом, по собственному утверждению Ивана, судимость является резуль
татом конкурентной борьбы: в прошлом Иван был владельцем крупной строительной и риэлторской
компании. У
Валерия трое сыновей, двое из которых тоже работают в ритуальном бизнесе. Валерий и
Иван знакомы 45
лет; они так шутят по поводу своей биографии: «В
детстве в одной песочнице лопат
ками ковырялись, так и сейчас вместе ковыряем лопатами землю».
Испытываю чувство огромной эмпатии к ребятам. Вспоминаю Варлама Шаламова. Такое
ощущение, что это прошлое
(Криминальное.
, которого было не избежать. С
одной
стороны, у всех судимости, но они никаким образом не проявляются. Воспитанные люди,
поставленная речь. Выдают только татуировки, пожалуй
(из полевого дневника исследова
теля, декабрь 2016)
Положение в криминальной иерархии переносится и на структуру рынка ритуальных услуг.
Институциональный парадокс конечно: агентство
В., а оно довольно крупное, руководится
Ему всего 25
лет, он
сын криминального авторитета (по крайней мере, так себя позицио
нирует). Все испытывают страх перед ним и предпочитают не вступать с ним в открытый
конфликт. Как говорят, его отец
серьёзный человек с серьёзным прошлым. Как удалось вы
яснить, никто точно не знает ни уголовной статьи, ни деталей его персональной биографии,
но его криминальное прошлое постоянно всплывает в разговорах как важный символический
капитал
(из полевого дневника исследователя, июль 2016)
Криминальное прошлое работников рынка ритуальных услуг позволяет иерархизировать структу
ру. Высокий статус в криминальном сообществе является признаком того, что человек решителен и
опасен. Это позволяет расценивать его как обладающего высоким потенциалом для поддержания не
формальных связей сети. Судимость, с одной стороны, возводит её носителя в ранг неблагополучных
граждан, а с другой — наделяет его сакральным статусом внутри сообщества. Криминальное прошлое
в определённой степени оказывает влияние на формирование самого профессионального сообщества,
помимо иерархизации создаёт символическую структуру, основанную на представлении о физическом
насилии как одном из способов решения конфликтов. При этом в бизнесе высок уровень участия быв
ших работников полиции, которые тоже обеспечивают ресурсную поддержку сети.
англ
.) — человеческие ресурсы.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Однако я должен отметить, что сама «криминализированность» сферы
— конструируемое представле
ние. Проявления структурной мафии или организованных преступных групп мною замечены не были.
Речь, пожалуй, идёт о двух типах сообществ: (1)
люди с криминальным прошлым, осуждённые по
лёгким и средним статьям, отчасти романтизируют преступность и переносят на профессию свои нор
мативные представления, а также (2)
симбиотические формации представителей власти с людьми с
криминальным прошлым.
Была тут на днях разборка. Очень комично выглядит. Сначала друг у друга выяснили, «кто
под кем ходит». Так понимаю, это своего рода ритуал, не имеющий к реальности никакого
отношения. СИ сказал, что работает с Йосей Либерманом. Конкуренты признали, что про
Либермана слышали, вопросов нет. Спросил у СИ, кто такой Либерман. Ответил, что не
знает, когда−то хоронили мужика и запомнились имя с фамилией. Постмодерн
(из полевого
дневника исследователя, май 2016)
Как отмечалось ранее, у работников рынка ритуальных услуг отсутствует то, что можно назвать лояль
ностью в отношении конкретных компаний. Это выглядит вполне оправданно, если учесть отсутствие
полноценных брендированных фирм и стихийный характер бизнеса. Участники похоронных бригад
не работают исключительно в одном ритуальном агентстве, а могут выполнять заказы для разных ком
паний. Работники локального рынка ритуальных услуг не просто всегда знакомы друг с другом и со
ставляют одно профессиональное сообщество, но и обязательно являются бывшими «сослуживцами».
Фактически каждый из значимых акторов, присутствующих в бизнесе какое−то определённое время,
работал ранее в других ритуальных фирмах и постоянно поддерживает связи с участниками рынка.
По признанию информантов, среди ближайших родственников не существует единого мнения насчёт
рабочей специализации информантов. Зачастую члены семей работников рынка ритуальных услуг сами
приходят в данный бизнес, поэтому с годами образуются целые семьи, которые поколениями занима
ются этими услугами. Например, мать семейства работает в местной администрации и предоставляет
информацию о новых случаях смерти, а отец, по факту, выполняет роль ритуального агента, сын адми
нистрирует работу похоронной бригады. В
другом случае семейная пара работает в ритуальном агент
стве в качестве рядового грузчика похоронной бригады и продавца ритуальных принадлежностей.
Таким образом, можно заключить, что профессиональное сообщество работников рынка ритуальных
— довольно закрытая и саморегулируемая структура. Попадают в профессию по личной реко
мендации или по приглашению, работники имеют схожие биографии, объединённые нередко крими
нальным прошлым. Всё это формирует двойную стигматизацию профессии
— как человека, связанно
го с «грязной работой» (трупами), и как человека, имеющего судимость.
Представив краткое этнографическое описание рынка ритуальных услуг и его работников, попытаемся
объяснить функцию стигматизации профессионального сообщества.
Неопределённость, информация и стигма в структуре рынка ритуальных услуг
Из представленного описания регионального рынка ритуальных услуг становится очевидным его
ключевое отличие от западных моделей, несмотря на их широкую вариативность. Первым серьёзным
отличием является стихийная организационная структура и слабая институционализированность по
хоронных бизнес−процессов. По сути, региональное ритуальное агентство
— это не частная бизнес−
компания, а формация самых разнообразных акторов вокруг конкретных инфраструктурных объектов
[Мохов
2016; 2017]. Само функционирование этой системы возможно только благодаря налаженным
сетевым связям и состоянию неопределённости [Stark
2009], свойственному этому рынку. Неопреде
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
лённость рынка ритуальных услуг иллюстрируется примерами торга на инфраструктурных объектах,
когда не существует единых цен для одних и тех же услуг и единого и (или) открытого доступа к ним,
наличествуют элементы саботажа, а организация конкретных похорон складывается всегда ситуатив
но. Неопределённость в этом фокусе является главной характерной чертой рынка ритуальных услуг
и условием его стабильности. Неопределённость заключается, во−первых, в уже отмеченной слабой
институционализации, а во−вторых, в подвижном статусе самих связей сети.
Согласно Старку, предпринимательство на основе неопределённости намеренно поддерживает раз
личные типы оценивания ситуации, превращая конфликты оценивания между акторами в ресурс
2009]. Как отмечает Старк, предприниматель отличается в этом контексте от посредника, потому
что он не просто заполняет разрывы между акторами сети, а управляет ими. В
случае регионального
рынка ритуальных услуг управление неопределённостью заключается в намеренной дисфункциональ
ности инфраструктурной сети [Мохов
Состояние неопределённости, как подчёркивает Старк, поддерживается благодаря искажению инфор
мации о работе структуры рынка. Набор устоявшихся утверждений (знание правил игры) о рынке
ритуальных услуг и есть подобная информация. Режимы управления такой информацией позволяют
связать неопределённость и стигматизацию.
Какой информацией управляет рынок ритуальных услуг и как? Джордж Ритцер приводит три крите
рия, согласно которым какая−либо деятельность может рассматриваться как девиантная или стигма
тизируемая: если она (а)
является незаконной; (b)
считается аморальной и (с)
считается неприличной
[Ritzer
1977]. При таком фокусе рассмотрения, который предлагает Ритцер, управление доступом к
похоронной инфраструктуре (ограничение информации о её работе) и есть стратегия стигматизации.
Например, угрозы родственникам выдать тело из морга в неподобающем виде являются аморальным и
неприличным актом, но позволяют получать прибыль. Отсутствие информации о ценообразовании на
ритуальные принадлежности (сколько стоит гроб?)
— тоже инструмент ограничения и одновременно
стигматизация. Практики распределения мест на кладбище и неприличны, и незаконны, а значит, и стиг
матизируемы, но именно они и составляют неопределённость [Мохов, Зотова
2017]. Рынок ритуальных
услуг, по сути, становится «чёрным ящиком» в глазах потребителя. Сам же этот рынок подвержен не
гативной мифологизации. Подобная негативная стереотипизация и делает структуру устойчивой.
Таким образом, рынок ритуальных услуг функционирует только в состоянии неопределённости, как её
понимает Старк, когда отсутствует любая информация об инфраструктурной функциональности
— об
услугах, стоимости, возможностях, правилах игры. Эта неопределённость достигается путём реализа
ции нескольких информационных стратегий, главная из которых
— стигматизация.
Профессиональная структура рынка ритуальных услуг только усиливает стратегию стигматизации.
Как было показано, работники похоронной сферы имеют схожие биографии: судимы, происходят из
одного социального круга, зачастую знакомы друг с другом ещё до начала работы в данной области.
Криминальное прошлое (или принадлежность к силовым структурам) оказывает влияние на характер
взаимоотношений между агентами сети. Криминальные понятия переносятся на повседневную жизнь
2001]. Вход в профессию довольно ограничен и предполагает наличие устоявшихся связей и
рекомендаций. Таким образом, профессиональная структура обособленна и довольно закрыта.
Сам бизнес является не столь прибыльным, как принято думать, в силу того, что большая часть вы
ручки расходуется на поддержание похоронной агентской сети, а неформальный характер взаимоот
ношений опасен тем, что любая компания может легко потерять источник получения заказов. Низкая
маржинальность и неформальность приводят к достаточно высокому уровню конкуренции.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Подобная организация рынка ритуальных услуг делает возможным его системное функционирование
только при сохранении определённого равновесного состояния, которое достигается при стигматиза
ции и поддержании негативных стереотипов о похоронной сфере, что помогает изолировать профес
сиональную структуру от любого агрессивного влияния извне. Работники рынка ритуальных услуг
заинтересованы в сохранении мифов о мафиозном характере похоронной сферы и широко распростра
нённом насилии.
Вместо заключения
На основе авторских этнографических заметок, собранных во время полевого исследования, была
предпринята попытка описать структуру регионального рынка ритуальных услуг; дано возможное
объяснение закрытости данной структуры и функции самостигматизации.
Было показано, что рынок ритуальных услуг имеет ряд отличительных особенностей: слабая и даже
стихийная институционализация; превалирование теневых и неформальных практик; неопределён
ность, которая выражается не просто в разрывах между ключевыми акторами сети, а в локальной дис
функциональности инфраструктурных акторов.
Таким образом, структура ритуального рынка способна к эффективному функционированию только
в случае сохранения статус−кво, который понимается как, во−первых, неформальный характер связей
инфраструктурных игроков, а во−вторых, контролируемая конкуренция путём самоограничения про
фессионального сообщества. При таком фокусе рассмотрения стигматизация является инструментом
сохранения статус−кво и самой структуры.
Каждая профессия пытается сформулировать и выработать круг вопросов, которые используются не
просто как идентификационные черты профессии, но и как защитные механизмы. Рассмотренный в
этом контексте процесс становления западной похоронной индустрии привёл к необходимости борь
бы с профессиональной стигматизацией. Изменение культурной среды вызвало необходимость объ
яснения роли и функции похоронных домов в современном западном обществе [Laderman
2005]. Рос
сийский же рынок ритуальных услуг пошёл по пути защиты сложившейся структуры, которая также
требует сохранения статус−кво, но достигается не путём разъяснения, а через сокрытие информации
об устройстве рынка, функционировании хозяйствующих субъектов, особенно в условиях, когда весь
бизнес строится на неформальных связях.
Однако остаются непрояснёнными механизмы управления стигматизацией. В
приведённых приме
рах и интерпретациях стигматизация выступает как сложившийся комплекс представлений, который
поддерживается локально при столкновении с потребителем в ситуации покупки. Очевидно, что для
дальнейшего подтверждения «управляемости» стигматизации стоит рассмотреть действия ритуальных
компаний в разрезе конкурентной борьбы друг с другом. Например, проанализировать объединения в
различные ассоциации, публично декларирующие цели борьбы с «чёрными агентами». Также остаётся
не прояснённым вопрос о самоидентификации и о выстраиваемых границах профессии: как видят себя
и профессию сами представители ритуального рынка (хотя бы работники похоронных бригад)?
Рынок ритуальных услуг в современной России остаётся неисследованным явлением. Хочется наде
яться, что ряд поставленных в статье вопросов, а также предложенные ответы побудят исследователей
обратить внимание на данный многогранный феномен.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Литература
Абелев
М., Рожков
С., Зульфугарзаде
Т. 2006. Похоронное дело в России.
Заместитель главного врача
Барков
А., Грачёв
Р. 2013.
Рынок ритуальных услуг: проблемы гражданско−правового регулирования.
М.: Изд−во «Юрлитинформ».
Близится конец ритуальной подработки? 2012.
Форум судебных медиков
. URL:
http://www.sudmed.ru/
(дата обращения: 13.01.2017).
Выдача свидетельства о смерти «не−родственникам». 2014.
Форум судебных медиков
. URL:
http://www.
(дата обращения: 13.01.2017).
Елютина
М., Филиппова
С. 2010. Ритуальные похоронные практики: содержательные изменения.
циологические исследования
Моисеева
Е. 2013. Твоя последняя покупка, выбранная кем−то другим.
Экономическая социология
(дата обращения: 17.01.2017).
Мохов
С. 2016. Рынок ритуальных услуг в современной России: поломка похоронной инфраструктуры
как властный ресурс.
Социология власти
Мохов
С. 2017. Рынок ритуальных услуг: опыт этнографии сенситивного поля.
Телескоп: журнал со
циологических и маркетинговых исследований
. 1 (в печати).
Мохов
С., Зотова
2017. Дело об ограде, столике и скамье: режимы справедливости в практиках рас
пределения мест на кладбище.
Журнал исследований социальной политики
(в печати). URL:
А. 2001.
Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной вла
Почему на похороны курянам приходится копить несколько лет? 2012.
Аргументы и факты. Черно
земье
http://www.chr.aif.ru/society/history/18353
(дата обращения: 13.01.2017).
Решение по судебному делу
. 2012. URL:
http://lenobl.fas.gov.ru/solution/695
(дата обращения:
Романов
П. 1996. Процедуры, стратегии, подходы «социальной этнографии».
Социологический жур
Сильченко
Т. 2016. Рынок ритуальных услуг в оценках населения города Абакана.
Психология, социо
логия и педагогика.
http://psychology.snauka.ru/2016/05/676
(дата обращения: 20.11.2016).
Судебные акты.
(дата обращения: 13.01.2017).
Филиппова
С. 2009. Кладбище как символическое пространство для социальной стратификации.
Жур
нал социологии и социальной антропологии.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
T., Bougette
P., Montet
C. 2012. How Consumer Information Curtails Market Power in the Funeral
Industry.
SSRN Electronic Journal
. URL:
http://www.lameta.univ−montp1.fr/Documents/DR2012−12.pdf
(дата обращения: 13.01.2017).
Bremborg
A. 2006. Professionalization without Dead Bodies: The
Case of Swedish Funeral Directors.
Mortality.
11
S. 1999. The Boundaries of Professionalization: The
Case of North American Funeral Direction.
(2): 105–119.
P. 2001. Rising from the Dead: Delimiting Stigma in the Australian Funeral Industry.
Health Sociology
Review.
Goffman E. 1963.
Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity
. Englewood Cliffs, NJ: Prentice−Hall,
D. 2007. Markets Preserving Funeral Markets with Ready−to−Embalm Laws.
Journal of
D., Krynski
K. 2002. The
Effect of State Funeral Regulations on Cremation Rates: Testing for
P. 2006.
Changing Ways of Death in Twentieth−Century Australia: War, Medicine, and the Funeral
. Sydney: University of New South Wales Press.
G. 2005.
Rest in Peace: A
Cultural History of Death and the Funeral Home in Twentieth−Century
. New York: Oxford University Press.
F. 1990. Consumer Ignorance and Consumer Protection Law: Emprical Evidence from the FTC
B. 1999. Yesterday, Today and Tomorrow. The
Lifecycle of the UK Funeral Industry.
Mortality.
Working, Con�ict and Change
. 2d ed. Englewood Cliffs, NJ: Prentice−Hall, Inc.
G. 2009. «Late» Capital: Amusement and Contradiction in the Contemporary Funeral Industry.
Critical Sociology.
C. 1998.
Constructing Death: The
Sociology of Dying and Bereavement.
Cambridge: Cambridge
Death Care Industries in the United States.
Jefferson, NC: McFarland.
D. 2009.
The Sense of Dissonance: Accounts of Worth in Economic Life
. Princeton, NJ: Princeton
H. 2002.
The Price of Death: The Funeral Industry in Contemporary Japan
. Stanford: Stanford
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
W. 1991. Handling the Stigma of Handling the Dead: Morticians and Funeral Directors.
Behavior.
Trompette
P. 2011. Political Exchanges in the French Funeral Market.
& Organizational History.
Trompette
P. 2013. The Politics of Value in French Funeral Arrangements: Three Types of Moral Calculation.
Journal of Cultural Economy.
Van Maanen
Tales of the Field: On Writing Ethnography.
C. 2012.
Contributions of Anthropology to the Study of Organization: The
Case of Funeral Home
INTECH Open Access Publisher. URL:
http://cdn.intechopen.com/pdfs/33721/InTech−Contributions_
of_anthropology_to_the_study_of_organization_the_case_of_funeral_home.pd
(дата
обращения:
Walter
T. 2005. Three Ways to Arrange a Funeral: Mortuary Variation in the Modern West.
. 10
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
The Western funeral industry has been delimiting professional stigma since
the middle of the 20th century. The business is now open, public, and socially
responsible. By contrast, the Russian funeral market is still plagued by myths
and stereotypes which lead Russian funeral directors to avoid any form of
publicity. As a result, the Russian funeral industry is highly stigmatized. Why
does such a situation exist? Can we assume that stigma is perpetuated by the
The article is based on the author’s ethnographic notes that were collected
as a result of undertaking �eld research in one of the central regions of Russia. In the �rst part, the paper
describes common funeral market models and shows the basic differences present in the Russian model. The
second part provides examples from the ethnographic work. In the third part, some notes about funeral market
The article’s conclusion consists of several statements. First, that the Russian funeral market has a number of
distinctive features: a weak and even spontaneous institutionalization; the prevalence of informal practices;
and a dysfunctional infrastructure. In addition, the professional structure is quite closed to the entrance of new
players and hierarchically organized according to the principles of a criminal society. This structure can be
described in terms of David Stark’s concept of ambiguity, meaning that the funeral market is able to function
effectively only if its ambiguous status is preserved. From this perspective, stigma is a tool of conservation of
ambiguity.
Russian funeral market; funeral director; professional stigma; death care industry; funeral indus
This research was supported by ‘Khamovniky’ fund (project No. 2016
M., Rozhkov
S., Zul’fugarzade
T. (2006) Pokhoronnoe delo v Rossii [The Funeral Business in Modern
Zamestitel’ glavnogo vracha
A., Grachev
R. (2013)
Rynok ritual’nykh uslug: problemy grazhdansko−pravovogo regulirovaniya
[Russian Funeral Market: The
Problem of Law Regulation], Moscow: Izdatel’stvo “Yurlitinform” (in Rus
Handling the Ambiguity and Stigma:
MOKHOV, Sergei
str., 101000 Moscow, Russian
[email protected]
BEYOND BORDERS
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
T., Bougette
P., Montet
C. (2012) How Consumer Information Curtails Market Power in the Funeral
Industry.
SSRN Electronic Journal
. Available at:
http://www.lameta.univ−montp1.fr/Documents/DR2012−
Blizitsya konets ritual’noy podrabotki? [Nearing the End of Ceremonial Jobbing] (2012).
Forum sudebnykh
. Available at:
http://www.sudmed.ru/index.php?showtopic 2382
(accessed 13
January 2017) (in
Bremborg
A. (2006) Professionalization without Dead Bodies: The Case of Swedish Funeral Directors.
tality,
11, no
E. (1999) The Boundaries of Professionalization: The
Case of North American Funeral Direction.
105–119.
P. (2001) Rising from the Dead: Delimiting Stigma in the Australian Funeral Industry.
Health Sociol
S. (2009) Kladbishche kak simvolicheskoe prostranstvo dlya sotsial’noy strati�katsii [Cemetery as
a Symbolic Space of Social Strati�cation].
Zhurnal sotsiologii i sotsial’noy antropologii
[Journal of Soci
ology and Social Anthropology],
M., Filippova
S. (2010) Ritual’nye pokhoronnye praktiki: soderzhatel’nye izmeneniya [The
Goffman
E. (1963)
Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity
, Englewood Cliffs, NJ: Prentice−
D. (2007) Markets Preserving Funeral Markets with Ready−to−Embalm Laws.
Journal of Eco
D., Krynski
K. (2002) The Effect of State Funeral Regulations on Cremation Rates: Testing for De
P. (2006)
Changing Ways of Death in Twentieth−Century Australia: War, Medicine, and the Funeral
, Sydney: University of New South Wales Press.
G. (2005) Rest in Peace:
Cultural History of Death and the Funeral Home in Twentieth−Century
, New York: Oxford University Press.
F. (1990) Consumer Ignorance and Consumer Protection Law: Emprical Evidence from the FTC
E. (2013) Tvoya poslednyaya pokupka vybrannaya kem−to drugim [Your Last Purchase but Chosen
Not by You: How Buyers Make Their Choices in the Market for Funeral Services].
Journal of Econom
ic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
1, no
14, pp.
13–22. Available at:
ru/2010−11−3.html
S. (2016) Rynok ritual’nykh uslug v sovremennoy Rossiss: polomka pokhoronnoy infrastruktury kak
vlastnyy resurs [Death Care Industry in Contemporary Russia: A Breakdown of Infrastructure as a Power
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
S. (2017) Rynok ritual’nykh uslug: opyt etnogra�i sensitivnogo polya [Funeral Market in Contempo
rary Russia: Ethnography in Sensitive Research].
Teleskop: zhurnal sotsiologicheskikh i marketingovykh
V., Zotova
V. (2017) Delo ob ograde, stolike i skam’e: rezhimy spravedlivosti v praktikakh raspre
deleniya mest na kladbishche [The
Case of the Fence, Table and Bench: Orders of Worth in the Allocation
A. (2001).
Tyuremnaya subkul’tura v Rossii: ot povsednevnoy zhizni do gosudarstvennoy vlasti
B. (1999) Yesterday, Today and Tomorrow. The Lifecycle of the UK Funeral Industry,
Mortality
Pochemu na pokhorony kuryanam prikhoditsya kopit’ neskol’ko let? [Why do Citizens of Kursk city need
to Save Money for Funerals All Their Life?] (2012)
Argumenty i fakty. Chernozem’e.
Available at:
www.chr.aif.ru/society/history/18353
Reshenie po sudebnomu delu
[The Decision on the Court Case] (2012) Available at:
http://lenobl.fas.gov.ru/
Working, Сon�ict and Сhange.
2nd ed., Englewood Cliffs, NJ: Prentice−Hall, Inc.
P. (1996). Protsedury, strategii, podkhody “sotsial’noy etnogra�i” [Procedures, Strategies, Ap
G. (2009) “Late” Capital: Amusement and Contradiction in the Contemporary Funeral Industry.
C. (1998)
Constructing Death: The
Sociology of Dying and Bereavement,
T. (2016) Rynok ritual’nykh uslug v otsenkakh naseleniya goroda Abakana [Funeral Services Mar
ket in the Estimates of the Population of the City of Abakan].
Psikhologiya, sotsiologiya i pedagogika
5. Available at:
http://psychology.snauka.ru/2016/05/676
Death Care Industries in the United States,
Jefferson, NC: McFarland.
D. (2009)
The Sense of Dissonance: Accounts of Worth in Economic Life
, Princeton, NJ: Princeton Uni
Sudebnye akty
[Judicial Act] (2017) Available at:
(accessed 20 January 2017) (in Rus
H. (2002)
The Price of Death: The
Funeral Industry in Contemporary Japan
. Stanford: Stanford Uni
Thompson W. (1991) Handling the Stigma of Handling the Dead: Morticians and Funeral Directors.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Trompette
P. (2011) Political Exchanges in the French Funeral Market.
& Organizational His
Trompette
P. (2013) The Politics of Value in French Funeral Arrangements: Three Types of Moral Calculation.
Van Maanen
Tales of the Field: On Writing Ethnography,
C. (2012)
Contributions of Anthropology to the Study of Organization: The
Case of Funeral
. INTECH Open Access Publisher. Available at:
http://cdn.intechopen.com/pdfs/33721/InTech−Con
tributions_of_anthropology_to_the_study_of_organization_the_case_of_funeral_home.pd
(accessed 20
Vydacha svidetel’stva o smerti “ne−rodstvennikam” [Providing Non−Relatives with Death Records] (2014)
Forum sudebnykh medikov
. Available at:
http://www.sudmed.ru/index.php?showtopic 1808
(accessed
Walter
T. (2005) Three Ways to Arrange a Funeral: Mortuary Variation in the Modern West.
, vol.
: Mokhov S. (2017) Upravlyaya neopredelennost’yu i stigmoy: regional’nyy rynok ritual’nykh uslug
v etnogra�cheskikh zametkakh [Handling the Ambiguity and Stigma: Ethnography of a Local Funeral Mar
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
18, no
1, pp.
28–50. Available
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Работа посвящена изучению феномена переработок у офисных служащих.
Статистические данные показывают, что многие россияне работают боль
ше 40
ч в неделю, то есть законодательно закреплённого максимума, уходя
щего корнями в период массовой распространённости физического труда.
Возрастающая доля третичного и четвертичного секторов экономики на
талкивает на гипотезу о том, что «нормальная» 40−часовая рабочая неделя
является избыточным ограничением рабочего времени, и сами работники
воспринимают норму иначе. Согласно имеющимся исследованиям, феномен
переработки может быть результатом как личностных особенностей ин
дивида, так и институциональных и экономических изменений.
На основе 22 глубинных интервью был осуществлён анализ мотивов пе
реработок, а также представлений офисных служащих о «нормальной»
продолжительности рабочего дня и о границе между нормированным тру
дом и переработкой.
Выяснилось, что представления служащих о том, что такое переработ
ка, существуют не только в категории часов. Помимо формальной пере
работки
труда сверх предусмотренных заключённым договором часов,
существует и неформальная, которая определяется трудящимися как
ощутимое и нежелательное нарушение привычного образа жизни, баланса
между работой и личным временем, что приводит к психологической и фи
зической усталости, а в результате к потере «вкуса к жизни».
Также в статье представлена классификация причин и мотивов, приводя
щих к переработкам в среде офисных служащих. Выделены следующие мо
тивы: экономические (обеспечение карьерного роста или стабильности),
социальные (следование нормам корпоративной культуры), психологиче
ские (избегание домашних проблем). Особое внимание уделено анализу ин
ституциональных условий труда (особенностям организационной струк
туры), которые могут быть причиной переработок.
Ключевые слова:
переработки; мотивы переработок; восприятие перера
боток; корпоративная культура; трудовые отношения; социология труда;
офисные работники.
Авторы работы выражают особую благодарность научному руководителю Маркину
Максиму Евгеньевичу за помощь и комментарии на всех этапах проведения исследо
вания.
Кантер, А.
Клементьев, Н.
Лялина
Мотивы и институциональные условия
переработок
(на примере офисных служащих г.
Москвы)
БЕЙЛИНА Елена
Анатольевна
студентка бакалаврской
программы
«Социология»
факультета социальных
наук НИУ
ВШЭ,
стажёр−исследователь
Лаборатории экономико−
социологических
исследований
ВШЭ.
Адрес: Россия,
101000, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Сергеевна
— студентка
бакалаврской программы
«Социология» факультета
социальных наук
ВШЭ. Адрес: Россия,
101000, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
Переработка в современном мире: норма или атавизм?
Согласно экономической теории работники сравнивают выгоды от до
полнительных часов работы с издержками потери свободного времени и
на этой основе принимают решение о желаемом количестве рабочих ча
сов. Однако в реальности требования к длительности рабочего дня чаще
устанавливаются работодателем, и количество обязательных часов работы
указано в трудовом договоре работника [Böheim, Taylor
2004]. Согласно
законодательству Российской Федерации максимально возможная продол
жительность рабочей недели составляет 40
часов (см. ст.
91 Трудового ко
декса РФ).
Можно предположить, что бо́льшая часть работающих людей предпочтёт
не находиться на рабочем месте больше заявленного в законодательстве
максимума. Действительно, в экономической теории труд рассматривается
как антиблаго, издержка, которая необходима для производства товаров и
услуг [Адамчук, Ромашов, Сорокина
1999]. Однако в постсоветской Рос
сии наблюдается тенденция роста среднего количества трудовых часов ра
ботающих людей. Так, в 1992
гг. трудовая нагрузка возросла с 153 до
час. в месяц. В
г. почти половина работников трудилась больше
нормы: 28%
— 42
час.; 18%
— более 56
час. в неделю [Денисова
Согласно исследованиям Росстата, более четырёх с половиной миллионов
россиян в 2013
г. провели на рабочем месте больше разрешённых законом
час. в неделю, при этом 40% из них потратили на работу более 51
часа
[Структура занятых в экономике...].
Восьмичасовой рабочий день вполне вписывался в фордистскую систе
му организации производства, когда большая часть работников была за
нята физическим трудом [Томин
2014]. В
современном мире происходят
все большее сужение сферы производства и расширение сферы услуг, труд
связан в основном с интеллектуальной деятельностью
— производством
и обработкой информации [Стребков, Шевчук
2009]. Считают ли сами ра
ботники восьмичасовой рабочий день нормой в условиях современности?
Как они воспринимают задержку на рабочем месте дольше законодательно
установленного срока? Если восьмичасовой рабочий день является нормой
в сознании людей, то каковы причины переработок?
Степень разработанности проблемы
Границы
«трудоголизм»,
«переработка»
«сверхзаня
тость»
Феномен неоплачиваемого сверхурочного труда наёмных работников
разному операционализируется и интерпретируется в социальных нау
ках. Например, понятие «сверхзанятость» (
overemployment
) часто использу
ется российскими и зарубежными экономистами при анализе и теоретиче
ском моделировании рынка труда или при сравнении макроэкономических
показателей [Golden, Gebreselassie
2007; Новый англо−русский толковый
словарь…].
Александр
Александрович
студент бакалаврской
программы «Социология»
факультета социальных
наук НИУ
ВШЭ. Адрес:
Россия, 101000, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Психологи операционализируют явление с помощью термина «трудого
лизм». В
качестве причин называются внутренние противоречия, психологи
ческие проблемы, от которых он стремится отвлечься, погружаясь в работу,
а также особенности индивида [Robinson 2000; Golden
2009; Ильин
2011].
Различают также «псевдотрудоголизм» — это усердная работа с целью по
лучения бо́льшего финансового вознаграждения или вынужденная задерж
ка на работе по приказу начальства [Ильин
2011].
Голден, исследуя влияние экономических, психологических, социаль
ных и институциональных причин на увеличение числа часов, затрачивае
мых на труд жителями США, использует термин
(«переработка»)
2009]. По мнению Голдена, трудоголизм, вызванный внутренними
проблемами индивида, является лишь одним из видов, составной частью
более общего понятия «переработка» [Golden
2009]. В
данной работе мы
остановимся именно на этом термине. Понятие «переработка» будет интер
претироваться как превышение нормы труда, вызванное как внешними, так
и внутренними причинами.
Норма
труда
историческом
правовом
контекстах
Впервые о нормировании рабочего дня заговорили участники рабочего дви
жения и его идеологи: профсоюзы в индустриализированной Британии ста
ли влиятельными настолько, чтобы активно лоббировать сокращение тру
дового дня [Кузьминов et al.
2005]. Огласку получила выведенная Робертом
Оуэном формула «8
часов работы, 8
часов восстановления, 8
часов сна»
[Вознесенская
1958]. Идеи Оуэна были переняты Марксом и Энгельсом,
которые в 1866
г. на конгрессе Международного товарищества трудящихся
призвали к введению восьмичасового рабочего дня [Маркс, Энгельс
В России рабочий день впервые был законодательно ограничен уже в конце
века, также под напором рабочего движения, до 11,5
час. Октябрьская
революция дала начало социалистическому эксперименту, в рамках которо
го был установлен восьмичасовой рабочий день [Кузьминов et al.
Представления о норме труда в различные исторические периоды можно,
вероятно, косвенно оценить, ознакомившись со статистическими данными
о средней длине рабочей недели. Имеющиеся данные по этому показателю
демонстрируют снижение рабочей нагрузки в США с 70
час. в неделю в на
чале XIX
века до 40
час. в 1938
г. С
этого момента и до 1970−х
гг. значитель
ных изменений в средней продолжительности рабочей недели не проис
ходило, но затем она стала расти, причём неравномерно: наибольший рост
произошёл среди высокообразованных, высокооплачиваемых сотрудников
среднего и старшего возрастов. Этот феномен обозначают как «поляриза
цию продолжительности рабочего времени» [Golden
Обратимся к понятию «норма труда» в современной России. Существует
мнение, что в XXI
веке 40
час. в неделю и восьмичасового рабочего дня
недостаточно для гармоничного развития и прогресса в экономике [Гу
2008]. С.
Соловьёва отмечает, что современное российское законода
ЛЯЛИНА Надежда
Сергеевна
— студентка
бакалаврской
программы
«Социология»
факультета социальных
наук НИУ
ВШЭ.
Адрес: Россия,
101000, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
тельство содержит нормы, которые способствуют развитию массового трудоголизма среди работающе
го населения (например, возможность привлекать сотрудника к работе по совместительству, заменять
отпуск денежной компенсацией, особый статус так называемого ненормированного рабочего графика
в Трудовом кодексе) [Соловьёва
мотивов
переработок
социальных
науках
Мотивы переработок изучались в рамках нескольких социальных наук. Обзор работ из области пси
хологии позволил выявить несколько возможных причин для развития феномена трудоголизма и, как
следствие, возникновения переработок: это, во−первых, особенности семейного воспитания индивида;
во−вторых, такие личностные качества, как перфекционизм, уверенность в собственных силах, целе−
устремлённость и сознательность; в−третьих, разнообразные личные проблемы, неприятные жизненные
ситуации и эмоции, а также нереализованная потребность в признании [Robinson
2000; Bozionelos
2004;
Ng, Sorensen, Feldman
2007; Burke, Davis, Flett
2008; Liang, Chu
2011].
Экономисты, говоря о неоплачиваемой переработке, так или иначе приходят к выводу, что неоплачен
ный труд сотрудников компенсируется получением выгод в долгосрочном периоде [Pannenberg
Van Echtelt et al.
2007]. Чтобы получить надбавку к заработной плате, повышение по работе или просто
не попасть под сокращение, сотрудники должны найти способ «сигнализировать» начальнику о своей
ценности. Именно неоплачиваемая переработка, по мнению некоторых экономистов, является таким
сигналом [Babbar, Aspelin
1998; Anger
2008], а также инструментом поддержания позитивной репу
тации [Fama
1991], способом инвестировать в человеческий капитал [Shaw
1989; Booth, Francesconi,
2003], которые, в свою очередь, позволяют максимизировать соотношение «доход
— усилия» в
долгосрочном периоде.
Несмотря на то что в некоторых экономических работах учитывается роль социальных мотивов (напри
мер, стремление не отставать от своей референтной группы в уровне доходов и потребления [Veblen
1949; Schor
1992; Bell, Freeman
2001; Bowles, Park
2005; Stark, Tanajewski
2008]), авторы
этих исследований всё равно связывают стремление работать больше с желанием получать больший
доход.
Хотя возможность получения вознаграждения в долгосрочном периоде за формально неоплачиваемую
переработку в текущем периоде существует, работники далеко не всегда задерживаются на работе,
руководствуясь именно этими соображениями. Особенности организации рабочего процесса в эпоху
постфордизма могут способствовать неоплачиваемым переработкам [Van Echtelt et al.
На сегодняшний день в результате стремительного развития высоких технологий, увеличения темпов
изменений в бизнес−среде и роста глобальной конкуренции главной задачей организации становится
выживание в условиях неопределённости, для чего необходимо иметь возможность быстро реагировать
на новые вызовы и легко адаптироваться к изменениям. В
связи с этим существовавшая долгое время
иерархическая структура организации перестаёт быть эффективной, поскольку не является достаточно
гибкой. Понимая это, компании по всему миру начинают реорганизовывать внутреннюю структуру
таким образом, чтобы быть способными быстро принимать решения и внедрять инновации. Распро
страняется гетерархическая форма организации, для которой характерны высокий уровень взаимоза
висимости между рабочими командами и горизонтальное распределение власти [Старк
2001]. Чтобы
оставаться конкурентоспособными, фирмы идут на радикальную децентрализацию: в инновации во
влекаются сразу несколько департаментов организации. Генерацией идей занимаются разные коман
ды, которым необходимо взаимодействовать друг с другом, и координировать действия иерархическим
образом становится неэффективно. Излишний бюрократизм лишь снижает эффективность, посколь
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
ку решения должны приниматься быстро, в связи с чем команды приобретают достаточно большую
автономию от центральной системы управления [Старк
2001: 122]. В
организациях подобного типа
команды, как правило, работают над проектами в условиях жёстких дедлайнов и наличия высоких
требований относительно качества работы. Организовывая свой труд, работники отталкиваются не от
количества рабочих часов, которое им необходимо отработать за день или неделю, а от установленных
сроков выполнения проекта [Van Echtelt et al.
Командная работа над проектами, когда каждый несёт ответственность не только перед собой или на
чальником, но и перед коллегами, наличие дедлайнов, высоких требований к качеству работы приводят
к тому, что работники принимают решение выполнить задание до конца, прежде чем уйти, задержаться
на работе, чтобы дождаться важного звонка из−за границы, не уходить с важной конференции только
потому, что официальное время работы закончено [Van Echtelt et al.
2009]. Успех команды сильно зави
сит от уровня кооперации и обмена информацией среди её членов. Чтобы поддерживать высокую эф
фективность труда команды, коллеги могут задерживаться на работе, исправляя ошибки или выполняя
ту часть работы, которую должен был сделать отсутствующий человек [Bell, Hart
1999; Jirjahn
Командный труд способен позитивно сказываться на приверженности тому или иному роду деятель
ности, поэтому необходимость оставаться на работе дольше, чем официально требуется, может быть
подкреплена и позитивной внутренней мотивацией [Schor
Положительная корреляция между уровнем заработной платы и количеством часов, проведённых на
работе, может быть интерпретирована в терминах теории дарообмена. Фирмы порой устанавливают
заработную плату выше рыночного уровня, чтобы побудить работников сделать «ответный подарок» в
виде формально неоплачиваемой переработки [Akerlof
1984; Anger
Сравнительное рассмотрение нормативно−этических систем в различные периоды российской исто
рии показало, что отношение к труду как к социальной миссии может выступать причиной своеобраз
ного «обесценивания» заработной платы: индивид, веря в важность своей работы как таковой или
в необходимость помощи коллективу, не рассматривает материальную компенсацию за потраченные
усилия как нечто значимое, поэтому готов к неоплачиваемому труду. Такая «асимметрия» обмена меж
ду работником и работодателем может интерпретироваться как советское наследие: 25
лет назад
никакого «работодателя» идеологически не существовало; его замещали абстрактный «народ» и «ком
мунистическое будущее». Интересно, что приверженцами подобной «социоцентричной» логики чаще
становились работники с высоким профессиональным статусом [Магун
1998]. Среди национальных
черт культуры труда выделяют и способствующие формированию ненормированного рабочего графи
ка [Шкаратан
историческое отсутствие механизмов психологического сдерживания, «принуждения» к труду;
отсутствие предрасположенности к монотонному труду, низкая дисциплинированность;
мобилизационные («авральные») черты трудовой культуры и, как следствие, «волновой» ритм
работы.
Предпринимались и попытки создания некоторой междисциплинарной модели, объясняющей фено
мен переработок. Так, Л.
Голден предложил одновременно учитывать текущую зарплату в реальном
выражении, предполагаемую траекторию заработной платы и планы на будущее, статус и референт
ные группы индивида, выгоды от самого рабочего процесса, спрос на труд со стороны работодателя
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Группа израильских учёных разделила предполагаемые причины трудоголизма на две группы: внутрен
ние (перфекционизм, уверенность в собственных силах и
т.
п.) и внешние (организационная культура
и корпоративный климат) [Mazzetti, Schaufeli, Guglielmi
2014]. Авторы замечают, что на факт наличия
переработок оказывают влияние не только личностные особенности человека и организационный кли
мат, но и взаимодействие между ними, что будет учтено в настоящей работе.
Обобщая рассмотренные источники, можно сказать, что переработка является продуктом целого ряда
предпосылок: на микроуровне это психологические особенности индивида, в то время как в более
крупном масштабе переработкам способствуют институциональные и экономические изменения, а
также значительные сдвиги в культуре труда.
Методологическая основа исследования
Изучение феномена переработок на всем разнообразии профессий и типов занятости не позволило бы
достичь смысловой насыщенности собранных данных. Было принято решение сконцентрироваться на
наиболее распространённой категории занятых
— офисных служащих.
Объектом исследования
являются офисные работники Москвы, занятые полный рабочий день на про
тяжении всей рабочей недели. Под офисными работниками мы понимаем наёмных служащих, занятых
умственным трудом и проводящих свой рабочий день вне дома, в помещении компании (офисе).
Были сформулированы следующие
задачи исследования
выявить мотивы офисных работников (не) перерабатывать;
выявить институциональные причины существования переработок у офисных работников;
выявить представления офисных служащих о продолжительности рабочего дня, то есть о нор
ме и переработке и о границах между ними.
Реализованный
тип выборки
— целевая выборка с максимальной вариацией. Поскольку наша иссле
довательская концепция заключается в анализе представлений различных работников о норме, такая
выборка позволит выявить наибольшее возможное число представлений. В
ходе исследования были
полуструктурированных интервью (см. таблицу П.1).
Ключевыми параметрами, которые учитывались при отборе информантов, являются наличие и (или)
отсутствие подчинённых и семейный статус.
Должностной статус (наличие и (или) отсутствие подчинённых).
Статистика показывает, что в Рос
сии различным профессионально−должностным группам свойствен разный уровень трудовой нагрузки
[Денисова
2004]. Разница в количестве рабочих часов может свидетельствовать об отличиях в подхо
дах к работе и рабочему времени, интерпретации важности своей работы и
т.
д. Действительно, управ
ленческая должность, в отличие от позиции исполнителя, подразумевает ответственность не только за
собственный результат, но и в первую очередь за эффективность организации труда подчинённых.
Семейный статус (факт брака или сожительства, наличие несовершеннолетних детей).
Мы пола
гаем, что факт наличия семьи и детей может значительно изменять установки людей по отношению
к трудовой деятельности. С
одной стороны, наличие дома детей, которые требуют постоянного ухода
и внимания, может привести к тому, что человек предпочтёт находиться на рабочем месте как можно
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
меньше времени. С
другой стороны, наличие семьи и детей может значительно увеличить потребность
домохозяйства в стабильном, достаточно высоком уровне дохода, что способно побудить индивида
работать усерднее, чтобы обеспечить устойчивость своего положения на работе и высокий уровень
оплаты труда. Наконец, семья бывает потенциальным источником проблем и жизненных неурядиц,
вызывающих у человека психологический дискомфорт, в результате чего индивид, чтобы избежать
дискомфорта дома, задерживается на работе [Ильин
2011].
Таким образом, на пересечении двух категорий образуются четыре целевые группы информантов. Ито
говая матрица выборки представлена в таблице
Таблица
Матрица выборки
Критерии отбора
Должностной статус
Есть подчинённые
Нет подчинённых
Наличие несовершен
нолетних детей
Есть несовершеннолетние дети
Нет несовершеннолетних детей
Также при отборе информантов мы стремились обеспечить половозрастной плюрализм. Особое вни
мание уделялось включению в выборку людей, чья социализация проходила в период командной эко
номики, кто мог интернализировать специфические представления о труде, отличные от тех, которые
усваивались последующими поколениями [Магун
1998]. Таким образом, в выборку было необходимо
включить как информантов старше 40
лет, так и тех, чья социализация проходила уже в условиях рын
ка, то есть людей в возрасте 20
лет.
Различия в типичных социальных ролях мужчин и женщин в современном российском обществе так
же входят в число факторов, оказывающих влияние на структуру занятости и в том числе на феномен
переработок. Так, женщины могут чаще отказываться от переработок в пользу работы по дому, ухода
т.
д. [Snir, Harpaz
Поиск информантов
начинался с использования социальных сетей «Вконтакте» и Facebook, где через
знакомых мы подбирали людей с разным должностным статусом. Помимо места работы и должности,
в социальных сетях люди часто указывают и другую личную информацию: возраст и семейное по
ложение. Если по данным критериям человек нам подходил, то он становился нашим потенциальным
информантом.
Кроме того, в гайде интервью присутствовали вопросы на сравнение продолжительности собственно
го рабочего дня с рабочим днём друзей и знакомых, а также людей других профессий, в связи с чем
сотрудники организаций сами указывали нам на потенциально возможных информантов.
Мотивы и институциональные условия переработок
(по результатам исследования)
Что
такое
переработка?
Какой смысл вкладывается в понятие «переработка»? Какое восприятие переработки формируется у
офисных служащих? На основе проведённых интервью можно выделить два блока подходов к воспри
ятию переработки: (1)
формальная переработка и (2)
переработка в субъективном восприятии офисно
го работника, то
есть неформальная.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Информантам задавался прямой вопрос о переработке: «Вы лично перерабатываете? Лично для Вас
переработка
— это когда…?». На этот вопрос они начинали отвечать в категориях дополнительных
часов или дополнительных задач, материального вознаграждения, то есть описывать то, что, по мне
нию офисных сотрудников, нарушается согласно установленному законодательству или не прописано
в трудовом договоре. Именно эти характеристики мы выделили в отдельную группу формальной пере
работки. Когда далее сотрудники начинали рассуждать о том, что они считают переработкой, на пер
вый план выходили личное и субъективное восприятие работы, то
есть изменение привычного образа
жизни и нарушение баланса между работой и личной жизнью, а также психологическая и физическая
усталость. Данные характеристики мы отнесли ко второму типу переработки
— к неформальной.
Формальная переработка
может определяться информантом как работа
сверх положенного времени
или усиление её интенсивности, то
есть выполнение большего числа задач за то же время. Иными
словами, переработка
— это дополнительная работа, которая не входит в основные обязанности. Такая
работа заключается в выполнении заданий и поручений, которые зачастую не прописаны в трудовом
договоре, а также обязанностей другого сотрудника.
Рабочий день недаром регламентируется стандартно, там в определённое время. То есть у
нас стандартный офисный вариант с
9 до
6. Всё, что после 18:00, считается переработкой
(Наталья, 45
лет, помощник директора, замужем, совершеннолетний ребёнок)
Офисные сотрудники отмечали, что если за какой−то избыточный труд, за отработку лишних часов
они получают материальное вознаграждение, то это не считается переработкой. Один из информантов
отмечал: если ему оплачивается то, что он делает по выходным, то переработки не существует, ведь
после выплаты денежного вознаграждения такой вид деятельности превращается в обычную работу.
Совершенно иной подход к определению понятия «переработка» (
неформальная переработка
) заклю
чается в том, что данное явление ассоциируется у информантов с какими−то личными лишениями и
недугами. Так, информанты говорили о том, что переработка начинается, когда становится морально и
физически трудно работать: появляются усталость, нервозность. Как следствие, нехватка свободного
времени, нарушение баланса между работой и личной жизнью могут привести к тому, что работа пере
станет приносить былое удовольствие.
Также переработка ассоциируется у офисных работников с выполнением обязанностей в нерабочее
«когда уже не настроен на работу».
При этом работу, которую необходимо выполнить дома,
иногда сравнивают со школьным домашним заданием: за невыполнение могут последовать санкции.
(не) перерабатывать
Представляя результаты анализа, мы будем использовать понятие «мотив» как «вербальное поведение,
направленное на выбор суждений для объяснения поведения» [Ромашов
2001]. Иными словами, нас
интересует то, какие смыслы работники вкладывают в сверхурочный труд или отказ от него, как аргу
ментируют свои и чужие действия.
Почему офисные служащие перерабатывают?
Первую группу мотивов переработки можно обозначить как
экономические.
Информанты, объясняя
своё поведение или поведение других людей, обращаются к теме материальной выгоды, рыночных
отношений, условий на рынке труда. Так, одним из мотивов может выступать угроза увольнения, вы
нуждающая работника трудиться больше. Информанты связывали количество труда с его оплатой, вы
ражая готовность работать больше ради более высокого денежного вознаграждения.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Также в данной мотивационной рамке можно говорить о явлении экономического «сигнализирова
ния»: перерабатывая, сотрудник демонстрирует работодателю свою лояльность, готовность и жела
ние трудиться, зарабатывать положительную репутацию, потенциально приводящую к повышению
2008; Babbar, Aspelin
Это вот срабатывает такая штука, что если ты перерабатываешь
<…> у тебя есть боль
шой шанс, что ты задержишься в этой компании
(Оксана, 29
лет, руководитель проекта по
внедрению информационных систем, не замужем, детей нет).
Отдельным подвидом подобного «сигнализирования» может выступать переработка с целью дальней
шего «удорожания» своих позиций на рынке труда в целом. В
институциональной теории подобные
сигналы позволяют снизить асимметричность информации [Одинцова
2007]; факт опыта работы на
престижной позиции позволяет работодателю сделать выводы о профпригодности соискателя. В
свою
очередь, работники, заинтересованные в эффективном карьерном продвижении, соглашаются на до
статочно рутинный и даже механический (проставление печатей, оформление документации) и низ
кооплачиваемый труд в обмен на престиж компании. Такой мотив, закодированный нами как «строчка
в резюме», был описан молодыми работниками, делающими первые шаги в карьере.
Следующая группа мотивов была обозначена нами как
социальные
. Так, например, информанты объ
ясняли переработки корпоративной культурой организации.
Корпоративная культура как реплицируемый способ организации смыслов, которыми наделяется рабо
та, встречается и в теоретических работах, моделирующих возможные факторы увеличения длитель
ности рабочего дня [Mazzetti, Schaufeli, Guglielmi
Эмпирический материал показывает, что задержка на работе не всегда вызывает у работников негатив
Мы задерживались до семи, иногда до восьми
<…> Мы это делали все вместе
<…> Мы за
варивали себе чай, готовили что−нибудь вкусное, работу дорабатывали. Мне несложно было
загружаться и что−нибудь делать
(Ксения, 19
лет, ведущий специалист по поддержке про
даж, не замужем, детей нет)
Соотнося такую
«связь с коллективом»
с теорией, можно сказать, что общение, социальные контакты
является одной из вторичных выгод, получаемых от работы [Golden
2009]. В
таком случае переработка
становится не просто особенностью трудового поведения, но и способом удовлетворения индивиду
альных потребностей личности (общение, принадлежность к общности или др. [Егоршин
Эмпирика также продемонстрировала, что работники могут задерживаться на работе дольше, если
коллегам или начальнику необходима помощь. При этом информанты объясняли своё желание помочь
по−разному. Так, например, была озвучена идея помощи не безвозмездной, но с ожиданием «встречных
действий» в отложенном времени. Такое поведение можно вписать в концепцию реципрокности [По
Практики переработок также могут быть отражением того, как трудящийся понимает справедливость
в отношениях обмена между работником и работодателем [Akerlof
По договорённости я уходила с середины дня, руководитель только «за»: «О, классно, курсы,
расскажешь мне потом». Я
под этим понимаю, что так: я здесь ушла на три часа раньше, в
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
следующий раз, на неделе, мне надо по часу восполнить
(Марина, 26
лет, специалист по бренд−
менеджменту, не замужем, детей нет).
Также как один из поводов задержаться на работе, чтобы помочь другим в выполнении своих задач,
можно выделить полученное взамен ощущение собственной незаменимости и важности.
Как сказал N.
(Имя скрыто.
, кроме тебя никто это не сделает хорошо
была готова всем помочь. Финансовый директор, у него какие−то проблемы, приехал позд
но, никого уже нет, но есть я
(Наталья, 45
лет, помощник директора, замужем, совершенно
Иная интерпретация помощи
— опора на «
человеческие отношения
» в коллективе или с начальством.
Вероятно, изначально формальные отношения с начальством со временем были в этом случае дополнены
социальными связями, что сделало отношения укоренёнными в социальной структуре. В
такой ситуации
просьба от начальника
— не приказ вышестоящего руководства, а обращение друга [Грановеттер
Также любопытным оказалось то, что работники могут выбирать, кому из сослуживцев помочь, а кому
нет, опираясь на наличие или отсутствие у них
«кристально чистых мотивов»
. Работника может бес
покоить этичность действий того, кому он помогает, что отсылает нас к представлениям о социальной
справедливости.
По словам информантов, переработка может быть следствием установки, обозначенной нами как «если
надо». Иными словами, допустимо работать больше тогда, когда это необходимо. Интересно, что такой
мотив переработки звучал в интервью с теми информантами, чья деятельность связана с сезонностью,
то
есть периоды высокой активности (много заказов и сдач) сменяются «низким сезоном» (мало за
дач, почти нет работы). Можно сделать предположение, что подобная установка
— это адаптация к
специфике рабочего процесса, характеризующегося неодинаковой нагрузкой на работника в разные
периоды. Также ответственность и обязательность, упоминаемые информантами при описании при
чин собственных переработок, отсылают к списку личностных качеств, которые, по мнению исследо
вателей [Bozionelos
2004], могут способствовать подобным практикам.
Интересно, что фрагмент интервью, приведённый ниже, не только раскрывает восприятие «энергии» и
«сил» работниками моложе 30
лет, но и отражает интернализированные нормативные предписания для
людей старшего возраста, которым, напротив, работать много «некрасиво». Иными словами, если пере
работка молодого работника отражает его жизненные приоритеты и энергичность, то такое поведение
более старших работников представляется выходящим за пределы нормы, «непозволительным».
Ну ещё в силу того, что мы молодой коллектив
<…> нет никого в команде, кому боль
ше, чем 30 лет
<…> То есть, если бы у нас был коллектив 40
, то как бы вряд ли кто−то
перерабатывал, просто люди даже себе не позволяли бы такого: ну, некрасиво
(Олег, 25
лет,
генеральный директор малого бизнеса, не женат (есть девушка) детей нет).
группе
психологических мотивов, свойственных тем, кто работает сверх нормы
, можно отметить
желание держать трудовой процесс под контролем, уверенность в том, что иначе работа будет выпол
нена недостаточно качественно
— всё это приводит к значительному увеличению объёмов работы и,
как следствие, к переработкам. Одна из информанток (Мария, 27
лет, предприниматель, ранее
— спе
циалист по маркетингу, замужем, детей нет) самокритично заметила, что её желание полностью кон
тролировать подчинённых приводит к их неэффективности, а то и вовсе к бездействию, в то время как
сама она чересчур загружена, но не знает, как изменить ситуацию.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Психологи отмечают, что подобный перфекционизм и нежелание делегировать работу другим может
привести к трудоголизму и, как следствие, к переработкам [Burke, Davis, Flett
2008]. Желание работать
больше может быть связано и с другими особенностями характера. Один из сюжетов был закодирован
нами как «не нравится ничего не делать». В
этом случае собственное рвение в работе объяснялось дис
комфортом, который вызывает отсутствие занятий и задач.
Интересно также то, что работники оказываются готовы работать больше ради «важной цели». В
лом, риторика, использующая аргументацию «большая цель
— большие усилия», на наш взгляд, апел
лирует к целеустремлённости (
achievement motivation
), потребности в достижении высоких резуль
татов, которая является, согласно уже проведённым исследованиям, одним из главных предикторов
трудоголизма и переработок [Ng, Sorensen, Feldman
Ещё одним поводом задержаться на работе стало избегание домашних проблем и неурядиц. Некоторые
информанты описывали такое решение как «временную меру» на случай ссор, в то время как другие
связывали подобное поведение с определённым жизненным этапом:
У меня такое было раньше
(Задерживался на работе.
, когда я жил с девушкой.
сейчас, в последнее время, в основном нет. Дома никаких опасностей нет
(смеётся)
тор, 25
лет, программист, не женат, детей нет).
Логично добавить, что подобный мотив описывался только информантами, состоящими в отношениях
и делящими жильё с партнёрами. Стоит отметить, что подобная ситуация причисляется психологами к
одной из причин трудоголизма [Robinson
Сверхурочная работа также возможна из−за интереса к выполняемой задаче. Близким к такому мотиву
является «энергетика молодости», с помощью которой информанты объясняли готовность молодых
людей работать больше.
Почему люди отказываются от переработок?
Один из мотивов держаться в рамках «нормального» рабочего дня и не перерабатывать
— это стремле
ние поддерживать баланс между работой и остальными жизненными «векторами» (семья, увлечения
т.
Эта
(Переработка.
порочная практика. Она, в принципе, принята в агентствах,
что надо до восьми, до девяти, до десяти… «А
давайте все поедем на такси». Мне не нра
вится. Я
считаю, что у них всех тоже есть мужья, жёны, дети, хобби, танго
(улыбается)
и так далее… Поэтому я так наладила: встаю в семь, ухожу
(Елена, 32
года, креативный
директор, разведена, несовершеннолетний ребёнок).
Стремление к соблюдению такого баланса также может быть вызвано разными мотивациями. Од
ним из поводов для работы «в норме» является чувство вины перед супругом или детьми из−за того,
что им уделяется недостаточно времени. Интересно, что подобный сюжет звучал только в интервью
информанток−женщин. Феномен ролевого конфликта работающих женщин упоминается и в литерату
ре [Алёшина, Лекторская
Желание оставить время «для жизни» может быть вызвано соображениями эффективности и описано
в риторике выживания. По логике одной из информантов (Елена, 32
года, креативный директор, раз
ведена, несовершеннолетние дети), поддержание баланса между работой и жизнью необходимо, по
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
скольку в случае выгорания и усталости от работы «
всё рухнет
». Иными словами, переработки делают
риск «выгорания», неготовности работать дальше слишком высоким, что может закончиться плачевно
в долгосрочной перспективе из−за обязательств, которые человек несёт перед семьёй.
Иногда задержка после формального окончания рабочего дня может быть девиантным поведением,
которого индивиды пытаются избежать.
Сначала я автоматом задерживалась, я считала это нормой. Но потом я поняла, что все
уходят вовремя, а я на полчаса там задерживаюсь. Думаю: «Фиг вам»
(смеется)
(Ксения,
лет, ведущий специалист по поддержке продаж, не замужем, детей нет)
Отмеченные мотивы являются обратным отражением «соревновательного презентеизма», описанного
Симпсоном [Simpson
1998]. По логике информантки, фрагмент из интервью с которой приведён выше,
престижно и одобряемо не задержаться на работе, а, напротив, уйти вовремя.
Институциональные
переработок
Определённые работники обладают достаточно специфичными навыками или знаниями, которые ра
ботодателю трудно отыскать на рынке труда. Такие люди представляют собой ценность для организа
ций, которые всячески стараются стимулировать таких работников трудиться интенсивнее. Высокий
спрос на труд таких работников обусловлен тем, что издержки на поиск, обучение и контроль людей
с аналогичными компетенциями могут превышать размеры компенсации сверхурочных часов уже на
нятому сотруднику [Golden
По нашим данным, заставить задержаться на работе могут специфические условия труда, не завися
щие от самого индивида.
В нашем отделе переработки если и бывают, то только если тебе нужно кого−то ждать,
чтобы он поставил подпись
(Ирина, 45
лет, главный специалист службы технического обе
спечения, замужем, двое детей).
Необходимость задерживаться вызвана особенностями организации рабочего процесса: труд работника
завязан на взаимодействии с другими агентами, которые, в свою очередь, не имеют возможности выпол
нить свою «часть работы» в рамках установленного графика. Интересно, что подобное явление способно
не только удлинять рабочий день, принуждая к ожиданию, «простаиванию» человеческого ресурса, но и
нормализовать рабочий процесс. В
интервью упоминались ситуации, когда сотрудник, занимающийся
переговорами с поставщиками, уходил строго по окончании официального трудового дня, поскольку в
этот момент закрывались офисы контрагентов и оставаться на рабочем месте было бессмысленно.
Интересно, что подобное «ограничение» рабочих часов может достигаться как с помощью физической
невозможности продолжать работу (см. пример выше), так и из−за особенностей условий труда. Один
из информантов (Антон, 22
года, менеджер курирования культурных учреждений, не женат (есть де
вушка), детей нет) указывал на то, что ему неудобно оставаться на рабочем месте дольше положенного,
поскольку уборщица не может начать свою работу, пока он не покинет офис. Таким образом, норма
тивные ожидания других людей, необязательно напрямую относящихся к трудовому процессу, могут
ограничивать рабочие часы индивида.
Офису как физическому пространству присущи определённые правила использования, тесно связан
ные с трудом разных людей (охранники, уборщицы и
др.). Соблюдение границ не столько собствен
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
ного, сколько чужого рабочего времени может оказать влияние на интенсивность и продолжитель
ность труда. Интервью показали, что отсутствие раздражителей в офисе в нерабочее время способно
побудить работников задержаться, чтобы не упустить возможности «наиболее продуктивно» потру
Когда кабинет уже пустой, то открывается второе дыхание, уже легче себя организовать
и добить какую−то работу
(Артур, 27
лет, менеджер по маркетингу и рекламе, женат, несо
вершеннолетний ребёнок).
Тип организационной структуры может не только способствовать появлению необходимости перера
батывать, но и формировать определённое отношение сотрудников к этим переработкам.
Постфордистские организации (гетерархии)
Компании по всему миру начинают реорганизовывать внутреннюю структуру таким образом, чтобы
быть способными быстро принимать решения и внедрять инновации, в результате чего распростра
нённой становится форма организации, которую Д.
Старк называет гетерархией. Её отличительными
особенностями являются высокий уровень взаимозависимости между рабочими командами и горизон
тальное распределение власти [Старк
Главным ресурсом современных организаций, сформированных в виде гетерархии, являются сотруд
ники. Успех таких компаний, особенно тех, которые занимаются предоставлением услуг другим ком
паниям, полностью зависит от результата интеллектуального труда работников. Важно создать такие
условия труда, которые мотивировали бы сотрудников качественно выполнять свои обязанности и за
держиваться на работе в случае необходимости. Согласно Голдторпу, с помощью сложных форм тру
довых контрактов можно добиться возникновения материального стимула работать больше, то есть
создать условия для того, чтобы с ростом прибыли компании росла и заработная плата её сотрудников
В России сложные виды трудовых контрактов встречаются крайне редко, в основном распространены
фиксированные оклады и премии. Причём премии часто носят характер «кнута»: их по умолчанию вы
плачивают всем, а лишение премии происходит в случае невыполнения работником своих обязанностей
[Тихонова
2014]. Таким образом, материальный стимул работать больше, чем формально требуется, в
российских реалиях отсутствует, что отмечалось и в интервью. Наиболее эффективных результатов
способны добиться те, кто обладает внутренней мотивацией к труду. Необходимо сделать так, чтобы
сотрудники получали удовольствие от самого процесса работы, разделяли цели компании, чувствовали
ответственность за свой труд перед коллегами и сами стремились сделать работу хорошо. В
связи с
этим современные компании уделяют много внимания формированию определённой корпоративной
культуры.
Вид работы, свойственный гетерархиям, подразумевающий решение нестандартных, сложных задач
в рамках разнообразных проектов, нидерландские исследователи называют постфордистским [Van
Echtelt et al.
2007]. Одна из важнейших характеристик работы этого типа
— нацеленность на результат.
отличие от работы, связанной с рутинным интеллектуальным трудом, где нужно просто выполнить
свои обязанности в срок и не ошибиться при решении типовых задач, в постфордистских организаци
ях важно находить нестандартные и эффективные пути решения проблем клиента. Работодателю не
важно, сколько времени сотрудник проведёт в офисе, насколько интенсивно он будет работать. Глав
ное, чтобы он в срок закончил проект.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
То есть если он
(Сотрудник.
поработает час за день, но от этого будет какой
сверхрезультат за час, я его поощрю. Если он вместо 8
часов проработал 20, но при этом ре
зультата никакого нет, то нет… Не вижу в этом смысла
(Олег, 25
лет, генеральный дирек
тор малого бизнеса, не женат (есть девушка), детей нет)
Таким образом, в постфордистских организациях решения о повышении сотрудника строятся на осно
ве оценки его вклада в развитие компании: важны навыки, следование принципам и ценностям, при
нятым в компании, умение эффективно работать в команде и
т.
Поскольку и работодатели, и сами сотрудники понимают, что количественные показатели, такие как
количество проработанных часов, не являются тем, что может сигнализировать о ценности работни
ка, люди перестают мыслить в категории часов. «Нормальная» продолжительность рабочего дня от
сутствует, продолжительность рабочего дня может меняться в зависимости от стадии проекта, от его
сложности и объёма. То, что формально считается переработкой, воспринимается сотрудниками пост
фордистских организаций как норма.
Переработка, вот термин «переработка»

это естественное явление, просто потому
что тебе нужно закончить в срок. Когда тебе дают проект, тебе доверяют значительно
большее, чем просто операционную работу, и, соответственно, на это ты должен времени
потратить больше. Но у тебя в голове не должно возникать слово «переработка», просто
потому что это проект
(Никита, 21
год, стажёр (сфера деятельности: консалтинг в сфере
логистики), не женат (живёт с девушкой), детей нет).
Одной из отличительных черт организаций постфордистского типа является достаточно большой уро
вень автономии сотрудников в распределении рабочего времени. Разрешается приходить на работу в
то время, в какое удобно, зачастую предусмотрена возможность удалённой работы. Некоторые офисы
работают круглосуточно, чтобы те, у кого креативное мышление просыпается по ночам, могли занять
ся работой в это время. Понятие «рабочее время» размывается.
Сейчас очень сильно стираются границы между офисом, домом и какими−то местами… Для
моего руководства важно, чтобы я в целом справлялась
<…> Когда я беру проект, фактиче
ски этот проект начинает жить со мной, в моей голове, независимо от того, где я нахожусь
(Оксана, 29
лет, руководитель проекта по внедрению информационных систем, не замужем,
есть молодой человек, детей нет).
Переработка в постфордистских организациях не воспринимается сотрудниками как вынужденная.
Начальство никого не заставляет задерживаться на работе дольше официально положенного времени,
а порой и вовсе неодобрительно относится к переработкам, полагая, что для эффективной работы со
трудникам необходим отдых. Переработка в формальном смысле слова не приносит материальных вы
год сотрудникам и не играет никакой роли в принятии начальством решений о повышении. Кроме того,
недоработка по количеству часов может не иметь никаких негативных последствий для сотрудника,
если он хорошо справляется со своими обязанностями. В
случае высокой эффективности работника
могут даже премировать или повысить, что отмечалось в интервью. Тем не менее люди добровольно
задерживаются допоздна и (или) занимаются работой дома, в нерабочее время.
В интервью упоминалось, что сезонное повышение спроса со стороны клиентов на услуги компании
приводит к формальным переработкам. При этом регулярные задержки в офисе, чтобы успеть с про
ектом в срок, не воспринимаются сотрудниками как переработка независимо от объёма и сложности
стоящей перед ними задачи. Правильно распределить время и силы
— одна из задач команды:
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Я не считаю это переработкой, потому что появление необходимости задержаться на ра
боте
это оплошность команды, которая работает над проектом. Какой бы он большой
ни был… Ну, должны изначально выстроить так время, чтобы не пришлось потом допол
нительно тратить время
(Никита, 21
год, стажёр (сфера деятельности: консалтинг в сфере
логистики), не женат, живёт с девушкой, детей нет).
Необходимость взаимодействовать с командами, которые порой могут находиться в другом городе или
даже другой стране, с клиентами и подрядчиками приводит к тому, что даже в нерабочее время нужно
оставаться всегда на связи: проверять почту, отвечать на деловые звонки. При этом подобная деятель
ность также не воспринимается самими сотрудниками как переработка.
Я могу ответить на деловое письмо в 11
часов вечера и даже не отрефлексировать, что это
работа
(Оксана, 29
лет, руководитель проекта по внедрению информационных систем, не за
мужем (есть молодой человек), детей нет).
Таким образом, задержку на работе дольше формально требуемого времени сотрудники, занятые в
такого рода компаниях, воспринимают как норму. Принципы карьерного продвижения сотрудников,
при которых ключевым показателем эффективности их труда являются нестандартные и эффективные
пути решения проблем клиента, приводят к тому, что работники перестают мыслить в категории ча
сов. «Нормальная» продолжительность трудового дня отсутствует: сотрудники нацелены на результат,
поэтому их рабочий день может длиться разное количество часов, которое зависит от стадии проекта,
от его сложности и объёма. Тот факт, что переработка воспринимается как норма, говорит о том, что
организации смогли создать определённые условия и корпоративную культуру для формирования вну
тренней мотивации сотрудников работать больше, чем того требует договор.
Организации в форме функциональной иерархии
Совсем иначе дело обстоит в компаниях, в которых работники занимаются рутинным интеллектуаль
ным трудом, выполняют типовые задачи. Такие сотрудники знают наперёд, что именно и как нужно
делать; существуют определённые правила работы, представления о том, что должно получиться в
итоге. Компании, где наиболее распространён такой тип труда, организованы в виде функциональной
Уровень автономии сотрудников в таких организациях достаточно низок. Зачастую контролируется
время прихода в офис и ухода из него. Пути карьерного роста не вполне прозрачны: начальство руко
водствуется собственными принципами, принимая решение о том, кого и на каких основаниях повы
сить в должности. Продвижению по карьерной лестнице может способствовать не только качественное
выполнение обязанностей, но и большой опыт работы в компании, хорошие отношения с начальством.
том, что такое качественное выполнение работы, судить сложно при любом типе интеллектуального
труда, однако если в постфордистских организациях появляются более−менее объективные критерии
эффективности, измерения вклада сотрудника в развитие компании, то там, где распространён рутин
ный труд, этот вклад оценивается весьма субъективно. В
связи с этим в такого рода организациях пере
работка в формальном смысле слова способна играть роль сигнала начальству о ценности сотрудника,
поскольку добровольная задержка на работе может говорить об увлечённости сотрудника работой,
о его лояльности компании, старательности и
т.
п. [Anger
2005]. При этом на деле может возникать
соревновательный презентеизм [Simpson
1998], то есть задержка на работе даже тогда, когда работы
никакой не осталось, что тоже отмечалось в интервью.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Для выполнения рутинной работы требуется более скромный человеческий капитал, чем для работы,
подразумевающей выполнение нестандартных, сложных задач. В
связи с этим для работодателей не
составляет большого труда найти работников на свободные должностные позиции. Соответственно
для кандидатов на рабочие места часто действует принцип «соглашайтесь или уходите» (
take it or leave
) [Hamermesh, Pfann
1996]. Как было отмечено в интервью, порой на одного работника взваливают
столько обязанностей, что их физически невозможно выполнить за восьмичасовой рабочий день, но
отказаться подписывать трудовое соглашение нельзя, если не хочешь потерять работу.
Когда приходишь на работу, тебе дают должностную инструкцию, где написаны обязан
ности, которые нужно выполнять. Но по какому−то стечению обстоятельств в эту долж
ностную инструкцию мне каждый год добавляли всё больше и больше обязанностей за тот
же оклад
<…> Если ты хочешь остаться работать, тебе подсовывают эту должностную
инструкцию, ты её подписываешь, и ты обязан выполнять то, что там написано
лет, главный специалист службы технического обеспечения, замужем, двое детей)
Просьбы начальника задержаться после работы также сложно игнорировать. Даже когда отсутствует
существенная материальная выгода (информанты отмечали, что надбавки за сверхурочные часы даже
если и бывают, то настолько маленькие, что не стоят потраченных усилий, а премии и без того выпла
чиваются всем), порой приходится соглашаться на переработку, особенно когда она вызвана сезонным
повышением спроса на товар или услугу компании.
Нередко сотрудники вынуждены задерживаться на работе, чтобы просто получить подпись на доку
Ну, бывает так: вот смотрите, времени шесть часов вечера, у меня есть документ, кото
рый мне нужно обсудить с замдиректора, с директором. Их нет... Например, они в депар
таменте на совещании
<…> Я
соответственно сижу, потому что я знаю, что мне нужно
подписать документ. Я
понимаю, что моя задача
закрыть письма. Вот мы сидим, ждём
(Владимир, 22
года, начальник отдела информации, библиографии и обслуживания, не женат,
Одним из недостатков бюрократической структуры является сложность внедрения каких−либо измене
ний [Битэм
1997]. В
связи с этим порой причиной переработки становится необходимость выполнять
какую−либо дополнительную механическую работу, которую можно было бы выполнить гораздо бы
стрее, если бы в компании наличествовала определённая технология для автоматизации процесса.
Таким образом, тип организационной структуры может не только способствовать появлению необхо
димости перерабатывать, но и формировать некоторое отношение сотрудников к этим переработкам.
То, что формально считается переработкой, сотрудники постфордистских организаций могут считать
нормой, а те, кто занимается выполнением в основном типовых задач, будут воспринимать как вынуж
денную меру для сохранения своей должностной позиции или как особую тактику действий, нацелен
ную на получение долгосрочных выгод.
Основные выводы и перспективы дальнейших исследований
Представления работников о том, сколько работать «нормально», и о том, что такое переработка, вы
ражаются не только в категории часов. Помимо формальной переработки, которая представляет собой
работу сверх предусмотренного трудовым договором времени, существует и неформальная. В
субъек
тивном восприятии офисных работников она определяется как ощутимое и нежелательное нарушение
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
привычного образа жизни, баланса между рабочим и личным временем, а также психологическая и
физическая усталость, которая приводит к потере «вкуса к жизни».
Переработка является результатом целого ряда причин, которые можно обобщить в нескольких бло
ках. Итак, мотивы переработок бывают следующими: (1)
экономические (обеспечение карьерного
роста или стабильности); (2)
социальные (например, следование нормам корпоративной культуры);
психологические (избегание домашних проблем); (4)
институциональные условия (особенности
организационной структуры).
Стоит отметить, что в выборку нашего исследования попали только информанты, проживающие и
работающие в Москве, а значит, у нас не было возможности описать специфические смыслы, которые
вкладываются в понятие «переработка» и её практики жителями других регионов, других типов на
селённых пунктов. Тем не менее анализ литературы по теме продемонстрировал, что исследователь
ский вопрос актуален не только для Москвы, но и для других регионов и стран [Денисова
2004; Van
Bastelaer, Vaguer
Кроме того, хотя мы и пытались опросить информантов из всех теоретических категорий, в нашу вы
борку не попали люди пожилого возраста, имевшие опыт наёмной работы в советский период, и трудя
щиеся в постфордистских организациях. Следовательно, не удалось пронаблюдать то, как разрешается
конфликт (и возникает ли он) при переходе из одного типа организации в другой.
Некоторые эмпирические результаты исследования могут послужить основой для дальнейшей рабо
ты. Так, в ходе сбора эмпирических данных нами был недостаточно полно учтён сюжет, который,
по нашему мнению, представляет исследовательскую ценность, а именно нормативные предписания,
касающиеся того, для каких категорий индивидов переработка является практикой одобряемой, а для
каких считается неадекватной. В
одном из интервью было обозначено, что для людей старше 40
перерабатывать «
некрасиво
», в то время как для молодых работников это является нормой, объясня
ется их «природой» (Олег, 25
лет, генеральный директор малого бизнеса, не женат (есть девушка), де
тей нет). На наш взгляд, интернализированные представления о допустимых и недопустимых рабочих
практиках для индивидов разных возраста, пола и семейного положения
— это то, что было упущено
в проведённом качественном анализе. Сбор и анализ эмпирических данных, фокусирующийся на этой
проблеме, сделал бы понимание социального феномена переработок более полным.
Зафиксированные различия в смыслах, вкладываемых в переработку женщинами и мужчинами, ожи
дают своего подтверждения в рамках исследовательских дизайнов, которые позволяют обеспечить ре
презентативность эмпирического объекта. Количественный опрос поможет понять следующее:
действительно ли ролевой конфликт является специфическим для работающей женщины или
же ему подвержены также мужчины?
какова доля офисных работников, сталкивающихся с проблемой выбора между семьёй и рабо
той, и какие факторы влияют на наличие или отсутствие подобной дилеммы?
Ещё одна любопытная гипотеза, сформировавшаяся в ходе анализа интервью и нуждающаяся в коли
чественном подтверждении или опровержении,
— это возможная связь типа задач, которые выполняет
работник, и типа организационной структуры, в которой он трудится, а также представлений о норме
и переработке. Действительно, различающийся характер деятельности предполагает разные способы
оценки качества работы и практики организации рабочего времени, которые, в свою очередь, могут
быть взаимозависимыми с тем, как индивид определяет норму.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.ru
Приложение
Таблица
Характеристики опрошенных информантов
Информант
Пол
(полных лет)
Должность
Должностной статус (наличие
или отсутствие подчинённых)
Семейное положе
ние, наличие детей
Нет подчинённых
Не замужем (живёт с
молодым человеком),
Антон
Менеджер курирования
культурных учреждений
Нет подчинённых
Не женат (есть девуш
ка), детей нет
Артур
Менеджер по маркетингу
Нет подчинённых
Женат, несовершенно
Валентина
Ведущий специалист
Нет подчинённых
Вдова, двое совершен
нолетних детей
Виктор
Нет подчинённых
Не женат, детей нет
Начальник отдела информации,
библиографии и обслуживания
Есть подчинённые
Не женат, детей нет
Евгения
Занимается организацией марке
тинговых исследований
Есть подчинённые
Не замужем, детей нет
Креативный директор
Есть подчинённые
Разведена, несовер
шеннолетний ребёнок
Специалист в департаменте
продаж
Нет подчинённых
Не женат, детей нет
Главный специалист службы
технического обеспечения
Нет подчинённых
Замужем, двое детей
(совершеннолетний и
несовершеннолетний)
Ксения
Ведущий специалист
по поддержке продаж
Нет подчинённых
Не замужем, детей нет
Специалист
по бренд−менеджменту
Нет подчинённых
Не замужем, детей нет
Заместитель генерального
директора
Есть подчинённые
Разведена, совершен
нолетний ребенок
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.ru
Информант
Пол
(полных лет)
Должность
Должностной статус (наличие
или отсутствие подчинённых)
Семейное положе
ние, наличие детей
Предприниматель, ранее
циалист по маркетингу
Есть подчинённые
Замужем, детей нет
Наталья
Помощник директора
Есть подчинённые
Замужем, совершен
нолетний ребёнок
Никита
Стажёр (консалтинг в
сфере логи
Нет подчинённых
Не женат (живёт с
девушкой), детей нет
114
Оксана
Руководитель проекта по внедре
нию информационных систем в
сферу образования
Есть подчинённые
Не замужем, детей нет
Генеральный директор малого
бизнеса
Есть подчинённые
Не женат (есть девуш
ка), детей нет
Специалист по сельхозпереписи
Нет подчинённых
Замужем, совершен
нолетний ребёнок
Светлана
Менеджер в сфере недвижимости
Нет подчинённых
Замужем, несовер
шеннолетний ребёнок
Тимур
Заместитель начальника отдела
Есть подчинённые
Женат, несовершенно
Юлия
Заведующая общежитием
Есть подчинённые
Замужем, несовер
шеннолетний ребёнок
Таблица
П.1. Окончание
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Литература
В., Ромашов
В., Сорокина
Е. 1999.
Экономика и социология труда. Учебник для вузов.
Е., Лекторская
В. 1983. Ролевой конфликт работающей женщины.
Вопросы психологии
Битэм
Д. 1997. Бюрократия.
Социологический журнал
Вознесенская
А. 1958.
Экономические воззрения великих социалистов−утопистов Запада
. М.: Соц−
Гусов
Н. (ред.) 2008.
Право человека на жизнь и гарантии его реализации в сфере труда и социаль
ного обеспечения.
Материалы Международной научно−практической конференции. М.: Проспект.
Грановеттер
М. 2002. Экономическое действие и социальная структура: проблема укоренённости.
Экономическая социология
. 3
(3): 44–58. URL:
(дата обращения:
Денисова
С. 2004. Трудовые перегрузки как тенденция в рабочем процессе.
Социологические ис
следования
Егоршин
Мотивация трудовой деятельности
П. 2011.
Работа и личность. Трудоголизм, перфекционизм, лень
Кузьминов
Я., Радаев
В., Яковлев
А., Ясин
Е. 2005. Институты: от заимствования к выращиванию.
просы экономики
Куприянова
В. 1993. Трудовая мотивация.
Экономические и социальные перемены: мониторинг об
щественного мнения
Ловаков
В. 2012. Трудоголизм: понятие, методики измерения, предикторы и последствия.
ционная психология
С. 1998. Российские трудовые ценности: Идеология и массовое сознание.
Мир России
. 4:
113–144.
Маркс
К. 1960.
Инструкция делегатам Временного Центрального совета по отдельным вопросам.
Маркс
К., Энгельс
Ф. Соч.: В
т. Изд.
2−е. Т.
16. М.: Политиздат; 194–203.
Новый англо−русский толковый словарь по менеджменту и экономике труда. URL:
http://slovar−vocab.
(дата об
Одинцова
Институциональная экономика
. М.: Изд. дом ВШЭ.
Поланьи
К. 2002. Экономика как институционально оформленный процесс.
Экономическая социоло
(дата обращения: 15.01.2017).
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Ромашов
Социология труда.
Учебное пособие. М.: Гардарика.
Соловьёва
В. 2013. Законодательное поощрение «трудоголизма» в России.
Вестник Нижегородско
го университета им. Н.
Лобачевского.
Старк
Д. 2001. Гетерархия: неоднозначность активов и организация разнообразия в постсоциалистиче
ских странах.
Экономическая социология
. 2
(2): 115–132. URL:
(дата
Стребков
О., Шевчук
В. 2009.
Фрилансеры в информационной экономике: как россияне осваивают
новые формы организации труда и занятости
(по результатам Первой всероссийской переписи фри
лансеров). Препринт
WP4/2009/03. Серия
WP4. Социология рынков. М.: Изд. дом ВШЭ. URL:
www.hse.ru/data/2010/05/05/1216427048/WP4_2009_03−%20%D0%B8%D
1%81%D0%BF%D1%80.
(дата обращения: 1.01.2017).
Структура занятых в экономике по фактической продолжительности рабочей недели
. Федеральная
служба государственной статистики. URL:
http://www.gks.ru/bgd/regl/b14_61/IssWWW.exe/Stg/4−02.
(дата обращения: 15.01.2017).
Тихонова
Социальная структура России: теории и реальность
Томин
В. 2014. Современные политические конфликты: постструктуралистский анализ. СПб.:
Трудовой кодекс Российской Федерации. 2016.
Консультант Плюс
. URL:
http://www.consultant.ru/
(дата обращения: 15.01.2017).
Шевчук
В. 2002. Постфордистские концепции как исследовательская программа.
Экономическая со
циология
(дата обращения: 15.01.2017).
Шкаратан
И. 2003. Русская культура труда и управления.
Общественные науки и современность
. 1:
A. 1984. Gift Exchange and Ef�ciency−Wage Theory: Four Views.
American Economic Review.
S. 2005. Working Time as an Investment? The
Effects of Unpaid Overtime on Wages, Promotions
and Layoffs.
SFB 649 Discussion Papers SFB649DP2005−032
, Sonderforschungsbereich 649. Berlin,
Germany: Humboldt University.
S. 2008. Overtime Work as a Signaling Device.
Scottish Journal of Political Economy.
55
(2): 167–
S., Aspelin
J. 1998. The Overtime Rebellion: Symptom of a Bigger Problem?
Academy of
F., Hart
A. 1999. Unpaid Work.
L., Freeman
B. 2001. The
Incentive for Working Hard. Explaining Hours Worked Differences in the
US and Germany.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
R., Taylor
P. 2004. Actual and Preferred Working Hours.
British Journal of Industrial Relations
L., Francesconi
M., Frank
J. 2003. A
Sticky Floors Model of Promotion, Pay and Gender.
European
Economic Review.
S., Park
Y. 2005. Emulation, Inequality, and Work Hours: Was Thorsten Veblen Right?
. 115
N. 2004. The
Big Five of Personality and Work Involvement.
Journal of Managerial Psychology
J., Davis
A., Flett
L. 2008. Workaholism Types, Perfectionism and Work Outcomes.
Journal of Industrial Relations and Human Resources
Deloitte Development LLC. 2016.
The New Organization: Different by Design. Global Human Capital Trends
. Deloitte University Press. URL:
https://www2.deloitte.com/content/dam/Deloitte/be/Documents/
(дата обращения 15.01.2017).
S. 1949.
Income, Savings and the Theory of Consumer Behavior
. Cambridge: Harvard
F. 1991. Time, Salary, and Incentive Payoffs in Labor Contracts.
Journal of Labor Economics
. 9
L. 2009. A
Brief History of Long Work Time and the Contemporary Sources of Overwork.
Journal of
L., Gebreselassie
T. 2007. Overemployment Mismatches: The
Preference for Fewer Work Hours.
H. 2004.
Economic Basis of Social Class
. London: Centre for Analysis of Social
S., Pfann
A. 1996. Adjustment Costs in Factor Demand.
Journal of Economic Literature
R. 1997.
The Time Bind. When Work Becomes Home and Home Becomes Work
. New York:
U. 2008. On the Determinants of Shift Work and Overtime Work: Evidence from German Establishment.
Y., Chu
C. 2009. Personality Traits and Personal and Organizational Inducements: Antecedents of
Workaholism.
G., Schaufeli
W.
B., Guglielmi
D. 2014. Are Workaholics Norn or Made? Relations of Workaholism
with Person Characteristics and Overwork Climate.
International Journal of Stress Management.
21
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
T.
W.
H., Sorensen
K., Feldman
D. 2007. Dimensions, Antecedents, and Consequences of Workaholism:
Journal of Organizational
. 28: 111–136.
Pannenberg
M. 2005. Long−Term Effects of Unpaid Overtime: Evidence for West Germany.
Scottish Journal
of Political Economy.
E. 2000. Workaholism: Bridging the Gap Between Workplace, Sociocultural, and Family
The Overworked American. The Unexpected Decline of Leisure
. New York: Basic Books.
L. 1989. Life Cycle Labor Supply with Human Capital Accumulation.
International Economic
Review.
R. 1998. Presenteeism, Power and Organisational Change: Long Hours as a Career Barrier and the
Impact on the Working Lives of Women Managers.
R., Harpaz
I. 2006. The Workaholism Phenomenon: A
Cross−National Perspective.
Career Development
. 11
O., Tanajewski
L. 2008. How and Why the Incomes of Others Can Shape the Supply of Overtime Work.
Van Bastelaer
A., Vaguer
C. 2004.
Working Times: Statistics in Focus: Population and Living Conditions
Eurostat, Luxembourg
Van Echtelt P. et al. 2007. The Puzzle of Unpaid Overtime: Can the Time−Greediness of Post−Fordist Work be
Explained? In: Van der Lippe
T., Peters
P. (eds).
Competing Claims in Work and Family Life.
Cheltenham:
Edward Elgar Publishing. P.
Van Echtelt
P. et al. 2009. Post−Fordist Work: A
Man’s World? Gender and Working Overtime in the Netherlands.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
The paper examines the phenomenon of of�ce workers’ over
work. Statistical data demonstrates that modern Russians tend
to work more than 40 hours a week, thereby exceeding the legal
time allowance that traces its roots back to a period when large−
scale manual labor was the norm. Increasing proportions of ter
tiary and quaternary sectors in the Russian economy suggests
that the “normal” 40−hour work week is a redundant constraint
and workers perceive the “norm” differently. According to the
existing literature, overwork can re�ect a worker’s personality
In the research article, an analysis of the motives of overwork
is provided. Also, evidence of the differences in perceptions
of what constitutes a “normal” work day and mental borders
It appears that employees perceive overwork not only as over
time work (the number of hours that they work in addition to
their contractual hours), it can also be understood as a work−life
imbalance, undesirable dramatic change in lifestyle due to the
demands of work, and a psychological and/or physical fatigue
The following motives were identi�ed: economic (working ad
ditional hours for career advancement, salary growth, or at least
job security in the future), social (adherence to corporate norms
and values), and psychological (escaping from family prob
lems). Special attention was paid to the analysis of institutional
working conditions (organizational characteristics) which can
overwork; overwork motives; overwork percep
tion; corporate culture; labor relations; labor sociology; of�ce
Authors express special gratitude to the research advisor Max
im Markin for help and useful comments at all stages of the
Kanter, Alexander
Klementev, Nadezda
Lyalina
Evidence from Moscow Of�ce Workers
— BA Student,
Department of Sociology, Faculty of Social
Sciences; Research Assistant, Laboratory
for Studies in Economic Sociology, National
Economics. Address: 20
Myasnitskaya str.,
Moscow, 101000, Russian Federation.
— BA Student, Department
of Sociology, Faculty of Social Sciences;
Research Assistant, International
Laboratory for Education Policy Analysis,
Myasnitskaya str., Moscow,
KLEMENTEV, Aleksander
— BA Student,
Department of Sociology, Faculty of Social
Sciences; Research Assistant, International
Laboratory for Education Policy Analysis,
Myasnitskaya str., Moscow,
LYALINA, Nadezda
— BA Student,
Department of Sociology, Faculty of Social
Sciences; Research Assistant, International
Laboratory for Education Policy Analysis,
Myasnitskaya str., Moscow,
DEBUT STUDIES
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
V.
V., Romashov
V., Sorokina
Ekonomika i sotsiologiya truda: uchebnik dlya vu
[Economics and Sociology of Labor: University Textbook], Moscow: UNITY (in Russian).
A. (1984) Gift Exchange and Ef�ciency−Wage Theory: Four Views.
American Economic Review
Y.
E., Lektorskaya
V. (1983) Rolevoy kon�ikt rabotayushchey zhenshchiny [The
Role Con�ict of
a Working Woman].
Voprosy psikhologii
S. (2005) Working Time as an Investment? The
Effects of Unpaid Overtime on Wages, Promotions and
Layoffs.
649 Discussion Papers SFB649DP2005−032
, Sonderforschungsbereich 649, Berlin, Ger
many: Humboldt University.
S. (2008) Overtime Work as a Signaling Service.
Scottish Journal of Political Economy
, vol.
55, no
S., Aspelin
J. (1998) The Overtime Rebellion: Symptom of a Bigger Problem?
Academy of Man
F., Hart
R. A. (1999) Unpaid Work.
L., Freeman
B. (2001) The
Incentive for Working Hard. Explaining Hours Worked Differences in the
US and Germany.
R., Taylor
P. (2004) Actual and Preferred Working Hours.
British Journal of Industrial Relations
L., Francesconi
M., Frank
J. (2003) A
Sticky Floors Model of Promotion, Pay and Gender.
European
S., Park
Y. (2005) Emulation, Inequality, and Work Hours: Was Thorsten Veblen Right?
115, no
N. (2004) The Big Five of Personality and Work Involvement.
Journal of Managerial Psychology
J., Davis
A., Flett
L. (2008) Workaholism Types, Perfectionism and Work Outcomes.
The Jour
nal of Industrial Relations and Human Resources
Deloitte Development LLC. 2016.
The New Organization: Different by Design. Global Human Capital Trends
. Deloitte University Press. Available at
https://www2.deloitte.com/content/dam/Deloitte/be/Docu
Y.
S. (2004) Trudovye peregruzki kak tendentsiya v rabochem protsesse [Labor Overload as a Trend
in the Working Process].
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
S. (1949)
Income, Savings and the Theory of Consumer Behavior,
Cambridge: Harvard Uni
P. (2006)
Motivatsiya trudovoy deyatel’nosti
[Motivation of Labour Activity], Moscow: Infra−M
F. (1991) Time, Salary, and Incentive Payoffs in Labor Contracts.
Journal of Labor Economics
L. (2009) A
Brief History of Long Work Time and the Contemporary Sources of Overwork.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
V. (2012) Trudogolizm: ponyatie, metodiki izmereniya, prediktory i posledstviya [Workahol
ism: Concept, Measurement Method, Predictors and Consequences].
Organizacionnaya psihologiya
, no
V.
S. (1998) Rossiyskie trudovye ysennosti: Ideologiya i massovoe soznanie [Russian Labour Values.
113–144 (in Russian).
K. (1960) Instruktsiya delegatam Vremennogo Tsentral’nogo Soveta po otdel’nym voprosam [Instruc
tions for the Delegates of the Provisional General Council: The
Different Questions]. Marx
K., Engels
F.
[Collection of Works]
vols, 2nd ed.
Vol.
16, Moscow: Politizdat, pp. 194–203 (in Rus
G., Schaufeli
W.
B., Guglielmi
D. (2014) Are Workaholics Born or Made? Relations of Workaholism
with Person Characteristics and Overwork Climate.
International Journal of Stress Management
, vol.
T.
W.
D. (2007) Dimensions, Antecedents, and Consequences of Workaholism:
Journal of Organizational Behavior
111–136.
Novyy anglo−russkyj tolkovyy slovar’ po menedzhmentu i ekonomike truda [New English−Russian Diction
ary of Management and Labour Economics. Institutional Economics]. Available at
http://slovar−vocab.
(accessed
I. (2007)
Institutsional’naya Ekonomika
[Institutional Economics], Moscow: HSE Publishimg
Pannenberg
M. (2005) Long−Term Effects of Unpaid Overtime: Evidence for West Germany.
Scottish Journal
K. (2002) Ekonomika kak institutsional’no oformlennyy process [The
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
3, no
2, pp.
62–73. Available
E. (2000) Workaholism: Bridging the Gap between Workplace, Sociocultural, and Family Re
V. (2001)
Sotsiologiya truda
[Sociology of Labour]. Uchebnoe posobie, Moscow: Gardarika (in
Overworked American. The
Unexpected Decline of Leisure
, New York: Basic Books.
L. (1989) Life Cycle Labor Supply with Human Capital Accumulation.
International Economic Re
(2002) Postfordistskie konseptsii kak issledovatel’skaya programma [Post−Fordist Concepts as a
Research Program].
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
3, no
2, pp.
61. Available at
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
I. (2003) Russkaya kul’tura truda i upravleniya [Russian Work and Management Culture].
shchestvennye nauki i sovremennost’
R. (1998) Presenteeism, Power and Organisational Change: Long Hours as a Career Barrier and
the Impact on the Working Lives of Women Managers.
British Journal of Management
, vol.
9, no
R., Harpaz
I. (2006) The Workaholism Phenomenon: A
Cross−National Perspective.
Career Development
11, no
V. (2013) Zakonodatel’noe pooshchrenie “trudogolizma” v Rossii [Legislative Encouragement
of “Workaholism” in Russia].
Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N.
, vol.
4, no
D. (2001) Geterarkhiya: neodnoznachnost’ aktivov i organizatsiya raznoobraziya v postsocialisticheskih
stranakh [Recombinant Property in East European Capitalism].
Journal of Economic Sociology
Ekono
micheskaya sotsiologiya, vol.
2, no
2, pp.
115–132. Available at:
(ac
O., Shevchuk
V. (2009)
Frilansery v informatsionnoy Ekonomike: kak rossiyane osvaivayut
novye formy organizatsii truda i zanyatosti (po rezul’tatam Pervoy vserossiyskoy perepisi frilanserov)
[Freelancers in the Information Economy: How Russians Adopt New Forms of Work Organization and
Employment (Evidence from the First All−Russian Freelancers’ Census)]. Working paper WP4/2009/03,
Struktura zanyatykh v ekonomike po fakticheskoy prodolzhitel’nosti rabochey nedeli
Structure of Em
ployment in the Economy for the Actual Duration of the Working Week]. Federal’naya sluzhba gosudarst
vennoy statistiki. Available at
http://www.gks.ru/bgd/regl/b14_61/IssWWW.exe/Stg/4−02.do
(accessed
O., Tanajewski
L. 2008. How and Why the Incomes of Others Can Shape the Supply of Overtime Work.
Tikhonova
E. (2014)
Sotsial’naya struktura Rossii: teorii i real’nost’
[Social Structure in Russia: Theory
Tomin
V. 2014.
Sovremennye politicheskie kon�ikty: poststrukturalistskiy analiz
. [Contemporary Political
Con�icts, Post−Structuralistic Analysis], Saint Petersburg: University of the Humanities and Social Sci
ences at Saint Petersburg (in Russian).
Trudovoy kodeks Rossiyskoy Federatsii [Compensation of Overtime Work] (2016)
Konsul’tantPlyus
. Avail
able at:
http://www.consultant.ru/document/cons_doc_law_34683
(accessed 15
January2017) (in Rus
Van Bastelaer
A., Vaguer
C. (2004)
Working Times: Statistics in Focus: Population and Living Conditions
Eurostat, Luxembourg
Van Echtelt
P., Glebbeek
A., Lewis
S., Lindenberg
S. (2009) Post−Fordist Work: A Man’s World? Gender and
Working Overtime in the Netherlands.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Van Echtelt
P., Glebbeek
A., Wielers
R., Lindenberg
S. (2007) The Puzzle of Unpaid Overtime: Can the Time−
Greediness of Post−Fordist Work be Explained?
Competing Claims in Work and Family Life
(eds. T.
Van
der Lippe, P.
Van Echtelt
P.
E., Glebbeek
C., Lindenberg
M. (2006) The
New Lumpiness of Work: Explaining the
Mismatch between Actual and Preferred Working Hours’.
Work, Employment and Society
, vol. 20, no 3,
Veblen
T. (1899)
The Theory of Leisure Class,
New York: Modern Library.
Voznesenskaya
V.
A. (1958)
Ekonomicheskie vozzreniya velikikh sotsialistov−utopistov Zapada
[Economic
Views of the Great Socialist−Utopianinsts], Moscow: Sotsekgiz (in Russian).
Beylina E., Kanter D., Klementev A., Lyalina N. (2017) Motivy i institutsional'nye usloviya pere
rabotok (na primere o�snykh sluzhashchikh goroda
Moskvy) [Motives and Institutional Conditions of Over
work: Evidence from Moscow Of�ce Workers].
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsi
.51–79. Available at:
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Данный обзор представляет характеристику и анализ исторических форм
потребительского кредитования. Теоретической базой обзора является
культурная и социальная история потребительского кредита
новое
междисциплинарное направление, предлагающее альтернативный под
ход к изучению и пониманию роли, которую кредит в разных странах и
в разные исторические периоды играет в жизни людей. В
рамках этого
подхода в центре внимания оказываются тесные связи между кредитом и
отношениями в сообществе, изменения повседневных практик, вызванные
распространением потребительского кредитования, и сдвиги в восприя
тии кредита, его принятии или отторжении. Особый акцент делается на
выявлении различий между формами кредитования в разных странах и в
разные исторические периоды. Культурная и социальная история кредита
представляется наиболее удачным подходом для рассмотрения форм по
требительского кредитования в их исторической изменчивости.
Очертив проблемное поле истории кредита, автор рассматривает инсти
туциональные условия формирования современных форм кредитования:
законодательство, более или менее строго регулировавшее долговые от
ношения, и уже существовавшие формы кредита, такие как ломбарды,
малые займы, рассрочка, семейные займы и кредиты по «открытой кни
ге». Затем анализируется развитие потребительского кредита в США,
где ключевыми процессами были легализация и легитимация малых займов,
распространение продаж в рассрочку и эволюция форм кредитного учёта,
и в Европе, где наибольший интерес представляют чековые системы креди
тования (особенно реализованная Provident Clothing and Supply Company в
Великобритании), не имевшие аналогов в Америке. Далее уделяется внима
ние критике кредита, возникающей на протяжении его развития. Основ
ными направлениями противостояния кредиту были критика с этических
позиций и критика кредита как проявления капитализма и американской
экспансии. В
заключении обосновывается значимость исследований по
истории кредита как для выстраивания экономических и социологических
аргументов в этой области, так и для понимания сложности и многогран
ности путей, приведших к формированию тех институтов, которые се
годня называются потребительским кредитованием.
Ключевые слова:
потребительский кредит; история кредита; культурная
история; социальная история; сообщество; кредитный учёт; финансовые
компании; чековые системы кредитования.
В рамках данного обзора словосочетания «культурная и социальная история потреби
тельского кредита», «культурная и социальная история кредита» и «история кредита»
используются как синонимы.
Г.
Новиков
Очерк истории потребительского кредита
НОВИКОВ Глеб
Евгеньевич
студент бакалаврской
программы
«Социология»
факультета социальных
наук, лаборант
Лаборатории экономико−
социологических
исследований
Национального
исследовательского
университета «Высшая
школа экономики».
Адрес: 101000,
Россия, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
[email protected]
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
1. Введение
Потребительское кредитование является предметом дискуссий не только в повседневной жизни, но и в
академическом сообществе. В
первой половине XX
века привилегия давать экспертную оценку креди
ту и его влиянию на жизнь людей принадлежала только экономистам; примерно с середины XX
века к
обсуждению подключились социологи. Экономисты рассматривали потребительский кредит как дан
ность, как закономерное развитие рыночных отношений и, главным образом, анализировали его по
зитивное влияние на экономический рост. В
противоположность им социологи видели в появлении и
распространении кредита причину самых разных тревожащих изменений в современности. Список
последствий развития кредитных отношений оказывается вполне катастрофичным: это и ослабление
социальной структуры, и стирание «когнитивной связи» между доходом и потреблением, и безудерж
ный рост потребления, и исчезновение этики, и увеличение эксплуатации, и рационализация повсед
невных практик [Marron
2009: 3–8]. Такие диаметрально противоположные интерпретации оказались
возможны отчасти из−за различных базовых теоретических позиций экономики и социологии, навя
зывающих определённую логику рассуждения, отчасти из−за того, что эмпирический материал был
сильно сконцентрирован как в пространстве, так и во времени.
С конца 1990−х гг. к исследованиям кредита обратились представители других дисциплин, стала оформ
ляться отдельная предметная область, которая заметно обогатилась эмпирическими данными как в
исторической, так и в кросскультурной перспективе, благодаря чему выяснилось, что и экономисты, и
социологи слишком упрощают ситуацию потребительского кредитования, а в некоторых аспектах про
сто заблуждаются. Пафос истории потребительского кредита заключается в следующем: точка зрения
на кредит как на сугубо экономический феномен, а на экономику как на принципиально отдельную
«сферу» жизни, функционирующую по своим законам, точно так же неверна, как отнесение кредитных
отношений к разрушительным проявлениям современности и противопоставление этих «экономиче
ских» отношений социальным связям и G
в целом.
Два основных разделяемых и поддерживаемых экономистами и социологами мифа о кредите, которые
стремится разрушить история кредита, это (1)
миф о кредите как о «великом демократизаторе», позво
ляющем каждому достичь желаемого, и (2)
миф об утраченной «экономической добродетели», отно
сящейся ко времени, когда люди жили по средствам и сдерживали свои желания. Что касается первого
мифа, то исполнение желаний оборачивается гораздо более мощным, чем до возникновения современ
ных форм кредита, развитием практик бюджетирования и экономии; в то же время сами желания не
являются спонтанно образующимися предпочтениями, а формируются сообществом. Заблуждением
оказывается и второй миф: люди никогда не жили по средствам, и долговые отношения обнаружива
ются во всех эпохах и культурах. Более того, современные формы кредитования никак нельзя назвать
антисоциальными; напротив, они никогда не закрепились бы, если бы не базировались на существую
щих отношениях внутри сообществ [Calder
История потребительского кредита
— достаточно молодое направление с ещё не определённой теоре
тической рамкой и неустоявшейся традицией рассуждения. Отсутствует и чёткая дисциплинарная при
надлежность: история потребительского кредита сочетает элементы истории предпринимательства,
экономической, культурной, социальной и политической истории и, кроме того, связана с масштабны
ми теоретическими дебатами о современности, глобализации и обществе потребления. Несмо
тря на
недостаточность фундаментальных исследований по истории кредита в отдельных странах и полное
Gemeinschaft (
нем
.) — традиционно непереводимый термин (наиболее близкие переводы на рус. яз. — «община», «со
общество»), введённый в социологию Ф. Тённисом для описания социальных отношений и образований, которые вос
принимаются их участниками как органическое единство. У Тённиса этому термину противостоит понятие
(общество), которым описываются отношения, воспринимаемые как мыслительная конструкция.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
отсутствие работ, предлагающих широкие обобщения этой истории, получено уже немало интересных
выводов. Социальная и культурная история кредита стремится ответить на вопросы о том, как в раз
личных исторических условиях сосуществовали кредитные и реципрокные отношения, в какой степе
ни долг и кредит были интегрирующими факторами, как менялось понимание людьми кредита и денег,
какова связь между кредитом и индивидуальной свободой [Logemann
2012; Meyer
2012: 223–229; Hsu,
Luckett, Vause
В данном обзоре рассматриваются основные исторические формы потребительского кредита, причи
ны и условия их возникновения, а также препятствия их распространению и легитимации. Сначала
даётся краткая характеристика институциональных условий формирования современных форм креди
тования (особенности законодательства в Европе и Америке и существовавшие в XIX
веке практики
одалживания). Далее подробно рассматривается развитие потребительского кредитования в США и в
странах Европы (главным образом в Великобритании, Франции и Германии)
. Наконец, анализируются
основные способы противодействия изменениям институтов и практик кредитования. В
заключении
обобщается проведённый анализ и делаются выводы. В
приложении приводится таблица форм кре
дитования, наиболее распространённых в тех или иных странах в те или иные исторические периоды.
2. Институциональные условия формирования потребительского кредита
Различные институты кредитования, которые начали формироваться с конца XIX
века и были в боль
шей или в меньшей степени похожи на современные, развивались либо на базе досовременных форм
кредита, либо в противовес им.
Законодательное
регулирование
Важно подчеркнуть, что контекст существования кредитных институтов во многом определялся за
конодательным регулированием. В
г. король Англии Генрих
VIII признал все займы (как пред
принимательские, так и потребительские) под процент выше 10% ростовщичеством и запретил.
Соответственно, на протяжении XVI–XVIII
веков такие рынки на территории Британской империи
существовали нелегально. Однако начиная с 1830−х
гг. чартистское движение в Англии смогло до
биться существенных послаблений в законе о ростовщичестве, а в 1854
г. он был полностью отменен.
результате малые займы стали полностью легальными в Англии, никак не регулировались законом
и развивались как свободный рынок. В
США закон, устанавливающий 6%−ную границу ростовщиче
ства, действовал вплоть до начала XX
века, и малые займы практически повсеместно считались неле
гальными [Neifeld
1999: 114].
Ещё одним важным отличием английского законодательства от американского было различное опреде
ление прав собственности. В
США товар, проданный в кредит, переходил в собственность покупателя,
тогда как в Великобритании продавец продолжал формально владеть товаром до тех пор, пока кредит
не будет выплачен полностью [Calder
1999: 165–166]. Этот принцип способствовал тому, что креди
торы в Великобритании чувствовали себя гораздо более свободно и могли пользоваться поддержкой
закона. Кроме того, такое законодательство отчасти объясняет популярность чековой (провидентской)
системы, распространившейся в Англии в начале XX
века. Действительно, покупка в кредит не това
ров, а чеков нивелировала риск изъятия и судебного преследования в случае неуплаты. Ситуация изме
Ограничение обзора этими несколькими странами продиктовано двумя соображениями. Во−первых, потребительский
кредит в своей современной форме раньше всего возник в США и там же быстрее всего распространился, а впослед
ствии экспансия продолжилась оттуда и в другие страны. Именно поэтому истории кредита в США уделяется особое
внимание в обзоре. Во−вторых, поскольку исследования в рамках социальной и культурной истории кредита ограничи
ваются пока небольшим числом стран и эпох, вполне логично, что обзор сосредоточивается именно на них.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
нилась только в 1938
г. с принятием Акта о рассрочке (Hire Purchase Act): был введён запрет продавцам
возвращать товары после того, как уплачена треть стоимости [Gelpi, Julien−Labruyère
Немаловажную роль играла степень законодательного регулирования кредитования, отличающаяся
для разных стран в разные периоды. Один из первых законов о потребительском кредитовании был
принят в Германии в 1894
г. Хотя закон в большей степени отражал опасения буржуазии и стремился
ограничить распространение кредита, кредитные институты продолжали развиваться, и закон отчасти
даже способствовал этому, сделав их положение более легитимным, что впоследствии произошло и в
Америке [Logemann
2011: 533].
Далее в обзоре внимание будет уделяться изменениям в законодательстве, которые оказали существен
ное влияние на практики кредитования. Если характеризовать ситуацию в самых общих чертах, то в
США потребительское кредитование регулируется очень сильно, но большинство законов были при
няты, когда кредитный рынок был уже весьма устойчив. Напротив, во Франции и Германии процессы
регулирования и формирования рынка происходили параллельно. В
Великобритании же, за некото
рыми исключениями
, законодательные изменения оказывали наименьшее воздействие на развитие
кредитного рынка.
Кредит
XIX веке
Колдер выделяет пять форм займа, распространённых в США в XIX
веке: ломбарды, малые зай
мы, розничные кредиты, займы у друзей и родственников, а также ипотечные кредиты [Calder
38]. Ломбарды были широко распространены на протяжении всего XIX
века; их популярность не сни
жалась вплоть до 1930−х
гг. Однако услуги большинства из них были ориентированы на беднейшие
слои населения. В
качестве залога принимались в основном одежда и предметы личного пользования.
гг. появились ломбарды, принимающие в качестве залога правовой титул имущества, а не
сами вещи [Marron
2009: 20]. Малые займы также пользовались большим спросом, однако, согласно
законам того времени, этот рынок был нелегальным. Малые займы давались под максимально высокий
процент, клиенты запугивались тем, что о взятом кредите станет известно родственникам, видимость
законности создавалась подписанием многочисленных соглашений и контрактов, а полулегальность
обеспечивалась разбиением процента на «законную» часть и множество нерегистрируемых доплат и
комиссий. За кредиторами прочно закрепилось прозвище «акулы−ростовщики» (
loan sharks
). К
концу
века бизнес малых займов стал одним из самых развитых сетевых предприятий в Америке, не
смотря на то что был фактически нелегальным: в 1900
г. сети Д.
Толмана и Дж.
Малхолланда включали
около 160
офисов по всей стране. Розничной торговлей в кредит в основном занимались иммигранты,
покупая у магазина или оптовика в кредит те товары, которые были востребованы в иммигрантской
среде. Далее, используя имеющуюся сеть, коммивояжеры продавали товары по завышенной цене. Бла
годаря знанию языка, культуры и оказываемому им доверию они успешно вовлекали этнические и на
циональные сообщества в американские практики потребления. Что касается займов у членов семьи и
друзей, то в этих отношениях существовал «этикет долга», определявший, у кого сколько можно одол
жить, и игравший, таким образом, важную роль в повседневной экономической деятельности. Если
люди среднего класса в личных займах использовали чёткие контракты и условия, то рабочие чаще
обращались с ними как с дарами [Calder
1999: 42–64, 115–119].
Кредитный рынок был частично ответственным за высокую инфляцию в Великобритании после Второй мировой вой−
ны, что привело к попыткам регулировать его. Так, в 1952–1958 гг. Министерство торговли Великобритании (Board of
Trade, с 1970 г. вошло в состав Министерства торговли и промышленности) меняло законодательство о финансовых
компаниях 22 раза. Однако после исследования специальной комиссии в 1974 г. был принят Акт о потребительских
кредитах, снова снявший практически все ограничения [Gelpi, Julien−Labruyère 2000: 131].
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
В Великобритании XIX
века кредитование было представлено главным образом ломбардами и малыми
займами, причём для распространения последних специально нанятые работники (
таль
маны, таллиманы, отметчики
— торговцы в кредит или в рассрочку; то же, что и
credit drapers
) об
ходили дома, продавая одежду и ткани и собирая еженедельные выплаты [Gelpi, Julien−Labruyère
126–127]. Как и в Америке, кредиторы предпочитали оказывать давление на неработающих женщин,
но, в отличие от ситуации в США, в Англии у них была возможность задействовать суды для пресле
дования неплательщиков, чем они активно пользовались [O’Connel
2012: 87]. В
Германии наибольшее
распространение имели «кредитные дома», продававшие в рассрочку самые разнообразные товары.
Характерно, что продажа в рассрочку в Америке была ориентирована в первую очередь на сельских
жителей и, по−видимому, менее распространена, чем в Германии, где она была достаточно популярна
именно в городской среде [Logemann
2011: 533]. Во Франции (как и в странах Южной Европы, на
пример, в Италии и Испании) в XIX
веке преобладали так называемые
(«горы благо
честия»)
— ломбарды, которые финансировались за счёт благотворительности и обслуживали бедных,
взимая низкий процент. Однако отмечается, что, поскольку эти ломбарды управлялись муниципально,
их деятельность ограничивалась множеством бюрократических процедур, и реально помочь бедным
они зачастую не могли. Институт малых займов во Франции также существовал и был подвержен
той же этической критике, что и американские акулы−ростовщики. Можно предположить, что зай
мы у родственников и друзей были одной из форм долга на территории всей Европы [Gelpi, Julien−
Важно подчеркнуть, что большинство этих форм кредитования существовали в городах, а в сельской
местности (а в Америке до 1830−х
гг.
— повсеместно) наибольшее распространение имели так назы
ваемые кредиты «по открытой книге» (
open-book credits
— неформальные договорённости продавца
с покупателем, согласно которым покупатель мог взять товар, а заплатить за него спустя некоторое
время; название связано с тем, что такие обязательства продавцы обычно фиксировали в специальных
3. Развитие современных форм кредитования
Развитие
кредита
В начале XX
века развитие потребительского кредита в США происходило по двум параллельным
направлениям: (1)
малые займы (
small loans
) начали контролироваться законодательством и перешли
на легальную основу; (2)
ещё с конца XIX
века устойчиво распространялись продажи в рассрочку
installment credit
Нелегальный рынок малых займов был впервые рассмотрен как общественная проблема Фондом Рас
села Сейджа. Исследования, проведённые студентом Колумбийского университета Артуром Хэмом,
послужили основой для кампании за легализацию малых займов (1909–1917
гг.). Основные направ
ления кампании Хэма
— публичная активность, поддержка благотворительных фондов и изменение
законодательства. На первом этапе отделением Фонда Рассела Сейджа по кредитам помощи (Division
of Remedial Loans), директором которого стал Хэм, были предприняты следующие действия: (1)
судеб
ные процессы против ряда кредиторов, нарушавших законодательство, и отзыв лицензий у некоторых
из них; (2)
сотрудничество с Нью−Йоркским обществом правовой помощи (защита и правовая помощь
для жертв ростовщиков, организация пробных слушаний дел); (3)
убеждение работодателей не приме
нять санкции в отношении работников, попавших в долговую зависимость; (4)
убеждение некоторых
арендодателей не сдавать помещения ростовщикам; (5)
лоббирование запрета для нелегальных креди
торов размещать рекламу своих услуг в ежедневных газетах; (6)
назначение специального прокурора
по случаям ростовщичества [Calder
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Действия Хэма привели к значительным успехам. Проблема на самом деле была выведена в публичное
пространство. К
концу июня 1913
г. в 24
штатах были представлены 60
законопроектов, касающихся
отмены закона о ростовщичестве. Сами кредиторы при этом разделились на две категории: одни пы
тались блокировать введение законов и в течение нескольких лет добивались в этом успеха, тогда как
другие приняли сторону Хэма и присоединились к кампании, попутно борясь за принятие более вы
годного для себя законодательства.
Окончательный проект законодательства был разработан Хэмом совместно с представителями кре
дитных обществ помощи (
Л. Колдер выделяет три формы предоставления кредита в рассрочку [Calder 1999: 175–185]: (1) рассрочка высокого
класса — на рынке действуют несколько крупных фирм; продаются таким образом в основном мебель, швейные ма
шины и книги; большинством клиентов были наёмные рабочие и работающие по подряду; невыплаты редки, условия
умеренные; (2) рассрочка низкого класса — на рынке действуют много мелких фирм; продаются самые разнообразные
товары; выплаты — по нескольку долларов в неделю, цены завышены в 3–4 раза; клиенты в таком случае рекрутиру
ются коммивояжерами: локальными (связанными с определённой социальной группой), «толкателями» (связанными с
конкретными магазинами) и независимыми (занимающимися самостоятельной перепродажей); (3) недобросовестная
рассрочка, производящаяся с помощью разнообразных уловок (в самом договоре или при подписании), когда кредит
оформляется на очень плохих условиях и с очень завышенной ценой на товар.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
В 1928–1930
гг. в кредит продавалось 9,2% розничных товаров (ещё 32,2%
— в открытый кредит),
60–75% автомобилей, 80–90% мебели, 75% стиральных машин, 65% пылесосов, 18–25% ювелирной
продукции, 75% радиоприёмников, 80% граммофонов. Рассматривая социальную базу потребитель
ского кредита в 1920–1930
гг., Л.
Колдер ссылается на исследование У.
Пламмера, которое показало,
что кредит распространён более всего среди семей с низкими доходами, но наибольший вклад в об
щую задолженность вносят представители среднего класса [Calder
В первые десятилетия XX
века изменяются не только легальное положение кредита и образ жизни
должников, но и практики, связанные с кредитным учётом (фиксация данных о заёмщике и о размерах
и условиях кредита). В
веке основой предоставления кредита были личное знание потенциально
го заёмщика, его «репутация» и статус в локальном сообществе. В
гг., с распространением
массового кредита, эти практики начали меняться. Можно выделить две стадии этого сдвига. На пер
вой кредиторы пытаются формализовать знание о должниках так, чтобы оно стало идентичным лич
ному знанию и при этом могло воспроизводиться на массовой основе (появляются кредитные бюро,
собирающие и агрегирующие информацию обо всех заёмщиках и предоставляющие её кредиторам).
На второй стадии изменений происходит полная рационализация учёта (вводятся идентификационные
платёжные карты и отдельные записи вместо долговых книг) [Jeacle, Walsh
Во время Великой депрессии кредитные предприятия пострадали значительно меньше, чем другие от
расли. Закрылись всего 39
финансовых компаний, и клиенты менее половины всех компаний понесли
убытки.
В 1930−е
гг. началось распространение банковского кредита. В
г. Национальный городской банк
Нью−Йорка открыл первое отделение персональных займов, обслуживающее наёмных рабочих и клер
ков. К
г. этому примеру последовали 1222
банка. Новый курс президента Ф.
Рузвельта вызвал мас
штабные изменения в законодательстве, новые нормативные акты ограничивали возможности банков
к расширению, предпринимательской деятельности, уменьшали процент и увеличивали сроки выплат.
Продажи в кредит росли вместе с повышением степени защиты потребителя [Marron
Послевоенное время ознаменовалось кейнсианской политикой стимулирования спроса, а также пере
селением людей в пригороды. Всё это вызвало новую волну потребления. Стремясь получить наиболь
шую выгоду, универмаги строили филиалы в пригородах, рассчитывая занять доминирующие позиции
на этих локальных рынках; для увеличения продаж использовалось брендирование и мгновенные кре
диты (они существовали в форме счётов в магазине: хотя кредитные карты начали появляться, массовое
распространение они получили лишь в конце 1960−х
гг.). В
начале 1960−х
гг. счета, которые раньше
были закрытыми (чтобы совершать новые покупки, нужно выплатить кредит), стали открытыми, или
«условными» (нет предельной суммы долга, процент зависит от невыплаченной суммы) [Hyman
2011:
148–156]. Важно отметить существование расовой дискриминации в области кредита: афроамериканцы
с низкими доходами не могли получить кредит, а процент для них назначался выше, чем для белых.
Параллельно развивались практики «бюджетирования», семьи начинали вести строгий бюджет, рас
считывая, какая часть дохода уходит на оплату каких кредитов и что остаётся. Зачастую месячная
оборотная касса получалась совсем небольшой: так, от 574
дол. после выплат по всем кредитам могло
остаться около 150
дол. на еду, хозяйство и прочие расходы [Calder
Особенности
форм
кредитования
странах
Система покупок в рассрочку оказалась самой успешной с точки зрения распространения по миру.
Покупки в рассрочку стали основной формой кредитования, заимствованной Европой из Америки,
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
и компания «Зингер» сыграла в этом не последнюю роль, расширив свой рынок сбыта на множество
стран мира. В
гг. в Великобритании покупки в рассрочку составили половину продаж в кредит
2012: 87]. Принцип финансовых компаний, обеспечивающих как дилеров, так и покупате
лей, был заимствован из Америки и использован на рынках автомобилей и других товаров длительного
пользования [Gelpi, Julien−Labruyère
2000: 130]. Особенно увеличились продажи после рассылок по
почте, причём в Великобритании эта стратегия сработала даже успешнее, чем в США, где каталоги,
предлагаемые фирмами национального масштаба, конкурировали с локальными кредиторами.
Везде, где закрепились покупки в рассрочку, они оказали влияние на повышение уровня жизни рабо
чего класса и стирание границы между ним и средним классом.
В первой половине XX
века влияние Америки на европейские институты кредита ограничивалось
распространением покупок в рассрочку. Для Европы этого времени была характерна специфическая
система кредитования; во Франции она получила название подписной системы, или системы Дюфаэля,
в Германии
— кёнигсбергской системы, в Великобритании
— провидентской. Формальный принцип
был во всех трёх случаях одним и тем же: компания продаёт покупателям в кредит чеки или купоны,
которые они затем могут обменять в магазинах на товары. Таким образом, магазины, участвующие в
соглашении, могли увеличить выручку, но не несли при этом риск невыплаты и не становились объ
ектами морального осуждения.
Систему кредитования, которая получила распространение в Великобритании, называют провидент
ской по имени компании
Provident Clothing and Supply Company
. Компания была основана в 1880
г.; к
гг. с ней сотрудничали самые разнообразные магазины, и на провидентские чеки можно было ку
пить почти всё
— «от фотографий до люлек и от барометров до искусственных зубов» [O’Connel
90]. За чеки люди платили 23,3% годовых в течение примерно 20–24
недель. Распространение системы
было во многом обусловлено отсутствием у рабочего класса альтернативных источников кредитова
ния, требовавших устойчивого финансового положения заёмщиков. Использование чеков не только
позволяло рабочим покупать в кредит, но и снимало проблему собственности, связанную с тем, что
по законам того времени вещь, приобретённая в кредит, принадлежала продавцу вплоть до оконча
ния выплат и в случае задержек он имел право её изъять. Многие владельцы магазинов противились
необеспеченному увеличению спроса, однако всё равно были вынуждены сотрудничать с
Provident
Финансовая и моральная несостоятельность покупателей, использовавших чеки, побуждала многих
продавцов вводить дополнительные правила: например, покупателям за чеки предписывалось при
ходить в магазины по будням, чтобы не вредить престижу магазина; часто с них требовалась доплата
сверх чека, хотя первоначальные соглашения этого не предусматривали.
Существенной чертой
Provident
было использование уже существующих в сообществах локальных
сетей. Компания нанимала армию сотрудников
— выходцев из рабочего класса на неполный день и
ставила перед ними цель найти подходящих клиентов, продать им чеки и в дальнейшем следить за вы
платами. Поскольку работники и покупатели принадлежали к одному слою и часто были знакомы друг
с другом, вероятность невыплаты кредита снижалась радикально. Люди в гораздо меньшей степени
стремились уклониться от уплаты процентов, так как дорожили своим статусом и уважением в сооб
ществе. Таким образом, с логикой выплаты кредита смешивалась логика реципрокного дарообмена.
Разумеется, чеки не использовались как полная альтернатива деньгам. К
ним прибегали в период ло
кальных кризисов в семье, при необходимости купить одежду, а также перед Рождеством. Кроме того,
наиболее благополучные покупатели использовали «цепочечные чеки» (
relay checks
): несколько чеков
гарантировали один другой, и человек мог позволить себе крупную покупку. В
гг. развился об
ширный вторичный рынок чеков, их скупали и перепродавали по более высоким ценам [O’Connel
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
В 1960−х
гг., когда популярность завоевали почтовые отправления, провидентская система смогла
успешно к ней адаптироваться, и теперь около 900
тыс. работников должны были звонить своим дру
зьям и знакомым и представлять им каталоги, предлагающие купить товары в кредит. В
г.
Provident
из частной компании стала публичной, и в её политике произошли новые изменения: начали выпускать
ваучеры на б
льшую сумму, чем чеки (100–200
фунтов), и под меньший годовой процент, что помога
ло обходить закон, не контролировавший покупки в рассрочку. В
г. был основан Народный банк,
предоставлявший потребительские кредиты [O’Connel
Во Франции наибольшие распространение и успех получила подписная система компании Жоржа Дю
фаэля
. Она так же основывалась на продаже в кредит купонов, которые затем можно было обменять на
товары в определённых магазинах. Для продажи купонов компания, как и
Provident
, нанимала работ
ников, каждый из которых отвечал за две парижские улицы. Однако важным отличием этой системы
от провидентской и кёнигсбергской стала ориентация не на рабочий класс, а на более обеспеченные
слои населения; рабочие во Франции продолжали использовать малые займы. К
началу XX
века у
Les
Grands Magasins Dufayel
было уже около 3,5
млн клиентов. Как и в Америке, свою роль сыграл фактор
социальной интеграции: большую долю клиентов составляли люди, переселившиеся в Париж из про
винции и нуждающиеся в обустройстве жилья [Gelpi, Julien−Labruyère 2000: 136]. Однако после смерти
Дюфаэля в 1916 г. универмаг стал приходить в упадок и закрылся в 1930 г.
В Германии аналогом подписной и провидентской стала кёнигсбергская система. Впервые она была
представлена банком
Kundenkredit GmbH
, основанным в 1926
г. Кёнигсбергская система была распро
странена в небольших городах, а её клиентами были главным образом представители рабочего класса
2011: 536].
Все упомянутые компании были ориентированы на покупателей, проявляли к ним дружелюбие и со
чувствие. Это выражалось в том, что выплаты могли быть отложены без особых последствий, если
человек, например, потерял работу.
С 1920−х
гг. в Европе начали распространяться финансовые компании, обеспечивающие в первую оче
редь покупку автомобилей. Компании
SOVAC
(Citroёn, 1919
г.),
(Renault, 1924
г.) и
(Peugeot,
г.) были основаны во Франции [Gelpi, Julien−Labruyère 2000: 137–138]. В
Германии открылись
филиалы
General Motors
(GM) и
Ford Motor Company
(Ford), и распространение американских автомо
билей вызвало очередную волну критики кредита. Финансовые компании были представлены двумя
типами: одни давали кредиты непосредственно покупателям, выступая посредниками между ними и
продавцами («берлинская система»), другие кредитовали продавцов, которые, в свою очередь, само
стоятельно предоставляли покупателям кредиты и собирали выплаты (
list business
, «списочный биз
нес»). Впоследствии финансовые компании перестали ограничиваться рынком автомобилей и стали
кредитовать агентов на рынках товаров длительного пользования [Logemann
2011: 536].
Демографический бум, полная занятость и рост благосостояния в первые два десятилетия после Вто
рой мировой войны привели к увеличению спроса на товары, и тогда покупки в рассрочку достигли
второго расцвета. Тогда же коммерческие банки начали предоставлять потребительские кредиты [Gelpi,
2000: 138]. Кроме того, стало активно развиваться законодательство по кредитам, ко
торое приводит к сильно регулируемому рынку во Франции и после нескольких экспериментов
Ж. Дюфаэль стал новым владельцем парижского универмага, ранее принадлежавшего Жаку Франсуа Креспену, кото
рый ещё в 1860−х гг. ввёл подписную систему для продажи в кредит предметов мебели. Однако именно с деятельностью
Ж. Дюфаэля, переименовавшего универмаг в
Les Grands Magasins Dufayel
, связаны как резкий рост популярности ма
газина, так и широкое распространение подписной системы, в том числе с помощью сотрудников, ходивших по домам
и рекламировавших покупку в рассрочку.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
весьма свободному в Великобритании. Как в ФРГ, так и в ГДР экономическая политика относилась к
кредиту скептически. Если в ГДР до 1956
г. институты кредита были ликвидированы по идеологиче
ским основаниям (впоследствии были созданы кредитные кооперативы), то политика ФРГ с большей
охотой поощряла сбережения, в связи с чем рынок кредитов в Западной Германии рос медленнее, чем,
например, в США и Великобритании.
4. Противостояние развитию потребительского кредита
Критика потребительского кредита принимала в разных странах похожие формы. И
в Америке, и в
странах Европы апеллировали главным образом к тому, что кредит и долг противоречат определён
ным этическим принципам. Кроме того, в европейских странах кредит часто рассматривался как часть
американской экспансии, а его осуждение связывалось с отстаиванием независимости национальной
экономики. После Второй мировой войны к этим направлениям критики добавилось выявление дегу
манизирующих эффектов общества потребления и капитализма в целом.
Основными средствами борьбы были публикации в газетах и журналах, призванные разоблачить амо
ральную природу кредита, книги, наставляющие в финансовых или более общих вопросах, лоббирова
ние или блокирование законов, а иногда даже акции протеста [O’Connel
2012: 91]. Среди групп, кото
рые были настроены против изменения сложившихся форм кредитования, следует назвать кредиторов,
предоставляющих малые займы (особенно акулы−ростовщики), владельцев магазинов и продавцов, а
также консервативно или, наоборот, критически настроенных интеллектуалов.
Викторианская
Критика кредита и долга с позиции этики, которую Л.
Колдер называет викторианской, приобретает
большую популярность как в Америке, так и в Европе. Поскольку критика кредита с позиций этики
является логичным продолжением критики ростовщичества, её распространение на малые займы и
покупки в рассрочку совпадает по времени с возникновением этих институтов, то есть она появляется
примерно в середине XIX
века. Основная идея состоит в том, что желание жить не по средствам проис
ходит из необдуманности решений и неспособности к самоконтролю, то есть в целом от человеческой
слабости [Logemann
2011: 538].
Более обстоятельно, чем в публицистических статьях, эти доводы представлены в сочинениях Б.
клина и К.
. Исходный постулат: благо есть то, что возвышает характер. Под характером пони
мается совокупность добродетелей, определяющих то, как конструируется и представляется идентич
ность. Поскольку характер проявляется через успехи и неудачи в достижении экономических целей,
добродетели должны обеспечивать человеку доверие (без которого невозможны ни заключение сделок,
ни кредит) и грамотное распоряжение деньгами. Правильное распоряжение деньгами
— это их вложе
ние. Викторианская этика заимствует из классической экономической теории различение потребления
на производственное и непроизводственное. Соответственно кредит, который берётся для вложения в
производство или на покупку того, что растёт в цене (недвижимость и некоторые товары длительного
Можно увидеть анахронизм в том, что принципы викторианской этики возводятся к работам мыслителей, живших в
XVII–XVIII веках. С одной стороны, это затруднение разрешается тем, что если речь идёт именно об этике в отношении
кредита, то она не могла появиться раньше самого кредита, следовательно, по периоду наибольшего влияния (вторая
половина XIX века) её можно назвать викторианской, хотя базовые принципы имеют более глубокие корни. С другой
стороны, можно предположить, что для Л. Колдера метафорическое значение слова «викторианский» важнее генеало
гического: употреблением этого термина он стремится подчеркнуть строгость, центральную позицию нравственности
и морали, страх перед осуждением со стороны общества, характерные для той эпохи. К этому примыкает то соображе
ние, что изложение рассматриваемых этических принципов можно найти в еще более ранних источниках, в том числе
у мыслителей Возрождения (например, у Л. Б. Альберти).
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
пользования), одобряем, морален и расценивается как движущая сила экономики, а долг, который бе
рётся для личного потребления, осуждается и считается аморальным.
На протяжении XIX
века и в начале XX
века долг критикуется писателями и проповедниками, при
держивающимися идеалов викторианской этики, с позиций как рациональности (выплаты увеличи
вают цену товара), так и морали (долг подталкивает к мошенничеству и сам по себе происходит из
желания повысить свой статус в сообществе). Кроме того, одалживание денег говорит о неумении ими
распоряжаться и неспособности контролировать свои желания, результатом чего становится внешний
контроль над поведением человека со стороны кредитора [Calder
Такая этика была выгодна как обладающим властью, так и подвластным. Первые получили возмож
ность контролировать и стимулировать рабочую силу, вторые
— надежду на экономическое благосо
стояние, а также лучшее объяснение природы денег и кредита [Calder
Однако в начале XX
века викторианская этика постепенно начала уступать место представлениям о
кредите как о социальном благе. Этому способствовали противоречия в традиционном взгляде на кре
дит и изменения в самой жизни. Во−первых, в рамках викторианской этики существовала проблема
различения производственного и непроизводственного кредита, особенно обострившаяся в связи с рас
пространением товаров быстрого пользования. Во−вторых, сдерживание удовлетворения желаний, на
котором настаивала традиционная этика, закономерно приводило к постоянному внутреннему стрем
лению осуществить их. К
этим проблемам добавилась инфляция 1897–1914
гг., которая дезориентиро
вала тех, кто считал, что единственно верный путь к богатству
— сбережения. В
то же время кампания
по легализации малых займов, ориентирующаяся на публичность, многое сделала для формирования
нового представления о кредите [Calder
Новая модель обоснования кредита и долга создавалась с опорой на представления викторианской
этики, но ассоциации с несчастьями и недомыслием были заменены на более приятные и одобряемые.
Кредиторы активно апеллировали к идеям братства, пытались показать, что все, от капиталиста до
рабочего, одинаково нуждаются в кредите. Одним из важных приёмов, используемых кредиторами в
своей риторике, были «истории успеха», общая схема которых была примерно такой: человек живёт в
тяжёлых индустриальных условиях, его судьба складывается тяжело и несчастливо, но он избавляется
от проблем с помощью кредита и достигает успеха, при этом впоследствии часто становится предпри
нимателем. Свою роль кредиторы видели также в повышении финансовой грамотности потребителей
и, создавая свой новый образ, были готовы не только давать деньги, но и консультировать и просвещать
людей. Таким образом, кредиторы начали позиционировать себя как важный элемент производства,
позволяющий работникам стать производителями [Calder
Весь этот комплекс причин привёл к тому, что к 1930−м
гг. в США кредит практически перестал осуж
даться и, наоборот, сочетался с образами среднего класса и американской мечты. В
Европе этот про
цесс шёл с некоторым отставанием, и добиться общественного признания кредита удалось лишь после
Второй мировой войны.
капитализма
Со второй половины 1940−х
гг., когда коммерческие банки и финансовые компании начинают задавать
новые стандарты потребления и формировать образ среднего класса, ряд интеллектуалов выступили с
критикой, направленной на этот раз не против людей, берущих в долг, а против самой системы потре
бительского кредитования. Во Франции это направление ярче всего выразил Ж.
Бодрийяр. Он описал
кредит как налог на бедность, делающий должников безвластными из−за страха потерять работу и
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
стать некредитоспособными [Gelpi, Julien−Labruyère
2000: 139]. В
Америке были весьма популярны
идеи, связывавшие рост покупок в кредит и обеспечение определённого уровня потребления с конфор
мизмом, «ложными» потребностями, отчуждением и потерей индивидуальной свободы. В
этом духе
высказывались среди прочих Э.
Фромм и Г.
Маркузе (см. подробнее: [Marron 2009: 74]).
американизма
В Европе на критику кредита как такового накладывались ассоциации этого института с США. По
требительское кредитование рассматривалось как заимствованная форма, внутренне чуждая француз
ской, английской или немецкой жизни. С
одной стороны, критике подвергались расширение конкрет
ных американских компаний (например,
Ford
или
), открытие ими филиалов в странах Европы,
подавляющее национальные экономики. С
другой стороны, потребительский кредит в целом виделся
частью американской культуры, американского образа жизни. Конкурентная борьба фирм, массовое
потребление и американская мечта среднего класса воспринимались значительной долей населения не
как желательное состояние общества, а как навязываемые извне идеалы [Gelpi, Julien−Labruyère
2011: 537; O’Connel
5. Заключение
Культурная и социальная история потребительского кредитования не может предложить простых схем
для понимания роли кредита в жизни людей и сообществ. Однако, с успехом избегая односторон
них оценок, она в то же время не сводится к реконструкциям статистических показателей и спискам
социальных групп и товаров, связанных с ростом кредита. История кредита предлагает перспекти
ву, связывающую, с одной стороны, кредитные и долговые отношения с социальными общностями
и культурным контекстом, а с другой
— современные формы кредитования с предшествующими им
институтами. При таком рассмотрении само словосочетание «современные формы кредитования»
кажется уместным только в аналитическом смысле. Во всяком случае, рассмотренное разнообразие
форм потребительского кредита, сменяющих друг друга и по−разному совмещаемых с существующи
ми практиками сообществ, разрушает преобладавшие в течение всего XX
века мифы о некоем едином
кредите, ворвавшемся в традиционные сообщества и то ли улучшившем их жизнь, то ли разрушившем
её. В
контексте культурной и социальной истории кредита становится очевидно, что отношения людей
с кредитами были и остаются значительно более сложными.
История кредита, как уже отмечалось, достаточно новое направление, и вопросов она пока ставит
больше, чем даёт ответов. Почему в некоторых случаях институтам кредита удаётся опереться на ло
кальные сообщества, а в других
нет? Когда и при каких условиях люди начинают предпочитать
кредит (в какой бы то ни было форме) личному займу? Чем обусловлены различия между формами
кредитования, возникшими в разных странах? В
каких отношениях потребительский кредит находит
ся с социальной интеграцией: ослабляет её, усиливает, изменяет содержательно или это происходит
по−разному в зависимости от каких−то других факторов? Почему критика чаще всего оказывается бес
сильной остановить распространение кредита? Все эти вопросы, оправданные именно в связи с раз
витием истории кредита, важны не только сами по себе, но и потому, что они позволяют установить
связь между историческими исследованиями и экономической социологией, которая может как обо
гатить свою предметную область новыми данными, расширяющими её перспективу, так и предложить
истории кредита теоретически обоснованную аргументацию, позволяющую прослеживать причинно−
следственные связи, и мощный понятийный аппарат анализа.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Приложение
Таблица
Наиболее распространённые формы кредитования
по странам и историческим периодам
Малые займы
(нелегальный
Малые займы
(легальный ры
нок), почтовые
нансовые компа
Рассрочка, малые
Коммерческие
срочка
Коммерческие
срочка, мгно
венные креди
Велико
британия
Tallymen
(отметчики),
ломбарды
Провидентская
система
Провидентская си
стема, финансовые
компании
Провидентская
система, рас
срочка
Почтовые рас
сылки, вауче
ры, рассрочка
(«горы благо
честия»)
Система Дюфаэ
Финансовые компа
Система Дю
фаэля, финан
совые компа
компании (
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
J. 2012. Introduction: Toward a Global History of Credit in Modern Consumer Societies. In:
J. (ed.)
Development of Consumer Credit in Global Perspective: Business, Regulation, and
Culture
. New York: Palgrave Macmillan; 1–20.
D. 2009.
Consumer Credit in the United States: A
Sociological Perspective from the 19th Century to
the Present
. New York: Palgrave Macmillan.
S. 2012. Economic Agents and the Culture of Debt. In: Logemann
J. (ed.)
Development of Consumer
Credit in Global Perspective: Business, Regulation, and Culture
. New York: Palgrave Macmillan; 223–
R. 1941. Institutional Organization of Consumer Credit.
Law and Contemporary Problems.
S. 2009.
Credit and Community: Working−Class Debt in the UK since 1880
. Oxford: Oxford
S. 2012. The
Business of Working−Class Credit: Subprime Markets in the United Kingdom since
1880. In: Logemann
J. (ed.)
The Development of Consumer Credit in Global Perspective: Business,
Regulation, and Culture
. New York: Palgrave Macmillan; 85–107.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
This overview presents the characteristics and an analysis of historical
forms of consumer crediting. The theoretical basis of the overview is
rooted in the cultural and social history of consumer credit—a new and
interdisciplinary direction. Because a distinct emphasis is placed on the
differences between forms of crediting in certain countries and historical
periods, the cultural and social history of credit appears to be the most
appropriate for considering forms of consumer credit as they change
throughout history.
It also focuses on the history of credit institutional conditions that shaped
current forms of crediting. The conditions include legislation regulating debt relations more or less rigorously
and forms of credit that have already existed, such as pawnshops, small loans, installment credits, family
loans, and open−book credits. Furthermore, the development of consumer credit in the USA and in Europe is
analyzed. In the USA, the key processes have been the legalization and legitimation of small loans, the pro
liferation of installment purchases, and the evolution of credit accounting, whereas in Europe, check credit
systems (particularly that which was realized in the United Kingdom by the Provident Clothing and Supply
Company) that have no analogues in America are of major interest. Then, the criticisms of credit are taken into
account as they appeared throughout its development. The main directions of the counteractions were ethical,
anti−capitalist, and anti−American criticism. In the conclusion, it is indicated that research in the history of
credit is relevant to both the economists and sociologists in the �eld and to improving our understanding of the
consumer credit; history of credit; cultural history; social history; community; credit accounting;
L. (1999)
Financing the American Dream: A
Cultural History of Consumer Credit
, Princeton: Princ
L. (2002) The Evolution of Consumer Credit in the United States.
Impact of Public Policy on Con
sumer Credit
T.
Durkin, M. Staten), New York: Springer Science
R.−M., Julien−Labruyère
F.
The History of Consumer Credit: Doctrines and Practices
, New
York: Palgrave Macmillan.
Y., Luckett
T.
M., Vause
E. (2015) Introduction.
Cultural History of Money and Credit: A Global
Y.
Hsu, T.
Vause), Lanham: Lexington Books, pp. ix–xxv.
L. (2011)
Debtor Nation: The history of America in Red Ink
NOVIKOV, Gleb
— BA Student,
Research Assistant, Laboratory
for Studies in Economic Sociology,
Address: 20 Myasnitskaya str.,
Moscow, 101000, Russian
[email protected]
PROFESSIONAL REVIEWS
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
I., Walsh
J. (2002) From Moral Evaluation to Rationalization: Accounting and the Shifting Technolo
Accounting, Organizations and Society
J. (2011) Americanization through Credit? Consumer Credit in Germany, 1860s–1960s.
J. (2012) Introduction: Toward a Global History of Credit in Modern Consumer Societies.
Development of Consumer Credit in Global Perspective: Business, Regulation, and Culture
mann), New York: Palgrave Macmillan, pp. 1–20.
D. (2009)
Consumer Credit in the United States: A
Sociological Perspective from the 19th Century to
the Present
, New York: Palgrave Macmillan.
S. (2012) Economic Agents and the Culture of Debt.
Development of Consumer Credit in Glob
al Perspective: Business, Regulation, and Culture
Logemann), New York: Palgrave Macmillan,
R. (1941) Institutional Organization of Consumer Credit.
Law and Contemporary Problems,
S. (2009)
Credit and Community: Working−Class Debt in the UK since 1880
, Oxford: Oxford Uni
O’Connel S. (2012) The Business of Working−Class Credit: Subprime Markets in the United Kingdom since
The Development of Consumer Credit in Global Perspective: Business, Regulation, and Culture
Logemann), New York: Palgrave Macmillan, pp.
: Novikov G. (2017) Ocherk istorii potrebitel'skogo kredita [An Outline of the History of Consumer
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
18, no
1, pp.
80–95. Available
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Новая книга эконом−антрополога Стивена Гудемэна посвящена анализу ба
ланса корысти (self−interest) и взаимности (mutuality) в экономических отно
шениях и основывается на широком этнографическом материале, собранном
автором и его коллегами в разные годы XX
века. В
качестве теоретической
схемы Гудемэн предлагает модель пяти институциональных сфер
— домо
хозяйства (house), сообщества (community), торговли (commerce), финан
сов (�nance) и глобальных финансов (meta−�nance). В
данной модели сочета
ние торговли, финансов и глобальных финансов характеризует состояние
современного капитализма. С одной стороны, сферы представляют собой
историческую последовательность, отражающую изменения в скорости,
количестве, уровне абстракции экономических трансакций. С
другой сто
роны, экономические сферы взаимозависимы и существуют одновременно,
в тесном взаимодействии и конфликте. Взаимодействие обеспечивается
с помощью различных связывающих механизмов (рента, бартер, деньги
др.), а конфликт проявляется в моменты столкновения двух сторон эко
номической жизни
— эмпатии и конкуренции. Особенность современного
рыночного капитализма, по мнению Гудемэна, заключается в безудержном
росте ренты, которая даёт банкам, производителям, продавцам товаров
и услуг неконкурентные преимущества, но прикрывается риторикой кон
куренции и вытесняет на периферию сочувствие как часть экономического
взаимодействия. Дисбаланс порождает неравенство, от которого стра
дают наименее защищённые участники экономических отношений
— до
мохозяйства и сообщества. Как полевой антрополог, Гудемэн демонстри
рует приверженность дисциплинарной традиции, выступая защитником
и представителем изучаемых групп, которыми, в его случае, являются не
этнические, религиозные, субкультурные и проч. объединения, а люди, жи
вущие по приземлённым правилам первых двух экономических сфер. Меры,
предлагаемые Гудемэном для восстановления баланса корысти и взаимно
сти, вряд ли могут стать предметом обсуждения правительств. В
то же
время книга представляет собой важный вклад в антропологическую кри
тику современных капиталистических отношений
Ключевые слова:
экономическая антропология; сферы экономики; ко
рысть; взаимность; рента; бережливость; неравенство.
Странные экономики,
в которых мы живём
Рецензия на книгу: Gudeman
S. 2016.
Anthropology and Economy
. Cambridge:
КОНРОЙ Наталья
Викторовна
кандидат исторических
наук, научный сотрудник
Лаборатории экономико−
социологических
исследований (ЛЭСИ)
Национального
исследовательского
университета «Высшая
школа экономики».
Адрес: 101000,
Россия, г.
Москва,
ул.
Мясницкая, д.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
О чём эта книга
Книга Стивена Гудемэна, профессора антропологии Университета Миннесоты, вышла в серии «Новые
направления в антропологии», но концептуально и содержательно является продолжением ряда его
прежних работ [Gudeman
1986; 2001; 2008] и коллективных проектов [Gudeman, Rivera
1990; Gudeman,
2015a; 2015b]
. Суммируя этот опыт, автор утверждает, что для антрополога любые экономики,
традиционные или современные, являются странными и непонятными (
), поскольку сочетают
корысть (
self-interest
) и взаимозависимость (
). В
качестве примера типичных акторов стран
ной экономики в начале своей новой книги он приводит инвесторов финансовой пирамиды Бернарда
Мейдоффа, которые, с одной стороны, стремились «делать деньги», а с другой — хотели ощущать эт
ническую связь с основателем компании. Выбор примера неслучаен, поскольку на этот раз антрополог
пытается прояснить для читателя странности современного капитализма (именно это объясняет выход
книги в названной серии). Современные экономики редко оказываются в центре внимания антропо
логов, хотя значительная часть странностей этих экономик укоренена на любимом антропологами и
почти не изученном экономистами микроуровне домохозяйства (
economy rooted in the house
В действительности, считает автор рецензируемой книги, экономика домохозяйства и конкурентная
торговля (
competitive trading
— это две стороны экономической жизни, которые тесно связаны: мы
одновременно и конкурируем с другими, и сочувствуем им, мы измеряем одни вещи и считаем неиз
меримыми другие, постоянно сталкиваясь как с общественными, так и с личными противоречиями.
Другими словами, на практике каждая экономика представляет собой подвижную комбинацию конку
ренции и взаимности. Гудемэн приводит пример «крупных покупок» в Америке (машина, дом, бытовая
техника), выбор которых сопряжён с высокой неопределённостью и часто осуществляется с помощью
посредника−менеджера, проявляющего интерес и сочувствие к личным обстоятельствам покупателя, а
в отдельных случаях даже становящегося его «другом». Такая «дружба» заканчивается вместе с подпи
санием контракта, и Гудемэн задаётся вопросами: как и почему (с точки зрения антропологии) комму
никабельность (
) вплетается в рыночные отношения, позволяя нам быстро обретать и терять
друзей−агентов? По Гудемэну, покрывало дружбы призвано скрывать антагонизм участников транс
акции, различия их интересов; оно и поддерживает, и сопротивляется рыночному взаимодействию.
Договорные отношения кажутся независимыми, но на деле невозможны без человеческого общения
), и торговые агенты часто максимизируют прибыль, прикрываясь маской дружбы. Более
того, практически каждая рыночная сделка сопровождается ритуальным сдвигом в противоположную
сторону, словом или действием переносится в контекст обмена, а значит, и антропологам есть что ска
зать о современном капитализме.
Как написана эта книга
Исследовательский интерес, метод и цель исследования Гудемэна подчёркнуто традиционны (мож
но было бы даже сказать
утрированно старомодны, хотя автор и сам отмечает, что современные
антропологи всё реже идут выбранным им путём). Он ищет сходства и различия (или, по его словам,
различия сходств и сходства различий) в экономиках и проводит кросскультурные сравнения большо
го количества этнографических материалов, собранных в разное время в различных географических
контекстах, чтобы лучше понять ситуацию, в которой сегодня живём мы, люди развитой рыночной
экономики (понять других, чтобы понять себя).
В рецензируемой книге использованы многочисленные примеры из исследований постсоветских экономик, которые
были выполнены в 2009–2012 гг. в рамках возглавляемого С. Гудемэном и К. Ханном проекта, реализованного в Инсти
туте Макса Планка.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Он обращается как к собственным полевым материалам, собранным им в Панаме в конце 1960−х
гг.
и (вместе с Альберто Ривьерой) в Колумбии в конце 1970−х
гг., так и к данным других антропологов
разных поколений (например, он использует материалы Орди Ричардс по бемба Южной Африки и
Рео Форчуна по добу Новой Гвинеи, записанные в 1930−х
гг.; описание близкой к бемба группы биса,
сделанное в 1940−х
гг. Стюартом Марксом, и в эти же годы проведённое Дереком Фримэном исследо
вание ибан острова Борнео; результаты работы Эндрю Стратерна в Маунт−Хаген на Новой Гвинее в
гг. и многое другое). К
осмыслению полевых материалов Гудемэн привлекает не только антро
пологическую теорию (Дж.
Фрэзер, М.
Мосс, Л.
Дюмон, Э.
Дюркгейм, Б.
Малиновский, К.
Леви−
Строс, М.
Салинс и
др.), но и модели классической экономики и политэкономии (Д.
Стюарт, А.
Смит,
Рикардо, К.
Маркс, В.
Парето).
Чтобы облегчить читателю восприятие теории и скрасить одиночество путешествия по странам и куль
турам, автор не просто ведёт рассказ от первого лица, но вводит в повествование две анонимные фигу
интерпретирующего антрополога и экономиста, который заглядывает через плечо антрополога
over−the−shoulder economist
) и предлагает собственные объяснения увиденного.
В такой необычной компании спорящих антропологов и экономиста читателю предстоит одолеть во
семь глав книги и узнать, что, несмотря на то что сегодня в повседневном и научном дискурсах поня
тие «экономика» порой неоправданно сужается до понятия «рынок», идею о том, что в экономической
жизни высшие классы сочувствуют низшим, смягчая безжалостность рыночной конкуренции, выска
зал ещё Адам Смит (поэтому найти общий язык и основания антропологам и экономистам проще,
чем кажется). Возможно, читатель даже согласится с антропологами, что обе стороны экономической
— домашняя и рыночная
— существуют благодаря верованиям и ритуалам. В
домашней сфере с
помощью ритуала закрываются бреши в близких связях родства и свойства; в рыночной ритуалами, це
ремониями и магическими заклинаниями (в форме рекламы) преодолевается пропасть, разделяющая
экономного домохозяина и рыночных торговцев. И
хотя сегодня рынок доминирует, его стабильность
финансово обеспечивается домохозяйствами, а значит, функционирование рынка напрямую зависит от
эффективности ритуальной сферы.
Читатель узнает, что, с точки зрения антропологов, рыночные товары, превращающиеся в дары, свя
зывают людей. Гудемэн приводит культуру обмена открытками в современной Америке как пример
наиболее доступного и популярного средства сохранения широких связей
, но и другие товарные ка
тегории по−своему служат достижению той же цели: косметика и парфюмерия, одежда и пища
— все
они являются магическими инструментами привлечения и удержания других. Таким образом, развитая
рыночная экономика, как и любая другая, зависима от церемоний перераспределения и дележа, от ри
туального календаря (не столько потому, что этот последний временно останавливает производство,
сколько в силу того, что он отмечает моменты, запускающие обмен).
Наконец, выяснится, что иногда антропологи тоже строят «модели». Так, Гудемэн, сторонник сфери
ческого подхода к экономике, выделяет (в том числе как историческую последовательность) пять сфер
(секторов) экономики, уровень абстракции и охвата, а также скорость и количество трансакций в кото
Заметный рост и до того развитой индустрии открыток отмечается после кризиса 2008 г. и в Великобритании, где, по
данным 2015 г., потребление составило 31 открытку на человека в год. За 11 месяцев 2016 г. британцы отправили друг
другу 105 млн индивидуальных открыток, потратив на них 184 млн фунтов, что на 15 млн больше, чем за тот же период
2015 г. Ожидаемый оборот рождественских индивидуальных и мелкооптовых открыток, продающихся в упаковках по
10–20 шт., оценивался Ассоциацией поздравительных открыток (
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
рых последовательно нарастают: домохозяйство (
), локальное сообщество (
), товарные
commerce
), глобальные финансы (
Первая сфера (домохозяйство), по мнению Гудемэна, является наиболее сокровенным, ранним и близ
ким к земле компонентом экономики, обеспечивающим её материальную базу
. «Следы», отголоски и
метафоры домашней экономики можно найти в более поздних сферах «большой» экономики, частью и
основой которых она является. В
то же время эта сфера всегда неполна и несамодостаточна, находится
внутри более широких социальных связей и обменов, зависит от локальных типов семьи, родствен
ных, детско−родительских, дружеских, кооперативных и прочих отношений.
В основе экономических связей сообщества могут лежать этничность, религия, родство или другие от
ношения, подкреплённые практиками дележа (
), то
есть совместного использования пастбищ,
земель, охотничьих угодий. Экономика сообщества, как в значительной степени и товарные рынки,
поддерживается не формальными договорами, а общественными соглашениями о том, что остаётся
общей или индивидуальной собственностью, исключаясь из рыночного обмена. Современные рынки
товаров и услуг объединяют три последние сферы
товарные рынки, финансовые рынки, глобальные
и являются наиболее абстрактной частью модели.
Экономические сферы растут, сжимаются, перекрываются и конфликтуют между собой. В
каждой из
них по−разному проявляются противоречия между эгоистичными интересами и взаимностью акторов.
Каждая из них по−своему сохраняет, преумножает и распределяет богатство, используя разнообразные
механизмы (от обмена до принятия риска), хотя модели и типы распределения могут комбинироваться.
Так, утверждает Гудемэн, экономность, или бережливость (
), которая в рамках домохозяйства яв
ляется превентивной практикой, способом накопления и «заглушкой» на потреблении, на уровне кор
пораций может становиться средством извлечения прибыли за счёт сокращения количества работни
ков или использования побочных продуктов. Гудемэн полагает, что экономия на уровне домохозяйства
«субсидирует» рынок, поскольку расширение домашнего производства в условиях ограниченных ре
сурсов выводит часть произведённого продукта на продажу. Свой вклад в поддержание рынка вносит
и сообщество, распространяя по социальным сетям информацию о качестве товаров и услуг и снижая
издержки бизнеса на рекламу.
Продвигаясь от главы к главе, Гудемэн показывает, как различные экономические феномены
свобод
ный дар
, рента, бартер, деньги
вписываются в его схему пяти институциональных сфер, какие вари
ации этих явлений возникают в каждой и какие из них являются наиболее эффективными механизмами
связывания различных сфер экономики между собой. Особое внимание исследователь уделяет формам
ренты (дань, десятина, арендная плата за землю, доля (процент), дивиденды, капитальная прибыль,
авторские (лицензионные) платежи, профиты и
т.
п.), которые защищаются с помощью формирования
монополий и отношений кумовства, блата, непотизма, поддерживаются правительствами, подкрепля
ются идеологической и политической властью. Установление и взимание ренты ведёт к неравенству,
и в трёх абстрактных сферах, составляющих современную рыночную экономику, идёт стремительное
распространение и рост разнообразия ренты, получаемой бизнесом и банками кроме прибыли, зарабо
танной в честной конкурентной борьбе. Гудемэн приводит примеры разнообразных выплат, полагаю
щихся высшему топ−менеджменту, но редко связанных с реальной продуктивностью последнего.
Некоторые антропологи разделяют его взгляд на «малую» экономику домохозяйства как на основу, без которой невоз
можно функционирование «большой» экономики; другие видят в «малой» экономике сферу, которая неизбежно сокра
щается, вытесняется в угоду корысти и максимизации прибыли.
Возможность существования или, как минимум, включения свободного дара в сферу экономики многими антрополо
гами ставится под сомнение. Гудемэн решает проблему, переопределив свободный дар как одну из разновидностей
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Какое впечатление оставляет эта книга
В целом книга представляет собой интересную попытку применить сложившийся понятийный аппарат
экономической антропологии и авторскую схему экономических сфер к объяснению как экономиче
ской повседневности (например, распространение бартерных клубов в Миннесоте), так и циклических
проблем, затрагивающих простых американцев, и здесь антрополог оказывается верен дисциплинар
ной привязанности к уровню домохозяйства
. Гудемэн анализирует потрясения 1980–2000−х
гг. (кри
зис кредитов и вкладов 1980−х
гг., крах хедж−фонда
Long-Term Capital Management
, пузырь дот−комов
dot-com stock bubble
) и, наконец, недавние банковский и ипотечный кризисы). Так, например, он объ
ясняет затянувшееся после ипотечного кризиса восстановление домохозяйств разной степенью вмеша
тельства государства в преодоление последствий кризисов 2008
г.: государство больше инвестировало
в спасение банков (
underwater banks
), чем граждан (
underwater homes
). Несправедливое в отношении
домохозяйств распределение господдержки в периоды кризиса, согласно Гудемэну, обусловлено тем,
что домохозяйства не полностью находятся в сфере рыночной экономики, то
есть являются для госу
дарства слишком приземлёнными, конкретными и далёкими от высокоабстрактной сферы современ
ного капитализма.
Ещё одна дисциплинарная особенность этой книги, как мне кажется, проявляется в верности автора
мысли о том, что антрополог должен выступать адвокатом исследуемых групп и пытаться улучшить их
положение. В
случае «Антропологии и экономики» такой группой оказываются все люди, чья повсед
невная жизнь проходит на уровнях домохозяйства и сообщества. Неслучайно для обложки книги была
выбрана фотография демонстрантов движения «
Occupy Wall Street
», несущих плакат «Взыскивайте с
банков, а не с людей» («
Foreclose on banks not people
»). Гудемэн размышляет о том, как можно преодо
леть разрыв между абстрактной и безжалостной сферами высокого рынка и миром обычных граждан,
страдающих от экономического неравенства, циклических кризисов, деградирующей экологии, от ра
стущих явных и скрытых поборов−рент, взимаемых банками, производителями, продавцами товаров
и услуг за разнообразные экономические «риски». Не все его предложения кажутся реализуемыми.
Несколько утопичными выглядят попытки найти соответствия домашней экономики традиционных
обществ в современных реалиях. Благим, но необоснованным пожеланием представляется идея вве
дения добавленного налога на энергию (
energy added tax
), хотя о назревшей необходимости поиска
баланса между корыстью и взаимностью с нарастающей тревогой говорят не только антропологи, что
делает «Антропологию и экономику» своевременной и интересной.
Несмотря на увлекательность, сложно назвать эту книгу лёгким чтением. Даже читателю, в студен
ческие годы успешно прошедшему испытание антропологической классикой, потребуется некоторое
усилие, чтобы, удержав в памяти многочисленные примеры, выстроить связи между ними и некоей
большой идеей (схемой, моделью), которую предлагает автор. «Антропология и экономика» в хорошем
смысле возвращает нас к жанру, в котором был столь силён Дж. Дж.
Фрэзер, хотя Гудемэн подчёркива
ет, что не является приверженцем эволюционистской традиции. Наверное, иногда такие книги должны
появляться и пробуждать в нас теоретические амбиции. Книгу стоит читать, чтобы расширить круго
зор и окунуться в многообразие экономических практик; понять, как эконом−антропологи определяют
свою позицию по отношению к современному капитализму и предлагают его усовершенствовать; и,
может быть, даже для того, чтобы попытаться пересобрать кусочки мозаики профессора Гудемэна и
поспорить с ним.
Конечно, его прочно удерживает на этом уровне выбранная им стратегия написания текста: привлекая обширный срав
нительный материал коллег, работавших в традиционных обществах, он вынужден вновь и вновь обращаться к ис
токам.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Литература
S. 1986.
Economics as Culture. Models and Metaphors of Livelihood
. London; Boston; Henley:
S. 2001.
Anthropology of Economy: Community, Market and Culture.
Malden: Blackwell
Economy’s Tension
. New York: Berghahn Books.
S., Rivera
A. 1990.
Conversations in Colombia: The
Domestic Economy in Life and Text.
Cambridge:
S., Hann
C. (eds) 2015a.
Economy and Ritual .Studies of Postsocialist Transformations.
New York:
Berghahn Books.
S., Hann
C. (eds) 2015b.
Oikos and Market: Explorations in Self−Suf�ciency after Socialism.
New
York: Berghahn Books.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
A new book by the economic anthropologist Stephen Gudeman presents
the analysis of the balance between self−interest and mutuality in economic
relations. It is based on the extensive ethnographic data collected by the
author and his colleagues during 20
century. As a theoretical schema Gu
deman offers a model of the �ve institutional spheres: house, community,
commerce, �nance and meta−�nance, in which the combination of the last
three characterizes the state of modern capitalism. These spheres, on the
one hand, represent a historical sequence that re�ects changes in the speed,
quantity and level of abstraction in economic transactions. On the other
hand, the economic spheres are interdependent and exist simultaneously in
close cooperation and con�ict. Collaboration works through various linking
mechanisms such as rent, barter, money, etc., and con�icts manifest themselves when two sides of the eco
nomic life — empathy and competition
— confront each other. According to Gudeman, the feature of modern
market capitalism is the unrestrained growth of rents. Rents give the banks, manufacturers, sellers of goods
and services non−competitive bene�ts, which are covered by the rhetoric of competition and displace empathy
as an important part of economic life. This imbalance creates inequality for household and community as the
least protected participants in economic relations. A
�eld anthropologist, Gudeman demonstrates the commit
ment to disciplinary traditions to advocate and represent the groups under study. For him, these groups are not
ethnic, religious or subcultural, but all people living in the mundane rules of the �rst two economic spheres.
Although the measures that Gudeman proposes to restore the balance of self−interest and mutuality can hardly
be discussed and certainly won’t be implemented by governments, the book represents an important contribu
S. (1986)
Economics as Culture. Models and Metaphors of Livelihood
, London; Boston; Henley:
S. (2001)
The Anthropology of Economy: Community, Market and Culture
, Malden: Blackwell
Economy’s Tension
, New York: Berghahn Books.
S., Rivera
A. (1990)
Conversations in Colombia: The Domestic Economy in Life and Text
, Cam
Strange Economies We Live in
Book Review: Gudeman
S. (2016)
Anthropology and Economy
, Cambridge: Cambridge University Press.
CONROY, Natalia
of Sciences in History,
Researcher, Laboratory for
of Economics. Address: 20
Myasnitskaya str., Moscow,
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
S., Hann
C. (eds) (2015a)
Economy and Ritual Studies of Postsocialist Transformation
New York:
Berghahn Books.
S., Hann
C. (eds) (2015b)
Oikos and Market: Explorations in Self−Suf�ciency after Socialism
, New
York: Berghahn Books.
N. (2017) Strannye ekonomiki, v kotorykh my zhivem [Strange Economies We Live
in]. Book Review on Gudeman
S. (2016)
Anthropology and Economy
. Cambridge: Cambridge University
Journal of Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
18, no
1, pp.
96–103. Available
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Ежегодная конференция Американской антропологической ассоциации
одно из наиболее масштабных международных мероприятий, посвящённых
антропологии. Согласно информации, приведённой на сайте ассоциации,
речь идёт о 750
сессиях и о более чем 6000
исследователях со всего мира.
работе конференции принимают участие крупнейшие сообщества, та
кие, например, как Общество культурной антропологии, а также более
специализированные секции, группы и комитеты.
В настоящем обзоре рассматриваются и анализируются тематика еже
годной конференции, особенности её программы, масштабность и ори
ентация на карьеру антрополога, восприятие профессиональным сооб
ществом позиции антрополога как исследователя, а также различные
аспекты эволюции этнографического метода. Во время работы конферен
ции, тема которой формулировалась как «Evidence. Accident. Discovery»
(«Свидетельство. Случай. Открытие»), автор сделала ряд наблюдений,
которыми делится с читателем, при этом внимание будет уделено обра
зовательным программам внутри сообщества и важности неформальной
коммуникации в рамках конференции. Особый акцент делается на обраще
нии современной антропологии к массовым коммуникациям, в основном
цифровым, и работе с социальными сетями и блогами
г. конференция сосредоточится на поддержке активной социаль
ной позиции «антропологического расследования, трансляции, влияния
и действия»; её название формулируется как «Anthropology Matters!»
«Антропология имеет значение!». Посещение конференции может быть
полезным сразу по многим причинам: это возможность наблюдать за
развитием профессионального сообщества, знакомиться с актуальными
направлениями в антропологии и вопросами методологии, а также полу
чить отклик на собственные исследовательские проекты.
Ключевые слова
: антрополог; антропология; этнография; Американская
антропологическая ассоциация; конференция; образование; карьера; блог;
социальные сети.
Тема Ежегодной конференции Американской антропологической ассоциа
ции, которая проходила в Миннеаполисе, в 2016 году была заявлена как:
«Evidence. Accident. Discovery», что можно перевести как «Свидетельство.
Соколова
Свидетели антропологии
115−я Ежегодная конференция Американской антропологической ассоциации,
г.
Миннеаполис, 16–20
ноября 2016
г.
СОКОЛОВА Елена
аспирант Института
этнологии и
антропологии имени
Миклухо−Маклая
РАН. Адрес: Россия,
119991, г.
Москва,
Ленинский проспект,
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Случай. Открытие», но не исключены и другие варианты перевода. Большинство пленарных секций
соответствовали заявленной теме, например: «The
Anthropology of Innovation: Economies of Creativity
and Strategic Discovery» («Антропология инноваций: экономика креативности и стратегических от
крытий»), «Partial Evidence, Public Relations» («Частичные данные, связи с общественностью»), «Other
Writing Genres: Exploring the Anthropological Production of Textual Evidence» («Разнообразие письмен
ных жанров: исследуя антропологическое производство текстуального свидетельствования»). Неко
торые специализированные секции также затрагивали аспекты, обозначенные в теме конференции; в
работе одной из таких секций, которая называлась «Ethnography, Exhumation, Evidence» («Этнография,
эксгумация, свидетельство») и была посвящена методологическим и этическим аспектам современной
этнографии, приняла участие автор данного обзора.
По традиции, все пять дней мероприятия складывались из множества параллельных сессий, работав
ших, за исключением последнего дня конференции
— воскресенья, с раннего утра до позднего вечера.
Высокое качество и актуальность параллельных сессий делали выбор между ними почти невозмож
ным, поэтому некоторые группы, например, Общество визуальной антропологии, начинали свои меро
приятия накануне, за день до официального начала конференции, чтобы избежать подобных проблем
с посещением и интегрировать в программу сессии, рассчитанные на полный день. Помимо обычных
круглых столов и сессий с докладами, использовались и другие форматы: встречи сообществ и групп
по интересам, обучающие семинары, инсталляции, выставки, ярмарки вакансий и
проч.
В этом обзоре уделено внимание трём моментам, которые, на мой взгляд, отличают рассматриваемое
мероприятие от его аналогов: (1)
масштаб конференции; (2)
ориентация на карьеру и (3)
некоторые
аспекты, касающиеся позиции исследователя.
Масштаб
— визитная карточка конференции. В
этом году ассоциация заявила о 750
сессиях и более
чем 6000
профессиональных участниках со всего мира. Чтобы оценить, насколько это грандиозное
событие, можно познакомиться с электронной версией программы. Перечни сессий того или иного
общества вполне могут составить отдельную профильную конференцию, но проведение всех секций в
одном месте помогает специалистам в разных областях взаимодействовать, что, несомненно, способ
ствует развитию дисциплины.
В рамках конференции также реализовывались различные виды прямой поддержки карьеры антро
полога. Для начинающих были организованы многочисленные образовательные мероприятия, в том
числе помогающие решить практические задачи («That Almost Finished Journal Article»
— «Та самая
почти законченная статья»; «How to Write a Grant Proposal»
— «Как написать заявку на грант»; «How
to Find an Academic Job»
— «Как найти академическую работу»), а также методические («Teaching
—«Преподавание антропологии»; «Introduction to Social Network Analysis»
— «Введение в
сетевой анализ»; «Introduction to Text Analysis»
— «Введение в текстовый анализ») и многие другие.
Общедоступны и бесплатны в рамках конференции индивидуальные менторские сессии. Организуют
ся встречи с представителями университетов для тех, кто рассматривает возможность получения сте
пени PhD, и ярмарки вакансий для тех, кто уже заканчивает учёбу. Нужно отметить, что неформальное
общение с представителями будущего работодателя (
) не менее важно, чем последующие
формальные процедуры, а зачастую именно оно бывает определяющим. Встречи со знакомыми часто
повод для совместной фрустрации по поводу переизбытка кадров и сложности нахождения постоянной
позиции в университете. Небольшой, но растущей тенденцией является попытка выхода антропологов
за пределы академии, появление на конференции представителей компаний, таких как
Intel
и
Microsoft
принимающих непосредственное участие в работе сессий.
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Тем, кто уже имеет постоянную позицию (
tenure track
), посещение конференции предлагает не толь
ко возможность для выступления и общения с коллегами, но и многочисленные профессиональные
знаки поощрения. Я
присутствовала на награждении членов Общества медицинских антропологов.
Церемония предполагала довольно разнообразные способы поощрения
— от мини−грантов за лучшие
студенческие статьи до признания пожизненных заслуг перед наукой тех, кто отдал ей десятилетия и
имеет значимые достижения. Что касается признания пожизненных заслуг, то такая оценка деятельно
сти содержит сильный эмоциональный момент: члены профессионального сообщества могут видеть,
что способен сделать один выдающийся человек.
Наиболее интересный для автора статьи аспект, оформившийся по итогам конференции,
— вариатив
ность и динамика позиции антрополога как исследователя. В
специальной литературе часто встреча
ется ситуация, когда антрополог представляет интересы того, кого он изучает, и встаёт на его защиту.
настоящее время можно наблюдать, каким образом продолжает развиваться метод: появляются ав
тоэтнография, текстуальная или визуальная, переходящая в литературное или художественное твор
чество, мультисенсорные проекты, проекты на пересечении антропологии и перформанса. В
качестве
примеров можно привести доклад «The
Anxiety of Writing» («Беспокойство письма») Рут Бехар, проект
«Ethnographic Terminalia» («Этнографическая терминалия») и многие другие проекты исследователей
и коллективов, стремящихся передать обществу определённый опыт и экспериментирующих с форма
тами его передачи.
Причины поиска и экспериментов кроются в том числе в социальной актуальности, которая всё чаще
выходит на первое место. Выбираются темы, которые волнуют многих. Например, в этом году на кон
ференции с почётными лекциями выступили Мелисса Харрис−Перри и Франс де Вааль. Открываю
щая лекция Харрис−Перри была посвящена результатам выборов в США и называлась «What Just
Happened? Making Sense of the Election and Social Policy Priorities in the Post−Obama Era» («Что произо
шло? Смысл прошедших выборов и приоритеты социальной политики в эпоху после Обамы»). Эта
тема стала наиболее обсуждаемой в кулуарах конференции. Завершающая лекция приматолога и это
лога де Вааля «On the Myth of Human Cooperation as a “Huge Anomaly”» («По поводу мифа о человече
ской кооперации как о “большой аномалии”») касалась социального взаимодействия.
Важной для антропологов становится возможность говорить с аудиторией вне профессионального
круга и за рамками принятой процедуры производства научного знания. В
качестве примера можно
привести прошедшую на конференции пленарную панель «Translating Anthropology, Talking to Others»
(«Транслируя антропологию, разговаривая с другими»). Традиция обращения антропологов к изуче
нию массовой коммуникации является давней, но, похоже, со временем в глазах сообщества она обре
тёт всё больший смысл и эмоциональный подтекст. В
г. конференция будет посвящена активной
позиции «антропологического расследования, трансляции, влияния и действия»
; её название форму
лируется следующим образом: «Anthropology Matters!»
— «Антропология имеет значение!».
Возрастающее значение коммуникации антропологов с широкой аудиторией обусловлено, скорее все
го, не столько коммуникационной политикой ассоциации, спущенной сверху, сколько необходимостью
соответствия всё яснее звучащему запросу со стороны профессионального сообщества. Тема часто
обсуждается на встречах и в личных беседах, создаются сообщества и ресурсы, поддерживающие её.
Запросу отвечают проект «Writing with Light» («Светопись»), который осуществляется совместно дву
мя журналами, издаваемыми Американской антропологической ассоциацией, и посвящён жанру фото
эссе, а также проект в области науки, медицины и антропологии «Somatosphere» («Соматосфера»),
который активно продвигается в социальных сетях.
http://www.anthropology−news.org/index.php/2016/11/22/116th−aaa−annual−meeting−call−for−papers
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
Что касается социальных сетей, то они также часто были предметом обсуждения в рамках конфе
— как в сугубо практических целях, так и в качестве поля антропологического исследования
(например, сессия «Evaluating the Promises of Social Media»
— «Оценивая перспективы социальных
медиа» с участием «звёзд» цифровой антропологии Дэниела Миллера и Хизер Хорст). В
рамках вечер
ней бизнес−встречи DANG (Digital Anthropology Interest Group) Дэниел Миллер также прочёл лекцию,
презентующую специалистам по цифровой антропологии проект «Why We Post?» («Зачем мы постим
в социальных сетях?»).
Проект «Why We Post?» посвящён исследованию социальных медиа и проводился командой антро
пологов одновременно в нескольких странах. Полевая работа длилась 15
месяцев, по её результатам
были выпущены (и продолжают выпускаться) многочисленные монографии. Представляя результаты
проекта, Миллер ориентируется не только на традиционный для антропологии академический круг
читателей. Был создан сайт, где результаты исследования представлены короткими видеороликами и
мемами, а ключевая информация доступна на многих языках. Также по результатам проекта был соз
дан учебный курс, который проводится три раза в год. Все материалы, включая книги, бесплатны и
доступны всем желающим на сайте проекта «Why We Post?»
Миллер вводит для понимания социальных медиа новый термин —
scalable sociality
(«масштабиру−
емая социальность»). Речь идёт об использовании различных платформ для коммуникации с группами,
которые пользователь сам настраивает по количеству, составу и типу контента, заполняя, таким обра
зом, пространство между публичными и частными коммуникациями. География проекта позволяет де
лать выводы о том, что социальные сети используются в разных обществах по−разному. Но в исследо
вании представлены также общие выводы, часть которых кажется очевидной, другие же не совпадают
с часто встречающимися экспертными оценками и даже противоречат им. Ниже приведём несколько
примеров полученных выводов:
социальные медиа не делают нас более индивидуалистичными;
некоторых людей социальные медиа не отвлекают от обучения; социальные медиа и есть обу
публичные социальные медиа консервативны;
социальные медиа не делают мир более гомогенным;
мемы стали моральной полицией жизни в сети;
мы привыкли просто разговаривать, сейчас же мы разговариваем фотографиями.
Всего по итогам проекта команда исследователей предлагает 15
общих выводов об использовании со
циальных медиа. Не меньший интерес представляют специализированные материалы по каждому из
изучаемых направлений: промышленный Китай, сельский Китай, юго−восточная Турция, север Чили,
остров Тринидад, южная Англия, северо−восточный регион Бразилии, южная Италия. По каждому на
правлению исследования выпущена или планируется книга, а также создан отдельный сайт, где можно
посмотреть соответствующие видеосюжеты.
Миллер отмечает, что часто, практически во всех случаях, гипотезы, с которыми антропологи отправ
лялись в поле, не оправдывались, и на выходе складывались совершенно новые представления о том,
как социальные медиа работают в реальности. Материалы проекта заслуживают внимания и могут
быть интересны тем, кто занимается социальными медиа в самых разных областях.
Возвращаясь к практической стороне использования социальных сетей, можно отметить, что страни
цы в Facebook есть и у самой Американской антропологической ассоциации, и у отдельных сообществ
http://www.ucl.ac.uk/ucl−press/why−we−pos
Экономическая социология. Т. 18. № 1. Январь 2017
www.ecsoc.hse.r
(например, у Общества антропологии сознания), а также у групп по интересам (например, у группы
«Science, Technology and Medicine Interest Group»
— «Наука, технология и медицина», существую
щей в рамках Общества медицинской антропологии). Тематические блоги в широком понимании этого
формата
— с дальнейшими репостами в социальных сетях
— планируются при обновлении существу
ющих ресурсов. На одной из прошлых конференций Пол Столлер, известный антрополог, ведущий ко
лонку в американском интернет−издании «The
Huf�ngton Post», имеющем многомиллионную аудито
рию, провёл для начинающих однодневный обучающий семинар, посвящённый блогерству. Создание
контента нового типа становится важной задачей, которая активно обсуждается профессиональным
сообществом антропологов.
Очевидно, что посещение конференции оказывается полезным сразу по многим причинам: это воз
можность наблюдать за развитием профессионального сообщества, знакомиться с актуальными на
правлениями в антропологии и вопросами методологии, а также получить широкую обратную связь
относительно собственных исследовательских проектов.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
The Annual Meeting of the American Anthropological Association is one of the
biggest international events in anthropology. Judging by the association’s web
site, the event offers 750 sessions and includes more than 6,000 participants
from all over the world. It is supported by key professional societies, such as
the Society for Cultural Anthropology, as well as by numerous special interest
This article review covers the thematic aspects of the conference; the program’s
features, including the scale of the meeting and a focus on anthropologic ca
reers; the attitude of the professional community towards an anthropologist’s
role in society and shifts in this attitude; changing aspects of ethnographic methods; and �nally some addi
tional observations made by the author during the 115th Annual Meeting of the American Anthropological
Association entitled “Evidence. Accident. Discovery,” held in Minneapolis in November 2016. Attention is
paid to educational programs within the community of anthropologists, the practical importance of informal
communication at the conference, and the further exploration of public media tools—mainly digital—such as
The next Annual Meeting, “Anthropology Matters!” will further promote the active social participation of
anthropologists and proceed with “anthropological investigation, translation, in�uence and action.” This con
ference matters: it is a great opportunity to stay informed on the actual directions that anthropology and its
methodology are taking and it is also a helpful tool to collect diverse professional feedback on anthropological
anthropologist; anthropology; ethnography; the American Anthropological Association; confer
: Sokolova E. (2017) Svideteli antropologii [Evidencing Anthropology]. 115th Annual Meeting of
the American Anthropological Association, 16
20 November, 2016. Minneapolis, MN. USA.
Journal of Eco
nomic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
18, no
1, pp.
104–109. Available at:
Evidencing Anthropology
115th Annual Meeting of the American Anthropological Association,
16–20 November, 2016, Minneapolis, MN. USA
SOKOLOVA, Elena
and Anthropology, Russian
prospect, Moscow, 119991,
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
110
Based on the comparative analysis methodology in its case study form, this article
examines the origins, the design, and the consequences of territorial arrange
ments in Italy, i.e. a country in which settling the stateness problem coincided with
the process of post−authoritarian transformation. This experience — particularly
the pacted transition (although it was not explicitly pronounced in Italy despite
the fact that the state never witnessed any post−war anti−fascist lustration of bu
reaucracy) — was later used as an example for the Spanish model of democratic
reforms, which in turn became paradigmatic. This article traces the long−lasting
impact of the historic bloc between the industrial bourgeoisie of the Italian North
and the landlords of the Italian South (Mezzogiorno) that contributed to the con
servation of the socioeconomic backwardness of the latter. Special attention is
given to the in�uence of the structural constraints of international bipolarity that
laid down the external framework of the so−called “Italian anomaly”, that is, the
lack for almost half a century left−wing and right−wing political parties’ alteration
in power. This anomaly delayed Italian regionalization despite its having been
envisaged in the constitution. However, the objective socioeconomic demands of
a welfare state created possibilities for the birth of regions in the early 1970s. The
emergence of the Northern League gave a new dimension to Italian politics by
radically reshaping its traditional structures. These developments, taken together
with the cleansing of a corrupted Italian political class, the referendum of 1993,
devolution; nationalism; regionalization; Italy; political anomaly;
Devolution means the emergence of regional political autonomy in relation to a
center, an autonomy which “consists of a capacity to take decisions and to imple
ment them on the basis of adequate resources” [Newton, Donaghy 1997: 123].
Contrary to federalism, in which the authority of different territorial levels of
power is secured by a constitution and cannot be changed unilaterally, devolution
re�ects the more protagonistic character of a center, which retains the right to
interfere in regions’ activities [Bogdanor 1979: 2]. As the political expression of
regionalization, that is, the reaction of a central government to regionalism (i.e.,
the demands of regions for a larger share of control over their territories), modern
First is the factor of ethnic (or exclusive) and civil (or economic) nationalism.
The latter is the feature of a more advanced level of civil society, which rejects
ZHDANOV, Vladimir
MPA, Ph.D. (History),
Independent scholar.
Pleasant St. Amherst, MA
[email protected]
BEYOND BORDERS
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
ethnic nationalism and its rigid de�nition of ethnicity. Civil nationalism ascribes decisive meaning to the right
of people to choose their nationality according to their af�liation with the culture and history of a given nation
Secondly, devolution may be regarded as an immanent feature of modern political development which is
linked to the ideology of decentralization, especially in countries that passed through the stage of authoritari
anism [Baldi 2006: 28]. The “third wave” of democratization, launched by the Portuguese revolution of 1974,
enabled these demands, latently ripened in the previous decades. An example is the Spanish model of demo
Thirdly, it was the development of a welfare state and the subsequent rise of its social functions that demanded
more rigorous economic planning [Baldi 2006: 23
26]. The number and volume of these functions and their
�nancing were growing faster at the regional level than at the national one. The demand for social services
led to the overburdening of welfare state, which negatively affected the ef�ciency of governing. Under these
circumstances, the center began to regard civilized forms of nationalism not as an opponent but sometimes
as an ally capable of taking on some administrative and even political functions. This development caused a
transformation of the political system from one in which different territorial levels of power were acting rather
independently from each other, to a system of mutual interdependence [Ocaña 1989: 89].
Fourthly, the rise of a welfare state caused an explosive growth of interest groups and ushered in the relative
decline of political parties. The redistribution of authority between different territorial levels of government
seriously affected the distribution of authority between political institutions, as well as the in�uence of vari
ous interest groups [Giordano 2000: 451−452; Wilson 2015: 186]. The peculiarity of the Italian case “was
that party structures, interest associations and public agricultural and industrial institutions were all linked
together in a complex decision−making structure in which the parties played a central role” despite “the fact
that it lacked … the possibility for all political parties to establish alliances and to be in government” [Morlino
Last, but not least, is the factor of European integration that went along with devolution in the now−EU mem
ber−states. Since the 1970s, the EEC has had programs �nancing European sub−national governments: “the
European Union is part of a system of multi−level governance which is driven by identity politics as well as
In Italy, which along with Spain represents the most suitable subject for a focused comparison of Russian
politics in its ‘most similar’ research design due to the parallels of their historical developments, political
cultures and institutions rooted in the authoritarian past, along with the role of the national center as a pro
tagonist, led to the asymmetrical distribution of power and administrative capacities among political entities
belonging to the same territorial level. The Italian and Spanish solutions to regional problems present the most
interesting example of regionalization for Russia in the face of the revival of con�ict between the center and
the periphery as one of the main indicators of a systemic crisis. In the process of devolution, the Italian state
successfully evolved from its unitary and highly centralized form into one that re�ects a substantial degree of
decentralization, and although it is not really federal, several federalization projects have developed there in
Italian devolution preceded the regional reforms in Spain that proceeded there after the demise of the Franco
regime, and similarly, the Italian regional state was a form of political compromise that could be placed at
some point between the poles of a highly centralized state and a confederation. This point’s coordinates were
determined by a speci�c combination of different elites’ strategies, which to a great extent were determined
by elites’ identities.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
112
History is non−linear and path−dependent. It is marked by “points of no return”—the intersections of several
alternatives of possible historical development—in which the future is especially vulnerable even to minor
decisions made by the factions of political class. Each of these alternatives is backed by speci�c combinations
of the elites’ strategies . The modern history of Italy is generally seen to have had six crossing points: (1) the
Risorgimento—the creation of a uni�ed Italian state under the hegemony of Piedmont; (2) the Giolitti era
(1901−1914)—the unsuccessful attempt to broaden the social basis of the Italian state; (3) the early1920s and
the rise of the Fascist regime; (4) the fall of the Fascist regime and the emergence of democratic Italy; (5) the
rise of the welfare state; and (6) the crisis of the First and the birth of the Second Italian Republic. Of these
points of no return, three (the Risorgimento and the rise and fall of the First Italian Republic) most strongly
The uni�cation of Italy was not a spontaneous popular movement, but a deliberate, and essentially military
effort, to build a nation−state. By taking advantage of many regional con�icts happening at the time, the
Risorgimento was able to co−opt the support of strategically important local elites [Mack Smith 1997: 51].
Uni�cation resulted in neither the demolition of traditional political and economic structures nor their radical
modi�cation; rather, the new Italian state was a conglomerate of different territories and social systems. The
annexation of the Neapolitan Kingdom and the Papal States meant that this conglomerate would face such
and “the Vatican Question.”
The industrial bourgeoisie of the North was interested in the expansion of the national market, in the preserva
tion of their monopoly over industrial production, and the complete elimination of southern manufacturing.
The politics of the southern landlords aimed at the preservation of the semi−feudal socioeconomic relations
present in southern villages, the protection of their property rights and privileges, and last but not least, the
maintenance of high grain prices and land rents. The political alliance of elites with such mutually comple
mentary interests eliminated the possibility of a radical reform of traditional structures in the South. The main
political actors of the Mezzogiorno were more inclined to reserve the narrow internal market for the privileged
groups than encourage the rapid modernization of the Italian economy and society. The national political
class—consisting of an alliance between the northern bourgeoisie and southern landowners—thought that its
interests could be better secured in a highly centralized state. This historic bloc thereby gave birth to the con
servative bias of Italian stateness [Weibel 1971: 20
21]. The latter took the form of a modern unitary state in
which the center completely dominated the periphery.
In a narrow sense, it was the price the southern landlords were willing to pay for the suppression of peasant
uprisings. From a broader perspective, it was a typical case of internal colonialism, where the main societal
actors of the national core (the North) formed an alliance with the main societal actors of the periphery (the
South) to boost the economic growth of the former by preserving the socioeconomic and political status quo
of the latter. Over the centuries, southern elites had developed forms of compromises with authorities in ex
“The Southern Question” refers to the economic, social, and cultural backwardness of the Italian South, which emerged as the
result of the diverse evolutionary paths along which different Italian territories developed throughout history. As Mack Smith
explained: ‘The Southern Question has been the greatest manifestation of regionalism in modern Italian history, for it has per
nordici
’ [Mack Smith 1974: 135].
“The Vatican Question” refers to the problem of relationships between the Italian state and Catholics in general, and the Vatican
in particular. This problem began with the forced annexation of the Papal States, which laid down the basis for a long period of
Vatican hostility towards the Italian state.
“Both the constitution of the kingdom, with its English−type parliament, and the administration, with its French−type centraliza
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
113
change for privileges. The practice of
and the clientelist links between politicians and local
notables were emerging at an ever−increasing rate as the social basis for the governing coalitions in Rome
[Hine 1993: 15]. The inclusion of conservative local elites in the policy−making process at the national level
From the very moment of uni�cation two extremely different types of society and polity—in the form of the
traditional society of the South and the much more dynamic capitalist North—began to interact as a complex
system of economic, social, and political interdependence. After uni�cation, the economic and social diversity
of the formerly independent Italian states resulted in polarization (due to the mutual opposition of the elements
of development and backwardness) and in the emergence of the so−called dualist model, which became the
basic component of further socioeconomic, cultural, and political developments.
Because of its narrow social
basis, the Italian state of that period had very limited capacity for political maneuvering and lacked effective
mechanisms to extinguish political con�icts. The state constantly �uctuated between the extremes of liber
alism (with its heyday during the Giolitti era) and the ever−growing popularity of the idea of a strong state,
The post−World War I settlement further contributed to Italian heterogeneity. In accordance with the Saint−
Germaine peace treaty of 10 September 1919, Italy annexed the southern provinces of the Austro−Hungarian
Empire, i.e., Alto Adige (South Tyrol) and Venezia Giulia, with their predominantly non−Italian populations
(e.g., Italians constituted only 16% of the people living in South Tyrol) which had quite different systems
of government that could hardly conform to rigid Italian centralism. This meant that Italian stateness would
encounter additional challenges in the future, since the populations of these provinces were neither ready to
In the sixty years that followed the Risorgimento, the modes of strategic games of elites in Turin (and later in
Rome) with peripheral elites passed through all possible varieties of accommodating the latter (the pure patri
monial form of state−building during the Risorgimento, the special legislation for the South, the unsuccessful
attempts during the Giolitti era to broaden the social spectrum of the main political actors, and �nally —the
restoration of the unilateral treatment of territorial elites under the Mussolini regime). It should be noted here
that the corporatist institutional arrangements of the Fascist state, which buttressed the strategic games of the
political core with the functional elites of Italian society, completely replaced the strategic games of the center
with the elites of periphery.
The fall of the Fascist regime and the end of the Second World War instigated the democratic transformation of
Italy. Fascist over−centralization had placed the question of Italian democratization in a very dramatic context,
but it was clear that the country needed a new constitutional and institutional framework. On 2 June 1946, a
popular referendum decided on the form that the Italian state would take; the monarchy was narrowly abol
ished by 12.7 million people (while 10.7 million supported it) and the Republic was proclaimed [Lepre 2004:
In the Italian political context,
referred to the parliamentary practice of continuous vote−trading between the
government and the opposition. In particular, it was widely practiced by southern deputies who supported any political party
in power in exchange for the freedom of action in the South. In essence,
became the political expression of the
historic bloc [Keating 1988: 118].
Dualism means the existence of a complex socioeconomic structure in which the opposing elements of backwardness and
modernity and the traditional agrarian and modern industrial sectors of the economy are highly mutually interdependent and
play complementary roles. By the time of Risorgimento, dualism was linked to the existence of extreme economic, social, and
cultural diversity in the Italian states, and was further strengthened by the peculiarities of the uni�cation process, i.e., the social
alliance of the northern bourgeoisie and southern landlords [Tarrow 1977: 11
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
114
72]. The referendum con�rmed once again the existence of two Italies—the North and the South—which
remained rather different in their political preferences; for example, in the South the majority of the votes fa
vored the monarchy. The referendum coincided with the elections to the Constitutional Assembly, which gave
the quali�ed majority to three main parties: the Christian Democrats (DC) received 35.1% of the vote, the
But by the end of 1945, the anti−Fascist coalition had slowly begun to disintegrate. The catalyst for this break
down was the question of whether to re
store the pre−Fascist form of the state or to pursue the devolution of
power. Regionalization as a means of altering the state’s structure gradually gained broad popular support.
However, there was no consensus about how it might be carried out. The reformation of the Italian state in
volved three main factors: (1) the separatist movements present on the islands and in border regions; (2) the
need to increase popular political participation as one of the cornerstones of a democracy; and (3) overcoming
the incomplete uni�cation that should be manifested in the comprehensive development of the South [Keating
This internal political cleavage of Italian polity was exacerbated by the external factors, particularly the begin
ning of the Cold War. The expulsion of the Communists and Socialists from the coalition government in 1947,
which was a precondition for receiving US economic aid [Lepre 2004: 87–88]
marked the beginning of the
so−called Italian ‘political anomaly’ (a.k.a., the “imperfect two−party system,” “polarized pluralism,” and a
“blocked democracy”) [Briquet 1997: 49–50]. Its basic feature consisted of the absence of a systemic opposi
tion to balance the ruling party while also being recognized as a reliable partner in strategic political games.
Such a ‘political anomaly’ was described as
conventio ad excludendum
(a convention according to which one
or more political parties were considered un�t to participate in the cabinet), which “thwarted the functioning
of Italy’s postwar parliamentary democracy, that is, away from being a system that allows for alternation and
The parties’ programmatic stances on the regional issue �tted into highly ideological interpretations of Italian
history and various strategies of socioeconomic and political developments. Beneath these elaborate strategies
were assessments of each party’s relative political capacity and estimations of the possibility of controlling the
government in Rome. Rapid normalization also implied a pact with the existing bureaucracy, which remained
intact after the fall of Fascism [Cassese, Torchia 1993: 96].
On 22 December 1947, the Constitutional Assembly adopted the Constitution of the Italian Republic that
went into effect on 1 January 1948. It was a progressive constitution as the outcome of a complex negotiation
between different political actors who had played decisive roles in the Resistance. As would happen three
decades later in Spain, the founding fathers of the Italian Republic tried to delay for as long as possible �nd
ing solutions to many of Italy’s political problems, among them the form of Italian stateness. The constitution
formally declared the decentralization of state power and its devolution to the regions. It de�ned the broad
spectrum of regional competencies in �nance and taxation, agrarian and social policies, and economic devel
opment and planning. This way, Italian devolution went beyond the limits of ordinary functional decentraliza
tion, but it did not come even close to a federal state. Without destroying the unitary state, the regions were
expected to counteract the over−centralization, uniformity, and lack of �exibility of the national government
Italian asymmetrical stateness was largely based on the speci�c historical circumstances that played out dur
ing the Resistance, mainly centered on the existence of separatist movements on the geographical fringes of
Italy, particularly in Sicily [Perdomo 2001: 76]. The Constitutional Assembly
de facto
recognized the special
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
115
character of these territories, thus drastically reducing the scope for political maneuvering in the subsequent
discussions on the form that Italian stateness would take [Baldi 2006: 80
81]. The con�rmation of a Sicilian
special statute on 15 May 1946 reduced this scope for political maneuvering even further. The creation of the
special regions made the initial regionalization of Italy inevitable [Bifulco 2004: 10
12]. The hastiness and
aptness of these decisions were much criticized later, because insuf�cient coordination of the special statutes
with the Constitution and the lack of clearly de�ned relationships between Rome and the special regions set
The spatial distribution of parties’ domination in Italy was one of the major factors that shaped the historically
concrete form of Italian stateness. The PCI’s dominance in the central regions of Italy determined its insistence
on the creation of strong regions, thus motivating the Christian Democratic reluc
tance to pass the enabling
legislation. The institutionalization of regions in these conditions would mean that Rome would have fewer
channels to control the politics in the opposition−dominated regions. If the DC were sure it could control the
regional governments exclusively through the party chan
nels it would permit the regions to get more auton
omy. But the existence of a geographically concen
trated opposition substantially contributed to the centralist
The Constitution of 1948 de�ned Italy as a ‘regional unitary state’, i.e., an intermediary form between unitary
and federal stateness. While proclaiming the unity and indivisibility of Italy it also stressed the necessity of
political decentralization and local self−governance. Articles 114–127 and 130–133 recognized regions as an
immanent part of the Italian state without recognizing their sovereignty. The whole idea of the regional state
was based on the Catholic principle of subsidiarity, i.e., the strict hierarchy of levels with clearly de�ned com
petencies [Bifulco 2004: 34
37]. All regional legislation, i.e., that which was issued not only by the ordinary
regions but also by the special ones, was subjected to the preliminary control of the national government to
ensure its compatibility with regional competencies, the articles of the Italian Constitution, basic national in
Due to speci�c historical starting conditions, i.e., the existence of regions with special statutes (Sicily, Sar
dinia, Trentino−Alto Adige, and Valle d’Aosta), the stateness of the Italian republic emerged in the form of
an asymmetrical regional state in the same manner as it would later come into being in Spain. According to
article 116, these regions had “speci�c forms and conditions of autonomy” which were determined by dif
ferent statutes. Special regions have got their own legislative power in the areas of economic development,
�nance, taxation, social services, insurance, labor relations, and higher education. While the special regions
had broad competencies in �nance and taxation, the competencies of ordinary ones were limited in these areas
to a minimum. The latter had the right to impose some minor taxes as well as to impose a regional addition to
the national taxes within limits de�ned by Rome. However, the main difference between these regions and the
ordinary ones manifested itself in the fact that contrary to the latter, which possessed only concurrent legisla
tion, i.e., the legislation that was restricted by the corresponding national legislation, the former had the right
Title V of the Constitution stated that elections to all regional legislatures were to be carried out within a year
after its adoption. It envisaged that within a three−year period, all Italian laws would have been revised accord
ing to the new territorial framework. However, up until 1970 these constitutional articles were a dead letter:
there was no real regional stratum in Italy, with the exception of the special regions. The formation of ordinary
regions was postponed for two decades. The landslide victory of the Christian Democrats at the parliamentary
elections of 1948 led to their decision to ignore the constitutional provisions on regionalization in order to se
cure the party’s political hegemony—the position that was adamantly supported by the national bureaucracy,
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
116
The regional state in Italy was the result of an unbalanced compromise among the country’s main political
actors that was marked from the very beginning by serious contradictions. The ambiguity of the constitutional
provisions for the regions encouraged each political party to interpret the regional reform in a manner that
would enhance their own powers. This compromise was further complicated by the delay of regionaliza
tion until 1970 when it re�ected a new political balance. Still, the Constitution of 1948 meant more than just
the abolition of monarchy—it provided the constitutional framework for the territorial modernization of the
country. Since the uni�cation of 1861, the Constitution represented the most important turning point in Italian
history [Ciuffoletti 1994: vii
Although comprehensive regional reform was delayed almost inde
�nitely, the special regions were estab
lished as scheduled. All of them were regions on the Italian periphery that could be distinguished by their
rather visible and particular socioeconomic (Sicily and Sardinia), cultural, and linguistic traditions (Trentino−
Alto Adige and Valle d’Aosta). More important than this social background was the in�uence of an additional
set of political actors in these regions in the form of separatist movements and foreign powers [Galli, Prandi
Even more crucial was the fact that, contrary to their Spanish counterparts (i.e., the Basque Country and
Catalonia, which, in addition to their obvious cultural−linguistic differences represent the most economically
dynamic regions of Spain) and due to their small geographic and demographic sizes, Trentino−Alto Adige,
Valle d’Aosta, and Friuli−Venezia Giulia (the latter was established in 1963 [Baldi, Baldini 2008: 79]) failed to
develop strong regionalist parties capable of playing serious roles in the political coalitions in the lower house
of the Italian Parliament. Moreover, having been incapacitated in its role as a territorially representative body,
Wilson 2014: 511].
In the absence of strong regional parties and institutionalized regional representation by the upper house of the
Italian Parliament, Italian devolution was held hostage by the balance of power between a variety of national
political actors who used the former as additional leverage for their own political gain and not as the means to
satisfy the demands of the regions [Ciuffoletti 1994: 165
Although the Italian constitution envisaged the creation of two types of regions—ordinary and special—in real
ity their formal differences were overshadowed by the much more obvious differences between two main Italian
mega−regions: the North and the South. They represented two different models of interest aggregation: in the
North, interests were voiced via interest groups and political parties, and in the South, this was achieved through
th only one possible exception of the PCI).
Frightened by the possible revival of peripheral separatism that had already played the role of midwife in the
birth of asymmetrical Italian stateness, the national political class responded to the unsolved problems of the
South with of�cial and unof�cial policies and political tactics. Its actions—although formally denying the
discretionary treatment of special (already existing) and ordinary (only existing on paper) regions—in reality
treated different societal actors in these territories preferentially.
A new governmental agency aimed at the institutional substitution of political asymmetry among prospective
regions with the asymmetry of policies towards the South was created in 1950 under the title of
Cassa per il
(Fund for the South) [Watson 1970: 10]. The establishment of the
represented an alterna
tive response of the national political class to the full−�edged regionalization of the southern regions which
could have had unforeseen rami�cations for Italian stateness. Under the rigid structural constraints of the Cold
War, only this alternative was viable because no forms of popular representation at the local level could be
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
117
Since 1950, the policy of providing special assistance to the South became one of the main factors behind the
development of the modern system of political power and social control in Italy, both of which were based on
the distribution of public spending. This new form of historic compromise resulted in further increasing the
dependency of the South, which once again had to pay for the expansion of northern industries. Consequently,
the political elites of southern Italy started regarding themselves as the intermediaries of this distributional
policy [Tullio−Altan 2000: 154].
At the beginning, the special policies for southern development were mainly concentrated on the formation of
industrial infrastructure. Later, the theory of the growth poles demanded large−scale interventions of the state
in targeted regions [Kogan 1983: 138]. In Italy’s particular political environment, the theory of the growth
poles met the needs of southern local elites. Since these political bosses could not hinder the policies regard
ing the industrial development of the Mezzogiorno, they tried to support only selected programs that could
be placed under their control. These policies were implemented to stimulate self−supporting growth−cycles
through making investments into the industries that already had relatively well−developed infrastructure, thus
permitting the state to step back from the market after correcting its imbalances. The special measures for the
leveling of economic differentiation between Italian territories led to the permanent expansion of industrial
Further development of the Mezzogiorno was marked by the extensive modernization of its social and cultural
spheres. This was achieved through the further elaboration of clientelist political mechanisms that played the
role of the territorial expression of
. Regional authorities quickly became the immanent part of
the patronage system. Moreover, the regional political dimension of the South was immediately occupied by
traditional power mechanisms, based on the hegemony and clientelism of parties [Hopkin, Mastropaolo 2001:
155–158]. The spread of large−scale political corruption, which was based on the clientelist networks, was
furthered by the polarization of political culture in the climate of the Cold War and through the sudden avail
ability of �nancial resources for the purposes of reconstruction [Finley, Mack Smith, Duggan 1987: 221]. The
inclusion of the Socialist Party in the governing coalition did not alter this political arrangement since the PSI
Political clientelism achieved its most developed form and penetrated all social spheres in southern Italy for
only there did it �nd the best combination of historic peculiarities in which it could take root and �ourish. It
was the DC that became the nucleus of clientelism, where the notables of pre−war
found their
new political niche. The 1947 demise of the national unity government gave a new form to the old system of
, in which the southern Italian notables of the DC played the role of intermediaries. This rein
carnation of the old political elite took place within the framework of a still highly centralized state, whose
The colonization of state and society by the DC was especially extensive in southern Italy. There, the Chris
tian Democrats secured a monopoly over the mechanisms of power for the transfer of demand for favors. The
political hegemony of the DC at the national level provided it with necessary resources [Finley, Mack Smith,
Duggan 1987: 222]. The expansion of state intervention into socioeconomic matters in general and into the
programs for the development of the Mezzogiorno in particular supplied this renovated clientelist structure
with the new methods of the
system
This change in the rules of the strategic games resulted in
the blocking of the development process since self−sustaining growth in the Mezzogiorno would undermine
means the distribution of administrative positions in the governmental bodies proportionally to the relative po
litical weight of the parties of the ruling coalition.
was an important element of
(the dominance of
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
118
During the socioeconomic reconstruction of the 1950s, the clientelist system was also modernized and the
individual relationships between patrons and clients were substituted by the mechanisms of the mass parties.
The Christian Democrats established a special of�ce for the political and organizational development of the
backward territories, which transferred the control over southern politics and southern party organizations
from the notables to political managers who operated under the direct control of politicians at the national
level. This change produced a more ef�cient patronage system in which the old relaxed network of individual
patrons was replaced by the party machinery controlled by Rome [Keating 1988: 142]. Voting was understood
in this system not as a democratic act but as an expression of one’s af�liation with a particular clientele [Della
The mass−party patronage system discouraged the collective representation of interests outside political par
ties or regionalist movements in the Mezzogiorno. The parties, which constituted the fundamental pillars of
the Italian political system, were snatching up every attempt of institutional change, while turning them to
their own advantage and blocking real political and administrative reforms. For instance, if implemented, the
system of regional planning would undermine the very basis of DC power in the South, i.e. “the discretionary
control of the distribution of credits and bene�ts and the dependence of communities and social groups upon
The crippled functioning of public institutions and the inef�ciency of public administration contributed to the
spread of corruption, clientelism, and criminal favors on an even larger scale, and “the DC and its coalition
partners plundered the bureaucracies for patronage” [Warner 2001: 138]. The citizens’ trust in the ability of the
state to guarantee their rights was considerably diminished by these developments. The latter reinforced the
necessity to secure the privileged channels of access to public services. Ultimately, this led to the emergence
of mechanisms of selective inclusion which shaped the circles of the privileged few who would be ready to
The drawbacks of the planning process led to the lack of adequate precision in the targeting of socioeconomic
goals. Moreover, the administration’s planning incapacity led to the practice of last−minute political agree
ments or administrative improvisations, which undermined the strategy of long−term planning. The planning
process was also subject to the pressure of local political groups that stipulated the provision of socioeconomic
programs in the form of thousands of smaller sub−programs. This splitting substantially facilitated the misuse
and abuse of public funds, while at the same time the exhaustion of available public resources and the political
The hardly pronounced willingness of southern regional political actors to make the regions an appropriate
framework for their political activity to a large extent was caused by the absence of a developed regional self−
identity in the Mezzogiorno. Not until the mid−1960s—the preparation period for the comprehensive regional
ization of Italy—was the southern question combined with political discussions about this new form of Italian
stateness [Cassese, Torchia 1993: 96–97]. Although many factors that were usually regarded as the causes of
political regionalism and regional nationalism—such as the increasing developmental differences, the growth
of social tension, urbanization crises, and different historical traditions—were typical of Mezzogiorno, they
The explanation for this historical anomaly should be primarily sought in the peculiarities of the Italian po
litical system in the South in general and in southern political culture in particular. Southern Italy was distin
guished by two political phenomena: on the one side there was a distinctive distancing from the state; on the
other there was a widespread mentality of dependence that placed the central state as the guarantor of social
welfare and development. Both phenomena were the elements of the clientelist system that connected the dis
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
119
In the early 1960s a new concept of the regions emerged. To an ever−increasing extent, the regions were re
garded as the instrument for consolidation of DC achievements, which were the result of its successful eco
nomic policy in the 1950s. The “economic miracle” of the 1950s and early 1960s permitted Italy to transform
itself into a welfare state [Ferrera, Gualmini 2000: 188]. However, Christian Democrats became the victims
of their own success: this new type of state caused an exponential increase in the government’s functions and
responsibilities. The old highly centralized system of governance could no longer cope with the problems of
modern society and the welfare state. The functional requirements of the welfare state demanded a new admin
Torchia 1993: 97].
Regionalization was the organizational response of the Italian political class to the contradictions inherent in
an emerging welfare state in the new political environment, which showed that traditional forms of political
alliances with local elites had exhausted their capacity. The national government needed to prove its reformist
potential, and regional reform was found to be the most inexpensive response to political pressure that would
Elections to the �rst regional councils became possible in June 1970 after both chambers of the Italian parlia
ment had passed the regional electoral law in February 1968. But for the next two years, the regional govern
ments had only nominal authority until Rome had completed the transfer of administrative personnel and �nan
cial competencies to the meso−level. Only then did the regional parliaments pass the statutes of ordinary regions
in May−June 1971. The creation of ordinary regions was a decisive step in reforming the highly centralized
Italian political system. This development added a broad new dimension in the forging of political coalitions.
It was followed by a series of laws and decrees that delegated to regions the competencies that had previously
belonged to the national government. Italian devolution was an attempt to create a new state that would bind all
parts of the country in an extremely diverse socioeconomic and cultural environment. This diversity caused the
multiple forms and scales of autonomy that were ascribed to the special regions, whereas the ordinary regions
Regionalization was regarded as one of the main tools to increase democratic participation and make eco
nomic planning more comprehensive. The regional reform in Italy also represented an attempt to avert the
overloading of the central government and the over−expansion of the national bureaucracy while preserving
the functions of the welfare state [Dente 1997: 199]. The latter was an especially dif�cult task in Italy, which
lacked an adequate quantity of suf�ciently trained modern bureaucracy. The transfer of the whole spectrum
of Italian socioeconomic and political problems into a completely new territorial dimension was regarded by
many representatives of the Italian political class as an effective tool aimed to compensate the inadequacies
of administrative cadres. The solutions of these problems could be shifted to the regions while leaving the
bene�ts of politics to the national stratum of Italian ruling elites [Cassese, Torchia 1993: 108]. Also, the Italian
business community expected that the opening of the regional dimension would decrease and channel social
tensions to the lower level [Chiaramonte 1998: 843]. Regional reform was also an attractive goal for the par
ties and political movements that either belonged to the opposition or were excluded from the ranks of the
Italian political class [Putnam, Leonardi, Nanetti 1993: 20]. The strategies of political actors, which coincided
in regionalization, were buttressed by the profoundly different ideologies and views of the regions. However,
between 1968 and 1970 the activities of these actors re
inforced each other and pointed towards the creation of
come the Italian political crisis [Cassese, Torchia 1993: 97].
These strategies were supported by two major changes in the Italian economy and society. First, impressive
economic growth made more resources available not only for the purposes of accumulation but also for distri
bution, for “pluralism and institutional polycentrism in Italy depends strongly on the availability of economic
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
and �nancial resources; redistribution cannot be enforced simply by diminishing resources for one group in
favour of another group, but only by giving more to every group, or at least maintaining the previous alloca
tions” [Cassese, Torchia 1993: 96]. Second, it was through the profound changes in the realm of Italian politi
cal sub−cultures, where not only the authoritarian culture of the Fascist period gave way to democratic values,
but also the erosion of traditional “white” sub−culture (upon which the entire Christian Democratic identity
But the role of the regions in national political decision−making was severely restricted. The electoral dis
tricts continued to be formed on a provincial level. That is why the broad competencies that the state had in
the regions were not balanced by the participation of the latter in national political decision−making and the
national political class remained more interested in making connections with the provincial elites who had
more leverage over the elections than their regional counterparts [Gold 2003: 52]. Although some degree of
�nancial autonomy was envisaged in the Italian Constitution, in reality ordinary regions lacked almost any
freedom in their �nancial operations.
In 1993, the tax receipts from all three levels of local government in
The real devolution of competencies from the national level to the regions occurred only in the mid−1970s dur
ing the second phase of regionalization. After the remarkable victory of the Communists in the 1974 regional
elections, the ‘left alternative’ and the ‘historic compromise’ between the PCI and the DC threatened to �nally
be realized [Kogan 1983: 289
291]. The united “regionalization front” that emerged at that time in the Italian
Parliament was a coalition of various political forces from northern and southern Italy under the auspices of
Lombardy (the progressive DC) and Emilia−Romagna (the PCI). These diverse political forces were backed
by sympathetic media and public opinion as well as by the Ministry and the Inter−parliamentary Commission
on the Regions [Putnam, Leonardi, Nanetti 1993: 21]. The convergence of these different forces led to the
The establishment of ordinary regions in the 1970s did not contribute much to the development of the South.
Instead of the regionalization of Mezzogiorno leading to increased popular participation and transparency,
it led to the formation of new political mediators who were oriented towards the satisfaction of their own
interests. Above all, they used their control over public funds as the means of fabricating political consensus
[Vannucci 1997: 55]. Instead of lessening the disparities between the Italian North and South, the reform actu
ally intensi�ed them, since the prosperous regions of the North got some respite from the “stultifying grasp of
Rome” [Vannucci 1997: 61]. Meanwhile, the regions of the Mezzogiorno were still dependent upon the poli
cies of the national government, which had in its ranks an impressive number of the southern political class
members, and was not immune to the pressure of its regional counterparts and continued to pursue policies of
During this period there were also several attempts to reform the policy for southern development. In 1986, the
Cassa per il Mezzogiorno
was replaced by the “Agency of the South.” The elimination of the
was in
stigated to demonstrate the rejection of the old centralized policies for southern development and the adoption
of new integrated programs. The regions of the Mezzogiorno had to have the right of initiative in the sphere
of southern modernization. Based on these initiatives, the central government together with the regions had to
These changes, albeit to a lesser degree, also affected the “red” sub−culture of the Left due to the different mechanism of its
“Most �nancial transfers from the national government to the regions were earmarked for speci�c programmes or projects,
The overage revenues for the local governments were that time 12% for unitary states and 31.4% for federations [Gold 2003:
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
By the time of the Second Republic, the Italian South still could not overcome the gap between it and the North
despite forty years of the special policy for southern development.
The South continued to be a protected
market for northern industries [Trigilia 1993: 117]. But in the early 1990s, the logic of European integration
and especially the prospects of participation in the EU’s monetary union began to exert pressure on traditional
forms of public budgeting in Italy, whose industrial policy and the policy for the development of the South
were blamed by the other members the EU as a breach of fair competition. In the context of European integra
tion, the collapse of the previous policies for southern development contributed to the dissolution of traditional
Control over the rules of the political game and over public �nances was still the prerogative of Rome, whose
policies towards the regions were less based upon formal political strategies than they were on informal ones.
The culturally superior northern regions possessed more economic and social resources that made them much
more prepared than their southern counterparts to engage in successful political bargaining with Rome [Dente
This cultural background led to the emergence of two different political styles: the northern regions oriented
themselves towards horizontal political strategies, whereas the southern regions preferred vertical ones. While
the former strongly favored the methods of collective actions on the horizontal level that actually took the
form of a broad regional front, the southern regions favored the vertical strategies that prioritized their patrons
at the national level [Putnam, Leonardi, Nanetti 1993: 23]. These political links to Rome that characterized
southern Italy were further reinforced by government policies for support of the Mezzogiorno that promoted
the transformation of the southern political structures of dependence into a culture of dependence. By the
1980s, it had become apparent that there were two different development models in Italy: while the northern
economy was concentrated around industrial development, the economy of the South was oriented towards the
The slow progress of regionalization in Italy was caused by the leveling in�uence of a highly centralized
Italian party system. In the 1970s, the parties were much more strongly centralized than anybody could have
predicted in 1948. The newly created regions immediately found themselves placed within a narrow political
space between hierarchically structured, rigid all−Italian political parties, which were distinguished by their
almost exclusively nation−oriented agendas, and traditionally strong provincial political structures [Desideri,
After the establishment of ordinary regions, the national parties restructured themselves according to this new
framework and created their regional branches. But this development was not accompanied by a subsequent
transfer of political capacities from the national and provincial levels. Instead, political and �nancial structures
continued to privilege the national elites; public �nance was the domain of the national parties while their
regional counterparts were completely excluded from this lucrative sphere [Putnam, Leonardi, Nanetti 1993:
46]. These negative developments were much more visible in the South where the creation of regional branch
es of the national parties led to the establishment of additional channels of clientelist structures, which further
It was the North that began to increasingly demonstrate its separatist inclinations. But these processes did not
start right after the establishment of ordinary regions in 1970. With only a few political actors—like the South
Tyrolean People’s party—there was hardly a visible separatist movement during the 1970s. That changed in
the late 1970s with the emergence of
In the mid−1990s, 36% of the population resided in the South but its contribution to the Italian GNP was 25% and it only ac
counted for 9% of exports [Koff, Koff 2000: 5].
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Nord
(1989) —which would play a major role in the radical reshaping of traditional political structures in Italy
[Gold 2003: 79
Lega Lombarda
emerged during the 1987 elections in Lombardy with a modest 2.7% of
the vote but only three years later it had secured 21% of the vote in the same region [Lotti 1997: 163]. It was
the Northern League with its solid 25% of northern votes and 18.7% of the national ones at the parliamentary
elections of 1992 that put an end to Italian politics as an exclusive game played by national political elites
[Tullio−Altan 2000: 252].
The emergence of the League was the result of profound socioeconomic changes that were taking place in the
Italian North throughout the 1970s. Firstly, it re�ected the growth of the ‘third Italy’ in the northeastern part
of the country, i.e., the development of export−oriented small and mid−sized businesses. Secondly, it demon
strated the continuous erosion of the “white” sub−culture that gave way to the growth of the new territorial
type of identity [Marletti 1997: 70]. The success of the Northern League at the end of the 1980s was at least
partly the result of the inef�cient governance of Rome. During that time, the League actively supported the
idea of broad federalism. For the League, the latter became synonymous with the new
laissez-faire
policies
for the northern parts of the country while centralism was regarded as synonymous with southern parasitism
[Bencardino 1997: 26]. The League questioned the ability of prosperous regions in the North to be the main
generators of resources for �nancial transfers to Italian South [Ciuffoletti 1994: 176
177]. The concurrent
The parliamentary elections of 5–6 April 1992 were the last to be carried out on the basis of proportional rep
resentation. Despite staying within the limits of the First Republic political system, they played the role of the
harbinger of political cataclysm. For the �rst time in history, the DC did not reach the threshold of 30% of the
votes, having been electorally deprived by the League [Lotti 1997: 167]. To reform the organizational struc
ture of the regions, the new legislature and the coalition government on 23 July 1992 established the special
bicameral commission (
−I). On 27 October 1993, the commission presented its suggestions to the
public. According to it, for the �rst time in Italian history the regions should have acquired a comprehensive
system of self−governance and autonomous legislative, administrative, and �nancial powers which would
have transformed them into real political autonomies [Ciuffoletti 1994: 185].
If implemented, this change to article 117 of the Constitution might have put an end to the asymmetrical nature
of Italian regionalism. Contrary to the existing model of regionalism in which the national state discreetly del
egated some of its competencies to the regions, it would be the latter that would transfer functions to the state
that could not be performed at the regional level, i.e., foreign policy, national defense and national security,
national �nance, the guarantees of civil liberties, national economic planning and the basic welfare programs.
These radical propositions were never implemented. Instead, there were only minor changes made to the re
In the early 1990s, massive criticism of the special policies for the support of the Mezzogiorno came from
across the entire Italian political spectrum. The abolition of traditional state interventions for the development
of the South took place in 1993 under the joint pressure of the Italian Left and the Northern League. In 1993,
the national government completely eliminated the traditional forms of the policy for southern development
[Gualini 2004: 83
84]. Despite much justi�able criticism, the policy for southern development admittedly
allowed the Mezzogiorno to overcome its economic isolation and to develop a basic infrastructure for further
industrialization. However, at the same time it contributed to socioeconomic immobility in the South because
The analyzed period witnessed the steady transformation of weak corporatist institutional arrangements (whose
temporary revival was caused in the postwar decades by the Italian political anomaly, which in its turn was
a function of the rigid Cold War structural framework) into the abortive form of asymmetrical stateness. The
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
latter was caused by the inability of regionalist parties to participate at the national level as well as the coloni
zation of the Italian state by the Christian Democrats. Only by the end of the 1980s had the weak Italian form
of asymmetrical stateness started to dissolve steadily under the pressure of three interconnected factors: the
end of the Cold War, which led to the end of the Italian political anomaly, and the emergence of the Northern
League that was capable of participating in strategic games at the national level because its political power was
From the beginning of the ordinary regions, Rome was explicitly clear in its intentions to restrict their contact
with the institutions of the European Community while the supra−national institutions of the latter became the
supportive factor encouraging the development of Italian regions. The criteria for the transfer of administra
tive competencies to the regions, according to EEC guidelines, were set in Italy by Law N
382 (1975), which
explicitly restricted their international activity [Condorelli 1986: 147
148]. This regulation prevented the Ital
ian regions from institutionalizing their own representative bodies in Brussels in the same way as federal states
did. However, despite these restrictions, the EEC exerted a shaping in�uence on the role of Italian regions.
Since the late 1980s, regional policy has been an ever−increasing component in the activities of the European
The reforms of EU structural funds in the 1980s and early 1990s assigned to European regions a much
more important role in the planning and transaction of the funds’ programs than was initially intended. Al
though this development hardly gave Italian regions any substantial in�uence over their participation in the
elaboration of EU structural policy, it increased their consulting role and improved their access to crucial
information. The effective participation of Italian regions in the EEC regional policy primarily depended
on their success in securing informal relationships with those ministries that were involved in Community’s
political decision−making. Among these ministries, a crucial role was played by the Inter−Ministerial Com
mittee for Economic Planning (CIPE), charged with coordinating Italian policies in the EEC [Grote 1996:
266].
The Maastricht Treaty, which acknowledged the principle of subsidiarity, represented the climax of this de
velopment that indirectly assigned to the regions of Europe an important role in the new European order and
brought a real institutional reform through establishing the Committee of Regions in Brussels [Harvie 1994:
54]. The realization of the principle of subsidiarity turned to be the focal point of the demands of European
regions in general and the Italian regions in particular [Ciuffoletti 1994: 181
While the 1960s and 1970s were characterized by terrorism and political violence in Italy, the 1980s turned
out to be a period of extreme corruption that became institutionalized and systemic [Della Porta 1997: 35].
Italy only began to seriously tackle corruption in 1992, which was the year that marked the beginning of the
end of the First Republic. The decisive crisis of the Italian multiparty system that occurred in the early 1990s
was caused not only by inter−party clashes, but also by such external factors as the collapse of so−called “real
socialism” in Eastern Europe [Tullio−Altan 2000: 248
Italy was the only western country in which drastic changes to the party system and political regime coincided
with the democratization of Eastern Europe. Consequently, Italian “blocked democracy” suddenly began to
move: the elimination of the confrontation between the West and the East, economic crisis in the country, the
declining in�uence of two main Italian political subcultures—Catholic and Communist—and political scan
dals which revealed enormous elite corruption, all led to a profound legitimacy crisis of the leading Italian
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
political parties [De Paulis−Dalambert 2006: 7
Italy witnessed the emergence of new political forces that
had hardly been seen previously or had not existed at all:
Forza Italia
, the Northern League, and the MSI−
National Alliance [Lotti 1997: 173
The crisis of the First Republic’s political system convinced its elites that it was necessary to change the rules
of the electoral game. This change would make possible the regrouping of traditional political parties and
would open up an opportunity for the new political forces of the post−industrial society to achieve a more
adequate representation of their interests in the structures of power. After receiving the approval of the ma
jority of Italians to reform the electoral system in a referendum held on 18 April 1993, the Italian Parliament
elaborated and adopted a new electoral law. In this referendum, 90% of the 77% of Italian voters who took
part in it approved of the recommended changes. According to them, the principle electoral district for the
Senate should be the region, and its 315 seats should be distributed proportionately. Only two regions—Valle
d’Aosta and Molise
—were exempted from the proportional distribution of seats by electing one and two sena
tors. The system of proportional representation, which guided the elections to the Lower House of the Italian
Parliament, gave way to the plurality voting system. Six hundred and thirty seats in the Chamber of Deputies
had be distributed between the regions according to the number of their inhabitants, with three−quarters of the
deputies to be elected in the single−member districts and only one−quarter on the basis of proportional repre
As a result of these changes, the Italian electoral system was radically overhauled. The elections of 27 March
1994 that were held on the basis of the new electoral law led to highly unexpected political outcomes that
severely undermined the existing political system of the First Republic. The parties of the Left (including the
left−wing faction of Christian Democrats) who had been the prime forces behind the electoral reform, were
quite sure of their dominance over the traditional as well as the new right−wing parties. But it was the latter that
won the elections by a landslide. Contrary to the fears of the Northern League’s leaders, it was rewarded by the
new electoral system: for the Chamber of Deputies they polled 3,237,000 votes, while the National Alliance
(AN) got 5,202,000 and
Forza Italia
received 8,119,000. In total, the League gained 117 seats, compared with
109 for the AN and 99 for
[Tambini 2001: 64]
The new Italian Right’s victories were caused primarily by their discriminatory strategy in the formation of
electoral coalitions. Because it was entirely impossible for the League and the National Alliance to �nd any
common denominators in their platforms beyond their hostility towards non−European immigrants,
forged two territorially distinct political coalitions: in the North it allied with the League, while in the
South it joined forces with the National Alliance [Lotti 1997: 73
74]. The alliance of the League with
in the North was based on their similar stances on the causes of inef�ciency in public institutions and
By destroying the old party system these developments signi�ed the transformation of the First Italian Re
public into the Second Republic. The elections showed that the aggregation of political and social interests
“Ideological bipolarity, which juxtaposed two main political cultures (the ‘white’ culture of the Christian democracy and the
‘red’ culture of the Communists) lost its meaning after the demise of the Communism; besides that the �nancial crisis of the state
and the welfare system drastically reduced the redistributive capacities of the social institutions, and subsequently the power of
“Whereas the League stands for federalism, the AN calls for ‘presidentialism’ — a more powerful central executive. The AN’s
strongest base of support is among relatively poor voters in Italy’s south — the part of the country from which the League
wishes to divorce itself” [Rosenthal 1996: 163]. To pay tribute to Bossi’s political �exibility it should be noted that the possi
bility of forming a coalition with Berlusconi’s party pressed the League to modify its political slogans. The previous separatist
model was transformed into a more moderate one. It rejected the separation of the North and envisaged the creation of an Italian
federation that would consist of nine states and twenty regions. If implemented, this concept would lead to the emergence of a
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
had become much more diverse than they had been during the years of the First Republic. The parties of the
Right became the immanent feature of the Italian political landscape. It became obvious that the antifascist
ideals lost the importance they had had for the founding fathers of the First Republic. It was a clear signal
that the priorities of the Italian political culture had changed throughout the 1980s, which went unnoticed by
the leaders of political class who were still engaged in the games of
. The basic elements of the
transfer from the First to the Second Italian Republic were the following: starting in 1992, the cleansing of
the corrupted traditional Italian political class and the structures it occupied; the referendum of 1993 and the
new electoral law; and the results of the 1994 elections that showed that the pendulum of Italian politics had
The crisis of the early 1990s revived and rede�ned the problems of regionalization. By that time, the inad
equacies of the Italian regional system had become obvious to all representatives of the Italian political class;
as Putnam, Leonardi, and Nanetti described it: “Public management in many regions has been a Kafkaesque
combination of lethargy and chaos” [Putnam, Leonardi, Nanetti 1993: 48]. Regional political institutions were
reproducing the failings of their national counterpart that was characterized by rampant clientelism, particular
ism, and chronic political instability.
The legitimacy crisis of the old Italian political class, which was caused by waves of scandal in the early
1990s, was conducive to the emergence of populist regionalism. New regional movements, mainly in the
North where propaganda to separate northern Italy from a corrupted Rome met popular support, widened the
spectrum of Italian political parties. Although regionalist movements had always latently existed in Italy, they
revealed themselves only during times of crisis caused by the games of either internal or external political
actors—often both at the same time. The regional question in Italy was the result of inadequate political, eco
nomic, social, and cultural national integration, the inadequate development of democracy, and the inef�cient
The end of the Italian political anomaly led to the emergence of territorial identities, which in turn formed the
basis of the further expansion of asymmetric stateness.
The rise of separatist tendencies in the North made the
reform of Italian stateness almost inevitable. By the end of the second millennium, the Italian polity, which
had previously always been capable of eradicating socioeconomic and political problems by means of the
mechanisms of clientelism and
, reached its limits of expansion. The end of the Italian political
anomaly, radically shaken by the scandals of
at home as well as the drastic changes experienced
beyond its borders, and the deepening of European integration promised to put an end to the uni−dimensional
forced asymmetry of Italy’s ordinary and special regions by including them in the multidimensional European
The regionalization of Italy, which for more than a century had been the function of national elites’ interests
and thus—by default—a top−down process, was steadily being replaced by a bottom−up process while being
promoted by the regional actors who were more and more inclined to proclaim federalist ideas [Desideri, San
tantonio 1997: 99]. The national stratum of the Italian political class responded to the pressure of its meso−lev
el counterparts by incrementally broadening regional competencies without the comprehensive constitutional
reform of Italian stateness; this gradually evolved into a system characterized as “cooperative regionalism”
[Palermo, Wilson 2014: 512].
From the beginning of the 1990s, the regions had found themselves in a very different environment caused by
which on the surface had appeared to be a purely political scandal but actually shattered many
other dimensions of the Italian economy and society and launched the ongoing transformation of the Italian
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
polity: “From 1992 onwards, many regions found themselves politically decapitated due to the number of
elected members incriminated” [Dente 1997: 182]. Consequently, and as had happened many times before
in the course of modern Italian history, the regional question was again placed at the very center of political
However, in comparison to other major transformations of the Italian polity, this regional discourse had two
major differences. First of all was the actual intensity of the discourse and the variety of its participants (in
cluding political parties, the media, scholars, unions, and even the Catholic Church)—all of whom suggested
different plans for Italian devolution. The second distinguishing feature was the active participation of the
regions; most interestingly, it was not the special regions but the ordinary ones that were its most energetic
protagonists. The ordinary regions—especially the regions of the North—demanded the widening of their
competencies that would promote them to the level of the special regions. Regionalism became a new dimen
sion of Italian politics in which the horizontal links of the actors dominate traditional clientelist vertical links,
thereby representing a change that gave a serious impetus to the socioeconomic and political modernization of
The regions of the Italian North−East that have in the last thirty years developed export−oriented industries
based on small and medium−sized enterprises illustrate the inclusion of European regions into the process of
‘glocalization’ in general and into the process of European integration in particular [Bagnasco, Oberti 1998:
156]. The case of the Italian North−East is a typical example of how unbalanced economic growth is
often followed by an increase in political demands for greater political autonomy [Rosenthal 1996: 162]. In
Italy, international competition played the role of external catalyst, which aggravated regional competition at
the domestic level, and thus intensi�ed the criticism of Rome, whose dysfunctional (at least according to the
leaders of those regions) policies hindered regional socioeconomic development. Among these claims, the
demands for tax autonomy were the most persistent [Cook, Morgan 1994: 105].
These developments demonstrated the diminishing capacity of Italian national integration and even more
than the activities of the Northern League pointed to the necessity of another reform of Italian stateness. This
was recognized by many Italians throughout the country, even though these preferences were spread highly
unevenly among the regions. While in 1994 more than half of Italians in the northern regions expressed their
sympathies for the federalization of the country, only about a third of the southerners had the same prefer
ences. Consequently, about a third of Italians in the North had negative opinions on federalization, while
in the South this amounted to more than half. The results of these polls demonstrated the preference of the
Southerners for the traditional policies of redistribution and re�ected their fear that broader regionalization
might lead to even larger disparities. The people of the Mezzogiorno still regarded the strong centralized state
as the best guarantor of economic support and as protection against further imbalances [Gold 2003: 67]. So
cial guarantees, as well as developmental policies, continue to be dependent in southern Italy upon transfers
and the structural interventions of the state. That is why the orientation towards the national level of political
decision−making was much stronger there than it was in the North. The existing cultural and sociopolitical
peculiarities of the South were reinforced by these policies even further which had a negative impact on the
politics in these regions because the regional dimension there was perceived as less relevant than in the North.
The inability of the southern regions to �ll the areas of authority assigned to them by the constitution made
it easy for the central government to intervene frequently in their affairs, thus competing with or substituting
The very success of a few northern regions clearly demonstrated the limits of Italian devolution, which was
put in place by the constitutional framework of the First Republic. The 2001 constitutional reform substan
tially changed the relations between Rome and the regional governments and affected the congruence of or
dinary and special status regions. While their asymmetry was constitutionally con�rmed, the ordinary regions
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
were given the right to request the transfer of additional competencies by acts of the Parliament. Article 117
now lists all the legislative powers of the central state and leaves all other policy �elds to the regions. The lat
ter now has full control over healthcare and gained an enhanced role in economic development, professional
training, agriculture, and the environment [Palermo, Wilson 2014: 514].
The most prosperous Italian regions saw the possibility of continuing their successful political and economic
developments not only through the transformation of Italy into a fully−�edged federal state but also through
a broadening of the regions’ participation in the “Europe of the regions,” i.e., the inclusion of Italian regions
into the growing framework of European meso−level governments. After the �rst wave of European region
alization in the 1970s, the regions of the EU emerged in the early 1990s as a potential area for economic and
political modernization. The parallel developments of European supra−national structures lead to the erosion
of European nation states, although this process cannot be regarded as a mere zero−sum game. The process of
European uni�cation is strengthening the role of the regions as an appropriate framework for political action
and is inducing concessions from the nation−states. The EU support for the process that assigns more demo
cratic rights and functions to sub−national bodies opens up new possibilities for the political activity of the
regions. The current crisis of the Union may cause its supra−national structures to turn to its sub−national and
Bagnasco A., Oberti M. (1998) Italy: ‘Le Trompe−l’œil’ of Regions.
Regions in Europe
, London: Routledge,
Baldi B. (2006)
Regioni e federalismo. L’Italia el’Europa
[Regions and Federalism. Italy and Europe], Bolo
Baldi B., Baldini G. (2008)
Da stato unitario a stato federale. Territorializzazione della politica,
devoluzione e adattamento instituzionale
[From Unitary State to Federal State. Territorialization of Poli
tics, Devolution and Institutional Adaptation], Bologna: Società editirice il Mulino, pp. 69–112 (in Ital
Baudner J., Bull M. J. (2013) The Europeanisation of National Institutions Reassessed: A Comparison of Re
gional Policies in Germany and Italy.
Comparative European Politics
, vol. 11, no 2, pp. 201–221.
Bencardino F. (1997)
Federalismo e regionalismo in Italia: prospettive di riasetto politico amministrativo
[Federalism and Regionalism in Italy, the Prospects of a Political−Administrative Reorganization], Napoli:
Le regioni
Bogdanor V. (1979)
Briquet J.−L. (1997) Fine dell’anomalia italiana? [The End of Italian Anomaly?]
Stanchi di miracoli: il sistema
politico italiano in cerca di normalità
[Tired of Miracles: The Italian Political System in Search of Nor
Cassese S., Torchia L. (1993) The Meso Level in Italy.
The Rise of Meso−Government in Europe
, London:
Sage, pp. 91–116.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Chiaramonte U. (1998)
Il dibattito sulle autonomie nella storia d’Italia, 1796–1996: uniti, federalismo, re
gionalismo, decentramento
[The Debate on Autonomy in the History of Italy, 1796–1996; Unity, Federal
ism, Regionalism, Decentralization], Milano: F. Angeli Storia (in Italian).
Ciuffoletti Z. (1994)
Federalismo e regionalismo: da Cattaneo alla Lega
[Federalism and Regionalism: from
Condorelli L. (1986) The Powers of Regions in the Field of External Relations: The Italian Experience.
gionalism in European Politics
Cook P., Morgan K. (1994) Growth Regions under Duress: Renewal Strategies in Baden−Würtemberg and
Globalization, Institutions, and Regional Development in Europe
, Oxford: Oxford
University Press, pp. 91–117.
Della Porta D. (1997) The Vicious Circle of Corruption in Italy.
Democracy and Corruption in Europe
, Lon
don: Pinter, pp. 35–49.
Dente B. (1997) Sub−National Governments in the Long Italian Transition.
West European Politics,
vol. 20,
Desideri C., Santantonio V. (1997) Building a Third Level in Europe: Prospects and Dif�culties in Italy.
Regional Dimension of the European Union. Towards a Third Level in Europe?
London: Frank Cass, pp.
96–116.
De Paulis−Dalambert M.
P. (2006) Avant−propos [Introduction].
L'Italie entre XXe et XXIe siècle: la transition
[Italy between the XX and XXI Centuries: the In�nite Transition], Paris: Presses Sorbonne Nou
velle, pp. 7–11 (in French).
Di Palma G. (1982) Italy: Is There a Legacy and Is It Fascist?
From Dictatorship to Democracy: Coping with
the Legacies of Authoritarianism and Totalitarianism
Ferrera M., Gualmini E. (2000) Reforms by Consensus: The Welfare State in Italian Transition.
Recasting
European Welfare States
Finley M. I., Mack Smith D., Duggan C. (1987)
A History of Sicily
, New York: Elisabeth Sifton Books−
Viking.
Galli G, Prandi A. (1970)
, New Haven: Yale University Press.
Giordano B. (2000) Italian Regionalism or ‘Padanian’ Nationalism — The Political Project of the Lega Nord
Political Geography,
Gold T. W. (2003)
The Lega Nord and Contemporary Politics in Italy
, New York: Palgrave Macmillan.
Grote J. R. (1996) Cohesion in Italy: A View on Non−Economic Disparities.
Cohesion Policy and European
Gualini E. (2004)
Multi−Level Governance and Institutional Change: The Europeanization of Regional Policy
, Burlington, VT: Ashgate.
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
The Rise of Regional Europe
Italy in the Age of the Risorgimento. 1790–1870
, New York: Longman.
Governing Italy. The Politics of Bargained Pluralism,
Hooghe L., Marks G. (2008) A Postfunctionalist Theory of European Integration: From Permissive Consensus
Hopkin J., Mastropaolo A. (2001) From Patronage to Clientelism: Comparing the Italian and Spanish Experi
Clientelism, Interests, and Democratic Representation: The European Experience in Historical and
Keating M. (1988)
State and Regional Nationalism: Territorial Politics and the European State
, London:
Harvester & Wheatsheaf.
Keating M. (1996)
Nations Against the State. The New Politics of Nationalism in Quebec, Catalonia and Scot
New York: St. Martin Press, Inc.
Koff Z., Koff S. P. (2000)
Italy. From the First to the Second Republic,
A Political History of Italy: The Postwar Years
, New York: Praeger Publishers.
Lepre A. (2004)
Storia della prima Repubblica. L’Italia dal 1943 al 2003
[History of the First Republic. Italy
Linz J. J., Stepan A. (1996)
Problems of Democratic Transition and Consolidation. Southern Europe, South
America, and Post−Communist Europe,
Baltimore: The John Hopkins University Press.
Lotti L. (1997)
I partiti della Repubblica: La politica in Italia dal 1946 al 1997
[The Parties of the Republic.
Mack Smith D. (1974) Regionalism.
Modern Italy: A Topical History Since 1861
, New York: New York Uni
Modern Italy. A Political History
. Ann Arbor: The University of Michigan Press.
Marletti C. (1997) Perché non siamo un paese “normale” [Because We are not a “Normal” Country]
Stanchi di
miracoli: il sistema politico italiano in cerca di normalità
[Tired of Miracles: The Italian Political System
Mazzoleni M. (2009) The Italian Regionalisation: A Story of Partisan Logics.
Modern Italy
, vol. 14, no 2,
Morlino L. (2013) The Impossible Transition and the Unstable New Mix: Italy 1992–2012.
Comparative Eu
ropean Politics
, vol. 11, no 3, pp. 337–359.
Newton M. T., Donaghy P. J. (1997)
Institutions of Modern Spain. A Political and Economic Guide,
Cam
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Ocaña L. M. (1989) El Estado de las Autonomías territoriales. Aspectos institutionales [The State of Territo
rial Autonomies. Institutional Aspects].
Pasado, presente y futuro de las Communidades Autónomas
Present and Future of Autonomous Communities],
Madrid: Instituto de Estudios Económicos, pp. 71–163
Palermo F., Wilson A. (2014) The Multi−level Dynamics of State Decentralization in Italy.
Comparative Eu
ropean Politics
Perdomo J. V. (2001)
La regi
n en la organizaci
n territorial del estado
[The Region in the Territorial Orga
Pizzetti F. (1996)
Federalismo, regionalismo e riforma dello Stato
[Federalism, Regionalism and the Reform
of the State], Torino: Bollati Boringhieri (in Italian).
Putnam R., Leonardi R., Nanetti R. Y. (1993)
Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy
Rosenthal L. (1996) Dateline Rome: The New Face of Western Democracy.
Foreign Policy,
vol. 104, no 4,
Tambini D. (2001)
Nationalism in Italian Politics: The Stories of the Northern League, 1980–2000
, London:
Tarrow S. G. (1977)
Between Center and Periphery. Grassroots Politicians in Italy and France
, New Haven
and London: Yale University Press.
Trigilia C. (1993) Governare la diversità: le condizioni non economiche dello sviluppo [Governing the Diver
sity: Non−economic Conditions of Development].
Regionalismo e Mezzogiorno
[Regionalism and South
ern Italy]: GENS, pp. 113–131 (in Italian).
Tullio−Altan C. (2000)
La nostra Italia, clientelismo, transformismo e ribellismo dall’Unità al 2000
Italy, Clientelism, Transformism and Rebellion from Uni�cation to 2000], Milano: Edizioni Giuridiche
Economiche Aziendali (in Italian).
Vannucci A. (1997) Politicians and Godfathers: Ma�a and Political Corruption in Italy.
Democracy and Cor
ruption in Europe
, London: Pinter, pp. 50–64.
Ventresca R. (2004)
From Fascism to Democracy:
Culture and Politics in the Italian Election of 1948,
University of Toronto Press.
Warner C. M. (2001) Mass Parties and Clientelism: France and Italy.
Clientelism, Interests, and Democratic
Representation. The European Experience in Historical and Comparative Perspective,
Cambridge: Cam
Watson M. M. (1970)
Regional Development Policy and Administration in Italy
Weibel E. (1971)
La création des régiones autonomes à statut special en Italie
[The Creation of Autonomous
Journal of Economic Sociology. Vol. 18. No 1. January 2017
www.ecsoc.hse.ru
Wilson A. (2015) Direct Election of Regional Presidents and Party Change in Italy.
Modern Italy
, vol. 20,
Zhdanov V. (2017) Post−Authoritarian Devolution: The Case of the First Italian Republic.
Journal of
Economic Sociology
= Ekonomicheskaya sotsiologiya
, vol.
18, no
1, pp.
110–131. Available at:
https://ecsoc.
Экономическая
социология
Электронный журнал
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
Адрес редакции
101000, Россия,
г. Москва,
ул. Мясницкая,
д. 20, комн. 406
Доступ к журналу
Доступ ко всем номерам журнала — постоянный, свободный и бесплат
Каждый номер содержится в едином файле (10–12 п. л. в PDF).
Если хотите, чтобы Вас оповещали о выходе очередного номера, по
жалуйста, заполните форму подписки:
https://www.hse.ru/expresspolls/
Journal of
Vol. 18. No 1.
www.ecsoc.msses.ru
www.ecsoc.hse.ru
101000 Moscow,
Open Access Policy
All issues of the Journal of Economic Sociology are always open and free
https://www.hse.ru/expresspolls/poll/23725626.html

Приложенные файлы

  • pdf 7066384
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий