Так, приветствуя Эго, Альтер осуществляет селекцию своего выражения (скажем, кивок) как одну из опций в массиве возможных телодвижений.

А.Ю. Антоновский

Смысл как коннективный механизм
в языке, сознании и коммуникации

Введение

Я обращаюсь к данной теме с целью показать наличие междисциплинарного синтеза, утвердившегося в ходе развития одной известной социологической концепции, а именно теории социальных систем.
В ходе ее формирования были усвоены некоторые подходы из области логики, семиотики и психологии. Речь идет о трех междисциплинарных перспективах или основаниях теории:

1. логической (Джордж Спенсер-Браун)
2. лингвистической или семиотической (Фердинад де Соссюр, Елена Эспозито)
3. психологическая (Фриц Хайдер)

Основание этой междисциплинарности мне видится в том, что все три дисциплины изучают три ипостаси комплексного феномена, который мне кажется, уместно было обозначить как смысл.
Предварительно смысл я хотел бы определить в самом повседневном значении этого слова. Мы часто говорим, что какое-то предстоящее событие, действие или идея, имели бы смысл в контексте того, что уже произошло или происходит сейчас. Некоторое будущее событие более осмыслено в каком-то контексте, чем другое событие. Это свойство событий или явлений подсоединяться друг к другу с большим или меньшим на то основанием я предварительно и хотел бы назвать смыслом или, чтобы это звучало более наукообразно, коннективным механизмом.
Поскольку мы имеем дело с тремя сферами – с психикой, языком и коммуникациями, соответственно мы имеем дело с тремя типами подсоединяющихся друг к другу событий. И соответственно – с тремя видами смысла. Речь идет о связи переживаний в психике (причем под переживаниями понимаются любые ментальные акты, мысли, воспоминания, ощущения, эмоции), о связи элементов языка: монем, фонем, морфем и о механизмах подсоединения друг другу коммуникативных вкладов, т.е. текстов в рамках того или иного дискурса (где под дискурсом мы понимаем коммуникацию, типическую для той или иной социальной системы, политической, научной, экономической и т.д.)
Этот подход, мне кажется, поможет разобраться в такой комплексной концепции как теория коммуникации, найти в ней место для каждой дисциплины.

Коммуникация как различение сообщения и информации


Коммуникация понимается здесь как синтез трех селекций:

1. выбор сообщения (сообщение первого коммуниканта),
2. ин-формации этого сообщения вторым коммуникантом,
3. понимание: сравнение сообщения и информации

Анализ элементов коммуникации, т.е. отношения сообщения, информации и понимания – задача межличностной психологии. И эти элементы связывает один тип смысла, так сказать, психический смысл, или смысл, на основании которого выстраиваются переживания в психике в линейную последовательность. Но если мы рассматриваем эту трехэлементную коммуникацию как единое событие, то подсоединение таких единых событий друг к другу анализирует уже социология, или теория социальных систем. Ведь коммуникация протекает на основании собственной логики, безотносительно к психике. Скажем, одно политическое решение требует другого политического решения исходя из властных иерархий, безотносительно к содержанию сознания участников коммуникации, их личных предпочтений и истории их переживаний.
Но подсоединение коммуникаций друг к другу на регулярной основе может осуществится лишь в случае утверждения специфического механизма отбора, помогающего отбирать лишь те из коммуникаций, которые представляются релевантными для данной системы и отклонять те из них, которые не отвечают определенному критерию или обобщенному символическому (= смысловому) коду коммуникации.
Образование системы есть, таким образом, редукция комплексности возможных коммуникаций с помощью смысла как различения своего и чужого, внутреннего и внешнего, индицированного и дистинктного.
Смысл, таким образом, понимается как механизм интеграции коммуникаций в систему, их подсоединение друг к другу. Смыслы кодируют коммуникацию. Это означает лишь то, что они распределяют коммуникативные вклады по некоторым позитивным и негативным значениями. К таким смыслам относятся: истина в научной системе, деньги в экономической системе, любовь в системе интимных коммуникаций, etc.
Но нас интересует не столько коннекции коммуникаций, и соответственно не коммуникативные смыслы, а структуры лежащие в основании самого коммуникативного акта (см. третью часть).

Логика различений Спенсера-Брауна. Понятие формы

Теория социальных систем во многом основывалось на логике одного известного британского логика и математика, ученика Б. Рассела Джорджа Спенсера-Брауна.
Спенсер-Браун знаменит тем, что создал аксиоматическую систему логики высказываний, где доказал некоторые постулаты булевой алгебры. Но большинство адептов Спенсера-Брауна не идут дальше двух его аксиом. Считается, что эти аксиомы дают формальное и самое общее описание познания или наблюдения, или, что важно для нас – смысла. Это описание просто до тривиальности.
Спенсер-Браун пишет: «мы не способны осуществить индикацию, не осуществив дистинкции. Поэтому форму дистинкции мы и считаем формой». (Laws of form. New York, 1979, p.1). Здесь речь идет о почти тривиальном факте, что всякое указание на что-либо, подразумевает одновременно осуществляющуюся процедуру его отличения от чего-то иного.
Всякий смысл является формой. Форма это граница двух сторон, внутренней и внешней, где внутренняя сторона обладает большим значением, чем внешняя. И именно внутренняя сторона любой формы служит основанием для продолжения любого процесса, подсоединения будущих событий, продолжения диалога или размышлений. Мы видим не дерево, а границу между деревом и тем, что его окружает, хотя и концентрируемся на внутренней стороне, а не на окружающем фоне. И только в этом случае можно осмысленно говорить о дереве или переходить или не переходить к следующему восприятию.
Вообще, один из постулатов конструктивизма гласит, что подлинной реальностью обладают только границы между воспринимаемыми явлениями, или различения. Это доказывают некоторые физиологические работы по восприятию. Психика устроена так, что от «хаоса» бесчисленных границ или различений она концентрируется на какой-то одной стороне границы или различения. Так возникают объекты.
Этот подход конструктивисты из индивидуального восприятия переносят на все когнитивные процессы и на коммуникацию.
Коммуникативное различение информация/сообщение тоже является такой двухсторонней формой. Только отобрав нечто в услышанном сообщении, релевантное вовсе не для партнера, т.е. сосредоточившись не на внешнем (самом произносимом), а на внутреннем, коммуникация может быть продолжена.
Итак, законы формы, по мнению многих адептов Спенсера-Брауна, это самые общие принципы познания или наблюдения.
Первый закон был назван «Законом наименования».
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ]
Значение именования произведенного повторно остается (тем же) значением именования.
Назвать что-нибудь дважды означает остаться на том же самом месте – внутри замкнутой границы, внутри одной стороны различения. Эта аксиома указывает на продолжение некоторого процесса, не предполагающего трансформации или приобретения нового знания. Это закон образования идентичностей, объектов. Повторное произнесение названия увеличивает вероятность индикации некоторой вещи, ситуации или лица в будущем и формирует нормативные ожидания в коммуникации или сознании. Эта аксиома выглядит как ассоциация маркера (например, любого знака или слова) с самим собой. В каком-то смысле этот закон аналогичен логическому закону тождества.
Второй закон «Закон пересечения границы»
Значение пересечения границы, сделанного повторно, более не является тем же значением пересечения.
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ].
По этому закону мы можем обратиться и к другой стороне границы, – ко всему остальному миру и тем самым покинуть индицированный, (= названный) объект. Данная аксиома представляется аналогом логического закона исключения противоречий. Всякое наименование, маркирование, индикация – это всегда проведение различия, отграничение, в каком-то смысле – это отрицание, вынесение индицированного за скобки. Но ведь мы можем маркировать и сам маркер, отграничить само отграничение, отрицать отрицание. И тогда мы имеем дело с миром самим по себе, лишенным маркеров, или – пустым пространством.
Итак, возможно, оказывается, указать на что-то без помощи некоторого индикатора или маркера. Согласно Спенсеру-Брауну, это возможно при помощи пустого места или отсутствия знака. Данная аксиома представляется аналогом логического закона противоречия, где двойное маркирование оказывается тождественным отсутствию какого бы то ни было маркирования, своего рода отрицанием отрицания.
Так, маркируя некоторое слово, например, беря его в кавычки, т.е. маркируя маркер, мы уже не имеем дело с тем, на что слово указывает во внешнем мире знаков. За «стол» в кавычках уже невозможно сесть.
Итак, логика Спенсера-Брауна описывает познание как две одновременно осуществляющиеся операции: индикация - это указание на что-либо, которое осуществляется за счет дистинкции, отличения индицированного содержания от всего остального. Мы на что-то указываем, даем ему имя, но можем это делать, только отличив это имя от всего остального мира, т.е. вынеся его за скобки, т.е. собственно посредством обращения ко всему остальному миру, который является для нас слепым пятном, фоном, неопределенным пространством, пробелом.
Само такое различение мы называем смысловым механизмом.

2. Законы формы в семиотике и лингвистике

Такие высокоабстрактные законы формы получают конкретизацию применительно к семиотике и лингвистике.
Понятие формы Спенсера-Брауна (различение внутреннее/внешнее или индикация/дистинкция) обобщает понятие знака: с одной стороны, индикация одного знака, всегда подразумевает его отличение от других, причем только так некоторые знаки (а именно фонемы) только и могут получить определение.
В подходе Ф. Соссюра (и позже у Андре Мартине) манифестирована указанная дифференция индикация/дистинкция. Его концепция вытекает из того, что всякий лингвистический элемент получает свое значение посредством его интеграции в сеть оппозиций к другим элементам того же самого языка.
Фонема «а» получает определенность только потому, что не является фонемами «б», «в», «г», «д» и еще примерно двадцатью другими звуками. Ее произнесение эквивалентно сумме дистинкций – отрицаний всех остальных немногочисленных фонем. Ее индикация возможна только дистинктивно.
Фонемы объединяются в монемы, например, в слова языка. Здесь каждая фонема, в свою очередь, определяется через оппозиции. Фонема «о» в монеме «голова» должна прозвучать как «о» (индицироваться), потому что ее позиция определяется через оппозиции, или дистинкции: т.е. через предшествующую фонему «г» и последующую «л».
Если смысл определять как коннекивность, или простыми словами - как уместность подсоединения следующего элемента в линейной последовательности, тогда становится ясно, что здесь смысл регулируется различением индикация/дистинкция. Причем этот смысл подсоединяющихся друг к другу фонем состоит в «чистой коннективности». Чтобы одна фонема подсоединилась к другой, не требуется указания какого-то внешнего смысла, референции к внешнему миру знаков, к семантике. У фонем нет семантики. И именно поэтому язык является замкнутой системой, безразличен к внешнему миру. У монемы или у слова, конечно, есть референты, она на что-то указывает, но в той мере, в какой она составлена из словно «бессмысленных» фонем, она существует независимо от своих референтов.
Системная замкнутость или автономия языка, неслучайное выстраивание фонем в монемы обеспечивается различением индикация/дистинкция, дифференциальной определенностью фонем.
Но, с другой стороны, понятие формы Спенсера-Брауна предстает и в другом лингвистическом облачении – в виде различения самореференция/инореференция,
Итак, в языке мы можем различать между индикацией какого-то содержания и тем, от чего оно отличено, скажем, между (корректной) последовательностью звуков я, б, л, о, к, о, и другой (некорректной) последовательностью звуков скажем, я, б, л, а, к, о. Но это различение в свою очередь можно отличить от другого различения, т.е. отказаться от него, по второй аксиоме Спенсера-Брауна: маркировать сам знак-маркер, противопоставив его его другой стороне – тому, что он означает. Правда, от различений мы все равно не способны избавиться, т.к. вынуждены задействовать другое различение – а именно, различение самореференция/инореференция. В семиотике это различение принимает форму различения между означающем и означаемым, между знаком и тем, на что он указывает, его внешним миром.
Здесь всякое произнесение (или написание) означающего в то же время актуализирует и подтверждает и другую, внешнюю сторону формы, а именно – означаемое или смысл, т.е. внешний мир, внешнюю референцию той или иной коммуникации. Произнесенное «яблоко» симметрично яблоку, а не отрицает его, которое уже не является заднеплановым контекстом, фоном, или горизонтом еще не актуализированных возможностей (каковым является «другая сторона» в случае различения И/Д).
Знаки как монемы, в свою очередь, получают двойное определение. Во-первых, их идентичность обеспечивается неслучайной последовательностью составляющих фонем, что обеспечивает закрытый и автономный (т.е. независимый от смыслов-референтов) характер знаковой системы. На этом уровне сопровождающие смыслы (означаемое) не могут осуществлять интервенции и жестко определять последовательности их материальных носителей (означающего). Во-вторых, каждое слово или монема способно получать свой смысл в ситуации или контексте, и таким образом индицирует и подтверждает свой собственный смысл, хотя последний и не может входить в последовательности знаков, а может артикулироваться (скажем, как дефиниция или дескрипция) исключительно в форме других знаков, т.е. в виде означающего.
Используя этот подход, мы теперь можем начать разговор и о междисциплинарном статусе лингвистики как отрасли семиотики. В той мере, в какой исследуется различение И/Д, лингвистика выполняет свои собственные задачи, состоящие в экспликации коннективных механизмов языковых элементов (или смысла как принципа чистой коннективности знаков без их референции к внешнему миру языка). Но в той мере, в какой лингвистика интересуется отношением означающего и означаемого, она играет подчиненную роль и интегрируется в теорию коммуникации. Другими словами: если она вовлечена в составление словарей и экспликацию грамматических правил, т.е. средств обеспечения идентичности языка безотносительно к различению С/И, она сохраняет свой самодостаточный дисциплинарный статус.
Означающее как смысл, обеспечивающий коннективность через отсылку в внешним референтам, делает возможным подсоединение монем друг к другу. Но в той мере, в какой слова или монемы могут сопрягаться относительно независимо от их смыслов, т.е. свободно от мира, индицированного посредством этих монем (фунция редундантности знаков), - здесь реализуется важная функция контингенции коммуникации. Причем эта функция уже выходит за пределы лингвистики. Рожденная как свойство знака и следствие изоляции и автономии языка, контингентность коммуникативных вкладов исследуется теорией социальных систем.

3. Смысловые паттерны в психике

В этой части мы коснемся проблемы той меры, в какой сознание соучаствует в коммуникативном процессе, и того, какие коммуникативные функции оно способно реализовывать (конечно же, помимо тривиального поддержания диалога). Начав с этой проблемы, мы рассмотрим коррелятивную проблему того, как теория сознания (и особенно, теория восприятия) может быть интегрирована в теорию коммуникации.

1. Сознание во многом выполняет функции, схожие с языковыми. На уровне восприятия чужого восприятия сознание делает возможным контингентный характер коммуникации. Ведь лишь восприятие чужого восприятия оказывается условием «разложения» привычных и устоявшихся идентичностей – того, что называется объектами, «паттернами восприятия», которые воспринимаются реципиентом первого порядка, как правило, нерефлексивно, как нечто естественно-данное и непроблематичное.

2. Собственный интерес психологии межличностных отношений направлен на внутреннюю структуру коммуникаций, т.е. не на подсоединения коммуникаций друг к другу и проблему их интеграции в социальные системы (что должно составлять предмет теории социальных систем как социологической дисциплины), а на узы, связывающие внутренние элементы коммуникации, на коннективность сообщения, информации и понимания (см. определение элементов коммуникации во введении).
Психологическое понятие смысла
Чтобы эксплицировать понятие смысла, как оно может пониматься в психологии, выделим те его функции, которые коррелируют с рассмотренным выше семиотическим пониманием смысла. Речь идет о

интегративной или коннективной функции;
функции редундантности;
медиальной функции, обеспечивающей контингентный характер переживаний

Поскольку смысл в нашем понимании есть механизм, обеспечивающий продолжение операций и сознания (переживаний), и коммуникаций (коммуникативных актов), то в обоих этих случаях данные смысловых механизмы могут быть сведены к общей функции: редукции комплексности внешнего мира.

1. Интегративно-коннективная функция

Речь идет о психических паттернах, которые обеспечивают неслучайную ассоциацию восприятий друг с другом и подсоединение к ним их не-произвольных интерпретаций. Например, переживание контура поверхности и источника света требует коннекции с переживанием тени, тем самым, делая возможным консистентную последовательность переживаний в хаосе и многообразии восприятий.
Порядок в восприятиях как раз и возникает благодаря смыслу (= воспроизводимому паттерну как механизму связи переживаний).

2. Функция редундантности

В дополнение к интегративной функции смысл в системе переживаний (т.е. в психике или системе личности) выполняет функции редундантности, т.е. актуализации некоторого ментального акта в горизонте некоторых потенциально-аналогичных (= редундантных, избыточных) переживаний, которые «обещают» более «экономичный» или более «элегантный», или хотя бы более простой путь интеграции
(При всех этих аналогиях системы коммуникации и системы сознания в их смысловых функциях интеграции и редундантоности все-таки и потоки коммуникаций, и потоки переживаний существенно различны. В социальных системах задача блокировки чуждых, т.е. внесистемных коммуникаций выполняется посредством специальных обобщенных коммуникативных кодов (таких как истина, власть, деньги), понимаемых как ориентиры, требующие устойчивого подсоединения друг к другу лишь «родственных» (скажем, научных, ориентированных на поиск истины) коммуникаций. Так, в научном дискурсе аргументы, взывающие к авторитету (или даже к репутации), не говоря уже о власти, или деньгах, а не к истине (или символизируемым ею и коррелятивным ей механизмам тестирования и верификации научных предложений), должны пониматься как внешние по отношению к системе собственно научных коммуникаций и как лишенные собственно научного содержания. Но при всем этом, сама истина понимается как нерефлексивный ориентир научного дискурса, который не может оказаться объектом того же самого научного исследования, использующего истину как медиум селекции научных предложений. Исследователь, принимающий и отклоняющий те или иные подтвердившиеся или не подтвердившиеся предположения посредством смыслового механизма истины и организующий удостоверенное знание в упорядоченные комплексы или теории, действительно не нуждается в дополнительном анализ своего наиболее общего селекционного инструментария – структуры смыслового (= коннективного) различения истина/ложь, поскольку подобный анализ был бы абсолютно индифферентен к его непосредственной научной задаче. Этот механизм допускает и даже требует его нерефлексивного применения.)
Однако в сознании (в отличие от коммуникаций, канализированных в вышеупомянутом смысле), кажется, нет ничего, чтобы могло сколько-нибудь жестко препятствовать ситуативно-необходимому переключению или диссипации потоков переживаний. Последовательности ментальных событий действительно представляются гораздо более разветвляющимися, гораздо менее канализированными и, соответственно – менее стабильными, чем последовательности коммуникаций. Поэтому-то ключевая проблема здесь состоит в экспликации некоторой суммы смысловых, т.е. коннективных механизмов, «отбирающих» ментальные события. Что же может функционировать в качестве такого рода нерефлексивных (т.е. недоступных для переживания в процессе самого переживания) ориентиров психики, которые могли бы рассматриваться как функциональные аналоги языковых кодов или медиа коммуникации?
Очевидно, что главная задача сознания состоит в переработке давления со стороны огромных массивов восприятия, многообразия входящих сигналов. Соответственно и смысл в сознании в самом общем виде понимается как медиум редукции поля воспринимаемых импульсов и упорядочивания их соответственно каким-то психическим кодам. Это можно назвать самоконструированием сознания. Представляется, что эти искомые ориентиры или медиа ментальной интеграции, в свою очередь, могут быть чрезвычайно многообразными по их типологии. Ф. Хайдер характеризует их функцию как «кодирование в терминах мотивов, сентиментов, полаганий, индивидуальных личностных паттернов». Очевидно, что этот список претендентов на роль смысловых организаторов психики, обеспечивающих непрерывность и относительную консистентность переживаний, можно продолжить.
Перечисленные типы редукции (мотивы, чувства, полагания и паттерны личности) сообщают психике стабильность уже только потому, что оказываются самыми экономичными, т.е. вбирают в себя или интегрируют максимум – возможных в будущем – конкретных ситуаций. Скажем, если некоторый мотив, некоторая индивидуальная черта или ожидание атрибутируются – как врожденное или глубоко укорененное – тому или иному лицу, то набор его переживаний получает большую или менее определенность, несмотря на все их многообразие, ситуативность и контекстуальность.
В качестве одного из простейших смыслов, может быть рассмотрена, скажем, геометрическая форма – как простейший способ интеграции ментального содержания. Так, крыша дома всегда остается той же самой (например, является равнобедренным треугольником и полагается таковым безотносительно к передвижениям и позициям реципиента, хотя «реальное» восприятие предлагает ему целую гамму возможных геометрических форм в зависимости от местоположения наблюдателя).
В отличие от общества, где социальные подсистемы оперируют параллельно и одновременно друг другу, подсистемы личностной системы (или психики) словно замещают друг друга. Кажется, что одна прекращает свои операции, когда начинает другая. (Так, даже еще не закончив делать этот доклад, последовательность переживаний моего сознания уже переключилась на размышления о предстоящем приеме гостей.) Эти переключения оказываются в высшей степени восприимчивыми и зависимыми от того обстоятельства, насколько данная персональная система ангажирована коммуникативными системами. В психике буквально каждое переживание может конвертироваться в некоторую генерализацию, которая в долгосрочной перспективе смогла бы послужить ориентиром для коннекции переживаний. (В предшествующем примере роль такого обобщающего ориентира берет на себя идея «доклада», «подчиняющая» и канализирующая на долгое или короткое время все остальные мои переживания. Однако после упомянутого ментального переключения генерализируемое переживание или идея «гости» берет на себя ту же самую функцию, упорядочивающую мои переживания в линейную последовательность.)
Поэтому система сознания выглядит гораздо менее «экономичной», нежели система коммуникаций. По крайней мере, «растрачивание впустую» переживаний не может санкционироваться так же жестко, как «напрасные речи», т.е. коммуникативные вклады участников коммуникации, интерпретируемые как неадекватные системе, т.е. противоречащие соответствующим коннективным смысловым механизмам.

3. Медиальная функция смысла

Собственный медиум психики – это «грубый материал» возможных перцепций, совокупность слабо связанных элементов, на которую могут накладываться жесткие отношения между некоторыми из них.
Например, зайдя к в комнату к незнакомому человеку, мы обнаруживаем богатую библиотеку и картины на стенах. Сначала мы имеем дело с тотальностью воспринимаемых, но не связанных жестко данных (= медиум). На этот медиум накладывается паттерн (смысловой механизм-различение) книги/начитанность, требующий коннекции с представлением об образованности хозяина. Но поскольку элементы медиума взаимосоотнесены не очень жестко, они легко могут принять и другую форму, если, скажем, поступает информация или возникает предположение, что книги принадлежат прежнему владельцу комнаты.
Гипотетические личностные черты (скажем, образованность и художественный вкус) были медиированы восприятием комнаты, наполненной книгами и картинами на стенах. Но кое-что оказалось скрытым от этого восприятия, и этим «кое-что» является само восприятие. Сам медиум ускользает от рефлексии. Причем попытка анализа медиума приводит лишь к его переконфигурации – наложению других форм или дифференций. Форма или дифференция книги/начитанность замещается различением прежде/после, по-новому оформляющим медиум восприятия. Осмысленным становится подсоединение совсем иных ментальных актов в потоке сознания. Эти нерефлексивные смысловые дифференции, обеспечивающие коннективность потока сознания, выполняют для систем переживаний (психики) ту же функцию, которую коммуникативные коды (власть, истина, любовь, вера) играют в отношении систем коммуникаций (политических, научных, интимных, религиозных и т.д.).
Итак, для того, чтобы огромные массивы воспринимаемых данных могли выступить в упорядоченном виде (= в виде линейной последовательности переживаний) возможности восприятия должны получить то или иное оформление посредством накладываемых на эти возможности форм или дифференций. И именно эти формы или различения делают возможным коннективность (подсоединимость, смысловой характер) переживаний.
Конечно, такая формулировка все еще слишком обща и тривиальна. Для лучшего понимания контингентности систем сознания следует обратится к восприятию второго порядка, что могло бы дать возможность проиллюстрировать некоторые более конкретные предпосылки этой контингентности.

Декомпозиция объектности в восприятии второго порядка

Возникает вопрос о том, как возможна экспликация смысловых механизмов или различений. Очевидно, через обращение к самому медиуму восприятия, к самим - нестрого определенным – возможностям восприятия, которые не рефлексируются в процессе восприятия.
Чтобы услышать то же самое, что в данный момент слышит партнер, необходимо сконцентрировать внимание на возможных формах медиума, т.е. на его возможных жестких конфигурациях, на чем-то выдающемся или бросающемся в глаза на фоне чего-то незаметного и непроблематичного. В отличие от воспринимаемого реципиента (реципиента первого порядка), который концентрируется на внутренней стороне формы (т.е. на явно выделяющемся в различении явное/неявное), воспринимающий воспринимающего способен обратить внимание и на само это различение между чем-то выделяющимся (внутренняя сторона, служащая основанием для подсоединения его следующих переживаний) и всем остальным – фоновым – миром (внешняя сторона).
Именно потому, что реконструкция чужого восприятия всегда проблематична для реципиента второго порядка ввиду недоступности для него переживаний первого реципиента, он с необходимостью сталкивается с многообразием возможных восприятий (медиумом) и вынужден делать осознанный выбор, что и делает «зримой» границы между теми или иными паттернами восприятия. В своей реконструкции он должен увидеть не только «видимое» и «явное» для первого реципиента, но в то же время и то, что последний в данный момент воспринимать не в состоянии. Поэтому реципиент второго порядка способен постулировать саму границу между «ощущаемым» и «неощущаемым» применительно к чужому восприятию.
Именно это обстоятельство ведет к тому, что в восприятии чужого восприятия может разлагаться (или, по крайней мере, становится проблемой) сама объектность воспринимаемого мира, его дифференциация на устойчивые комплексы – вещей или объектов. Ведь второй реципиент вынужден постоянно решать ряд проблем. Так, например, он никогда не может быть полностью уверен в том, концентрируется ли наблюдаемый реципиент на некоторой целостности или видит лишь фрагмент чего-то более «большого». Как следствие, целое и его часть приобретают симметричность, а целостность воспринимаемых объектов именно в ситуации восприятия восприятия теряет свою самоочевидность и непроблематичность.
То же самое касается пространственно-временных характеристик тех или иных событий и привычных каузальностей. Степень внешнемирового воздействия на определенные события (и автономия реципиента первого порядка от такого рода воздействий) становится проблемой именно в переживаниях реципиента второго порядка. Как правило, первый реципиент, ощущающий внешнее влияние на него, не обращает внимания на различие между внутренними и внешними каузальными факторами, воздействующими на его поведение. Он нерефлексивно и словно автоматически приписывает причины или авторство своих действий либо своей воле (своему сознанию или себе как автору), либо «необходимости» «объективной» ситуации или действиям своих партнеров и контрагентов.
Проблематичность же такого рода атрибуции возникает лишь в силу неопределенности и дефинитивной недостоверности восприятия всегда неуверенного в своих предположениях реципиента второго порядка. Лишь в восприятии чужого восприятия может быть выявлена парадоксальность и неустранимая проблематичность того обстоятельства, что несмотря на самоприписываемое авторство своих действий и переживаний первый реципиент всегда остается субъектом внешних влияний, и наоборот – несмотря на строжайшие ограничения поведения, накладываемые внешними условиями и ситуативным контекстом действия, воспринимаемый реципиент, тем не менее, остается последней инстанцией, принимающей автономные решения, даже и в том случае, если это решение есть всего лишь решение «подчиниться обстоятельствам».
Из всего следуют некоторые выводы относительно связи психологии, социологии и теории коммуникаций.
Упомянутая способность второго воспринимающего разлагать объектность (непроблематичную структурированность воспринимаемого мира), исчезновение самоочевидной пространственно-временной и каузальной интеграции его перцептивного поля, осознание контингентности (многообразия возможностей) восприятия и парадоксальность авторства мыслей и действий – все эти «трудности» оказываются результатами восприятия чужого восприятия.
Именно это предопределяет расходящиеся перспективы коммуникации: различие сообщения и информации, которая как раз и оказывается, таким образом, восприятием второго порядка. Собственно тема и принципы такой конверсии сообщения участника коммуникации в информацию и является собственной задачей межличностной психологии в рамках теории коммуникации.
Смысловым механизмом, который управляет коннекцией переживаний в восприятии восприятия, является дифференция перцептивные возможности/объекты-в-себе. Или медиум/мир. Причем под перцептивными возможностями в расчет здесь должны приниматься не только сенсорные особенности, скажем, дефективности или «слепые пятна» реципиентов, но их гораздо более широкие диспозиционные качества (мотивации, полагания, уровни интеллекта) – словом все то, что может служить смысловыми механизмами (= паттернами, формами, средствами интеграции психики), обеспечивающие выстраивание линейных последовательностей переживаний на уровне простого восприятия, т.е. все то, что может быть объединено в понятии смысла – механизмов связи переживаний друг с другом применительно к первому реципиенту.
Итак, на уровне перцепции перцепции в некотором смысле становится доступным сам медиум восприятия и способы его интеграции благодаря различениям или смысловым механизмам, которые «невидимыми» или не подвергаются рефлексии на уровне простого восприятия.

***

Как мы видели, именно восприятие чужого восприятия оказывается источником контингентности коммуникации, расходящихся перспектив сообщения, его интерпретации как информации и возможности их сравнения.
Межличностная психология и исследует эту внутреннюю структур коммуникации, и в этом смысле входит в теорию коммуникации, в той мере, в какой последняя понимается как трансформируемое единство трех упомянутых элементов – сообщения, информации и понимания. Но для социологии так понятая коммуникация предстает уже как элементарный, единый и неделимый атом, который может вступать в коннекции со сходными элементарными единствами. Собственный интерес социологии направлен не на внутреннюю структуру коммуникаций, но на их интегрированность в сеть суперструктур (т.е. в социальные системы), на их ориентированность на прошлое и будущее этих систем как на контекст каждой индивидуальной коммуникации. В то же время составляющие конституэнты коммуникации (т.е. всегда проблематичные экспликации Эго смысла сообщения Альтера и его реконструкции на базе собственных проекций) безусловно являются предметом психологии.
Тем не менее, здесь мы наталкивается на общую для обеих дисциплин территорию, поскольку всякое коммуникативное выражение (сообщение), его информация и ее сравнение с сообщением непременно имеют дело с двойным контекстом – контекстом сознания и контекстом собственной логики коммуникации.

4. Заключение
Вывод: осмысленность переживаний или вербальных актов невозможно мыслить иначе как коннективность. И в этом я вижу основу всякой рациональности. Потом, конечно, можно говорить, что переход к новому содержанию не имел под собой никакого смысла, являлся «ошибкой», но поскольку данный переход осуществился именно к этому, а не другому содержанию сознания или коммуникации, то «именно эта», а никакая другая речь (и мысль) реализовали функции коннективности, и стали, таким образом, единственной реальностью. Коннективность (подсоединимость) – критерий осмысленности, а не наоборот, как может показаться на первый взгляд.


 Эго осознает что его партнер Альтер производит именно сообщение, а не отправление естественного акта как например, поедание пищи (хотя и оно может быть выбрано Альтером в качестве коммуникативного выражения). Это конвертирует сообщение в информацию – отбирая в нем то, что существенно именно для Эго. Эго понимает коммуникацию, если различает между данными двумя селекциями – между самим выражением и (скрытой для него) интенцией Альтера. Эта гипотетическая интенция и есть та ин-формация, которую в себе формирует Эго. Так, приветствуя Эго, Альтер осуществляет селекцию своего выражения (скажем, кивок) как одну из опций в массиве возможных телодвижений. Затем и Эго осуществляет селекцию – выбирая между признанием этого кивка как выражения рутинного приветствия или выражения особого отношения к себе, скажем, уважения. Как видно, никакой передачи информации между ними в таком случае не происходит. Альтер не теряет своего выражения, а вывод из последнего информации (скрытой интенции) является собственным достижением Эго – выбором среди многих возможностей, не допускающим никакой верификации в силу закрытости сознания Альтера. Конечно же остается возможность того, что коммуникация будет тематизировать саму себя – если Эго задаст Альтеру вопрос о «подлинном» смысле кивка. Но это понимание коммуникации в свою очередь остается всего лишь одной из возможных опций в сопоставлении сообщения-выражения и информации (как всегда недостоверной экспликации интенции). Но таковое понимание (как различения-сравнения между выражением и информации) коммуникации, несмотря на всю его проблематичность оказывается главной предпосылкой продолжения коммуникации.
 Эта операция весьма похожа на примитивный миф о сотворении мира. Если нижеупомянутая вторая аксиома может быть представлена проведение границы в некотором пустом пространстве и соответственно интерпретироваться как творение в пустоте, первая аксиома в свою очередь возвращает нас к «креационизму» платоновского номотета, творящего мир через наименования.
 Пример: на рисунке изображены два человека, один из которых преследует другого. Реципиент вынужден выбирать из двух редундантных вариантов интерпретации: между «следованием за» и «преследованием». Если последний выглядит более сильным и агрессивным, то более «экономичным» переживанием, интегрирующим комплексность ситуации будет соответствующий выбор и переживание ситуации как «преследования».

 Под полаганиями (beliefs) подразумеваются типичные clause-sentences: «думаю, что», «верю, что», «надеюсь, что ».
 Здесь важно видеть, что вопреки тому, что каждый коммуникативный акт имеет свой коррелят в сознании участников коммуникации и несмотря на то, что определенные переживания часто предстают в виде эксплицитных вербальных выражений, такие корреляции всегда остается в высшей степени проблематичными. Произнесенное слово (или предложение) всегда оказывается фрагментом некоторой замкнутой в сознании истории переживаний, но одновременно является и фрагментом – принципиально иной – но столь же замкнутой истории коммуникаций, и эти истории имеют разную историю
 Приведем простой пример такого сопряжения сообщения и информации. Реципиент видит расплывчатый объект и вербализует свое переживание (сообщение). И данный объект, и его неотчетливость, оба они принадлежат данному переживанию. Однако реципиент второго порядка атрибутирует эту расплывчатость близорукости первого реципиента, а самому объекту приписывает четкость контуров. Эта конверсия сообщения в нечто такое, что в это сообщение не было вложено и в нем не содержалось, как раз и представляет собой процесс ин-формации, т.е. наложение формы на медиум, в данном случае – различения четкое/нечеткое (=объектное/субъектное) на «грубый материал» возможных перцепций.













Приложенные файлы

  • doc 7066272
    Размер файла: 123 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий