А для большинства взрослых Магадан конца 40-х годов вовсе уж не казался «самым красивым городом на Северо-Востоке нашей страны», как когда-то выразился о нём славный полярный лётчик Илья Мазурук. Он привез тогда в Магадан на своём «СИ-47» небольшой



Александр ДУДКИН
СТИХИ

Вечер – странное мероприятие,
Проводящееся природой по истечении дня –
Для судорожных и цепких восприятий,
Для памяти – накопление, а для меня
Вечер – это что-то невыразимое,
Бескрайнее, как Млечный путь.
Путешествия из кухонных
соображений по магазинам,
Не утомляющее ничуть.
Вечер – это друзья умножения
На некоторую расслабленность суеты.
Вечер – это итог дню прожитому.
Вечер – это и я, и ты.

***
Жизнь поворачивает на Восток,
Но не так, как хотелось, поверь.
Я надеждам выгадывал срок,
Не считая своих потерь.
Скоро, верно, зима уйдет,
Будет лето потом, а дальше,
Может, что-то произойдет,
Но не то и не так, как раньше.
Но что было – а было ли?
Просто взял все и вдруг придумал.
Знаю, там, на краю земли,
Солнце быть не захочет угрюмым.

***
Я придумал руки твои и губы,
Поверив когда-то в реальность сказок.
Для нас двоих звезды играли в трубы,
Радуга не жалела своих красок.
И если небо временами хмурилось,
Верилось – солнце еще будет.
Нам раскрывали свои тайны улицы,
Окуная в водоворот людских судеб.
И было будущее реальным.
Опасения были лишены основы.
Но почему на душу сегодня камнем
Упали четыре негромких слова?
Так странно, один я иду по городу.
На всех перекрестках мне – красный свет.
Чувствую сочувствие города, в котором
Тебя и меня прежних нет.
Я придумал руки твои и губы.





***
Исчезну я за далью перемен,
Тебе, оставив только эти строки.
Не станешь ждать, не установишь сроки
И не почувствуешь моих измен.
Все это так. Иначе быть не может.
Слов ни к чему затейливая вязь.
Мой путь не близок – через ложь и грязь,
Но не тобой он будет подытожен.
Я верю: там, где нет еще меня,
Приснятся мне не раз твои ладони.
Возможно, что тебя не так я понял –
В тот первый снег, в начале ноября.
Ты не исчезнешь на моем пути.
Года уйдут, и встанет новый век,
Однажды под ноги мне ляжет белый снег,
Но в дом, где ты, я не решусь войти.

***
Гордо, не отвлекаясь,
Строем шли облака, не заслоняя солнца.
Его лучи, как отменные кочегары,
у которых всегда норма,
Делали свое дело.
Деревья гвардейцами
Вытянулись вдоль обочины улицы,
Словно торжественное оцепление
Во время приема городом
Ответственного лица.
Перед перекрестком,
Урча на красный глаз светофора,
Нетерпеливо замерла толпа
Разнокалиберных машин,
Урчанием, подстегивая пешеходов
Побыстрее совершить паломничество
Через улицу.
Она уходила, просто и независимо,
На прощанье, кивнув счастливо
Так, как будто кинула в урну
Использованный трамвайный билет.
Я стоял и смотрел, как она уходила,
Просто и независимо,
И не мог идти за ней
Не только из-за того, что мне нужно было
В другую сторону.
И никто не знал, не догадывался,
Что возле этого перекрестка
Я остался наедине со своим прошлым.

***
Нет, мне не жаль, что ушла ты.
А если б осталась,
Сказка б исчезла, и было б от этого грустно –
Знать, что когда-то судьба была
так благосклонна,
Дозволив однажды открыть
в себе новые страны.
Ты не исчезнешь во мне за годами
моих одиночеств.
Ждет ли надежда? Об этом еще не известно.
Сколько б под панцирь ледовый
не прятались реки,
Весна разломает его – таков у природы обычай.
Ты, я не знаю, захочешь ли взять
с собой память
О времени нашем.
Но все же, я в это верю,
Не станешь твердить про себя,
что было ужасным
Все это. А впрочем, боюсь ошибиться.

***
Год второй справит грустную дату.
Без тебя я приду в этот парк
И за серой улыбкой заката
Обнаружу из прошлого знак.
Тени молча пройдут по аллее.
Что я им в оправданье скажу:
Что без прошлого жить не умею,
Что тоскую по злому ножу?
Только вряд ли они что услышат –
Перед ними нет зла и нет бед.
Мои руки тобою не дышат,
В моих песнях тебя больше нет.

***
В вечернем небе, проблуждав меж звезд,
Пытался обрести Успокоенье.
И формула «вопрос – ответ – вопрос»
Была подвергнута иному осмысленью.

Кто я такой? Дерзнувший вопрошать
Вселенную о цели мирозданья.
Частица бытия или надежды кладь,
Инстинктами движим или сознаньем?

Как много всяких «но» встречается в пути,
За каждым поворотом бродят тайны,
И хочется к любой загадке ключ найти
И встретиться повсюду с пониманьем.

А годы шелестят – листы календаря.
Еще чуть-чуть пройдет – и будет тридцать.
Сейчас не верится, что там, на склоне дней,
Придется с очень многим распроститься.

***
Ты пройдешь Уссурийским бульваром
Незаметно, как осень во мне.
И почудится ясно: Хабаровск
Вдруг исчезнет в причудливой мгле.
Звезды ясное явят мерцанье,
И запомнится в шелесте шин:
То ли с прошлым скупое свиданье,
То ли ветви склоненных рябин.

***
Четыре черных чемодана
Брели по коридорам ночи –
Без провожатых, без охраны,
Без привилегий, полномочий.

И двери глухо улыбались,
Бренча замками от бессилья.
Шли чемоданы, как бараны,
Гордясь набитым изобильем.

А все воры в ту ночь рыдали,
А чемоданы мимо шли.
Об этом шествии едва ли
Вы загудели б, как шмели.

Четыре черных чемодана,
Расчет был прост, точнее – точен,
Располагали, как ни странно,
Велеречивым многоточием.

Скрипели звезды изумленно,
А месяц не опохмелился.
Четыре – это-то и странно.
А пятый, что же – не решился?

Не задавай вопросов в лоб,
Попробуй сам стать чемоданом.
Бредет по джунглям кашалот
В багровой, дымчатой панаме.

А чемоданы шли куда?
Их путь был никому неведом.
Читай сначала и тогда
Постигнешь, что практичней кеды.

Они удобны и легки,
В них можно даже выйти в космос.
О чем написаны стихи?
О том, что жить начать не поздно.
***
Все эти дни я грусть в себе копил.
Искал, возможно, выход из сомнений,
Немного сторонясь поры осенней,
Как будто не был осени я мил.

Так странно я не миновал прозрений,
Лишившись разом своих крыл,
На память веру я просил,
Не требуя душе спасенья.

Зачем искать следы минувших дней,
Чтоб заслужить у прошлого прощенье?
А стоит ли, не лучше ли, верней,
Оставить все как есть, без измененья?
Все эти дни я грусть в себе копил
И, может быть, еще чуть-чуть любил.

***
Я только тень чужих воспоминаний,
Я сон – но чей? Мне не понять вовек.
Я помню: на моем пути вздымались камни,
И хлопьями на плечи сыпал снег.

Я был среди других спустившихся в долину,
Нас она встретила теплом своих садов.
И некто разделил наполовину всех нас,
Сказав, что будет путь суров.

И мы пошли. С восхода до заката
Кружилась пыль под самый горизонт.
Я в каждом видел друга или брата.
И снился нам один и тот же сон.

И мы пошли до края океана.
В степи холмы – свидетели судьбы.
Кем был тогда – не помню, может, рано
Мне знать сейчас. Но кем тогда был ты?

***
Я так хочу твоего тепла,
Рук, в беспамятстве обвивавших плечи,
Не помню, чем без тебя жила душа.
Ушла ты – и жить без тебя ей нечем.
Всего лишь ночь единила нас.
Ее я помню всю по минутам:
Нежность губ и восторженность глаз.
Почему не вместе мы? Ведь это глупо.
Ну, кто мне скажет, что я не прав?
А если мы созданы друг для друга –
Половинки целого, целым не став?
Закономерность, случайность.
О, если бы чудо!

***
Да или нет.
Радость восторга сердца,
Прыгающего до потолка,
Или же оцепеневшее гордо горло,
Не дождавшееся ни одного глотка
Любви.
Да и небо вдруг станет ближе,
До взмаха руки над головой,
В ладони подставленные
звезд набрызжет,
От глаз недобрых закроет собой.
Нет –
И глаза превратятся в камни,
Криком немым в тоске застыв,
Меня, отразив потерянно в давнем.
Время надежду на память
оставит в горсти.
Да или нет.

***
Ты будешь моим одиночеством,
моей назойливой памятью,
иного мне не захочется,
все будет во мне и намертво.

Я буду усталой тенью
бродить под твоим балконом,
рассчитывая на везенье встретить
тебя у дома.

Я стану дождям молиться
и ждать их, как утешения,
надеясь увидеть в лицах
какое-нибудь представление.

Я буду бродить по крышам
самых высоких зданий,
чтоб к звездам быть чуть поближе,
тебя понять в их мерцании.

И пусть надо мной смеются
и в спину мне тычут пальцем,
с тобой мне не разминуться
в моем неизвестном дальнем.

***
Каким-то намеком, едва различимо,
Как тайна вселенной, проходишь, и молча
Во мне поднимаются черные стены
И мысли – с чего бы? – пестрят многоточием.
Глазам твоим верю и не доверяю,
Боясь безнадежно в тебе заблудиться.
В улыбке твоей свои дни потеряю.
Ты веры моей и богиня, и жрица.

***
Случайно все и неожиданно,
Я б верил, если б не знал,
Сталкиваясь с чьими-то обидами,
Меняя вокзал на вокзал.
Ты тоже в жизни моей случайна,
Как я случаен в твоей.
Разойдемся и останемся
друг для друга тайной
До самых невнятных своих дней.
И все же, надеюсь, в какой-то песне
Услышу голос – но что верну?
Вера в случайность мне будет местью,
Но ожидаемое не приму.

***
Я сказки придумывать, не горазд
И в мыслях кривить не привык.
Но вот вам история, в которой ад
Выпучил в мир свой лик.

Однажды в начало пробрался конец,
И начало сошло с ума,
И самый отъявленный мерзкий лжец
Кидал в борозду семена

Своих самых черных и злых неправд,
Чтоб в ночь они проросли,
Чтоб ведьмы и черти на брудершафт
Скакали и после зари.

Пусть это напомнит кому-то бред
И средневековый кошмар.
Кто сказки слушает не во вред,
Душой, очевидно, не стар.

***
Я так устал быть невидимкой –
Кто хочет шапку, я дарю.
Дрожащий лист на паутинке
Летит по ветру – на краю
Моих ли, ваших ли желаний,
Чертя то знаки, то круги.
Я искренен. И за дарами
Услышите мои шаги
По мостовым. Огромный город
Прищурит лишь слегка глаза
И, ежась, дернет кверху ворот,
И юзом взвизгнут тормоза.
Оцепенев пред светофором,
Машина сумрачно замрет,
За этим ли, иным ли вздором
Сюрприз, кого – не помню, ждет.
Опять дорога в безмятежность
И ироничность сытых скул.
А вам необходима нежность
И чтобы ветер легкий дул.
К чему кричать – пережитое
Колеблется с избытком в нас.
Я за невидимой стеною
Не помню вас.

***
Родина – это все, что рядом,
Это дом, в котором родился и рос.
Родина необъятна для взгляда,
Только сердцу ее обнять довелось.
Да и то не каждый имеет право
Наедине с собою это признать.
Родина – бесконечные переправы,
Дороги, по которым нужно шагать,
Не выбирая ту, что полегче,
Не останавливаясь – вперед!
Того, кто однажды с дороги сошедши,
Родина за собой не зовет.
Родина – это память о прошлом.
От начала великих дел
Родина не измарана пошлым,
Родина не имеет предел.

***
Если примешь меня ты таким, каков есть,
Если сможешь не видеть мои недостатки,
Если сможешь мою книгу жизни прочесть,
Мною сердце наполнишь свое без остатка,
Лишь тогда я смогу в жизнь поверить опять,
Снова тронуться в путь, не скорбя о потерях.
Лишь с тобой я смогу смысл жизни понять,
Свои мысли и песни всем людям доверив.
***
Твой взгляд мою душу сжег.
Взгляни – на ладони пепел.
Взгляни – между этих строк
Мое сердце приковано к цели.
Не поверишь и не поймешь,
Не увижу в тебе раскаянье.
Еще глубже ты вгонишь нож
И найдешь себе оправданье.
О, с ума мне дано сойти.
Ты наградой судьбы мне, возмездие.
Кем я проклят, что не спастись
От тобой навостренного лезвия?

Евгений СЫЧЁВ

ВОЯКИ

То, что на острове присутствовали военные, начальник отряда узнал еще в Магадане. Да было бы странно, если бы они отсутствовали. Остров имел стратегическое значение еще со времен Второй мировой войны. В поселке Звездный сохранился резервный аэродром с довольно приличной полосой, куда могли садиться самолеты, начиная от «АН-2» и кончая «ИЛ-14». Вокруг аэродрома стояли цистерны с прекрасным авиационным бензином, арктической соляркой и маслами.
Москвич рассказывал, что в близлежащих сопках находился склад здоровенных фугасных авиабомб, которые были уложены в поленницу, как дрова. Полярная станция, или, как все её обычно называли, «Полярка», в поселке Ушаковский была тоже «упакована». Там были и гранаты, и автоматы ППШ, и противотанковые ружья. Так что остров был неплохо укреплен даже и в 70-е годы.
На его северо-восточной части, которая носила название мыс Гавайи, располагалась небольшая часть войск ПВО. Военные в ней жили в автономном режиме, лишь изредка появлялись в поселке Ушаковском, обычно по приглашению местных органов власти или в связи со знаменательными событиями. Местные жители называли их за глаза «вояками». Несколько обидное прозвище, но военные – народ гордый! И хотя они знали, что так их называют, но вида не подавали. Тем более что все им завозили независимо от остального гражданского люда, жилье и питание обеспечено, служба налажена – чего еще желать!
А что поселок расположен относительно далеко, в этом тоже можно найти преимущества – меньше соблазнов личному составу! Средства связи, про них и говорить стыдно, ни у кого таких нет, транспорт тоже не проблема, начальство далеко и особо с проверками не надоедает. Скучновато, правда, но на то она и служба. Кому она легка?! В генштабе, хоть он и в







Москве, тоже свои проблемы. И еще неизвестно, кому легче!
С командиром части ПВО начальник отряда орнитологов познакомился по пути на мыс Уэрринг, когда забрасывал туда на птичьи базары Олега с Татьяной. На обратном пути не преминул воспользоваться приглашением отобедать. Питание у военных было налажено неплохо. Вездеходчик пошел в солдатскую столовую, а два начальника, гражданский и военный, обедали вдвоем. Естественно, не обошлось и без спирта, который начальник отряда предусмотрительно захватил с собой. Его до жути интересовало, зачем вояки вообще на острове. Но на все каверзные вопросы командир части отвечал односложно, в основном «нет». После второго стакана спирта он начал жаловаться на жизнь.
– Понимаешь, все бы было хорошо, если бы не было так плохо. Раньше мы на охоту хоть ходили, песцов ловили, а теперь ужесточения пошли в связи с тем, что думают заповедник открыть. Жены на остров не едут, чего им сидеть на этом проклятом мысу, который, видимо, в издевку, назвали Гавайи. Что тут есть, кроме сумасшедшего ветра во все времена года да пург? Солдаты хоть полтора года оттрубят, и домой, а мне, как медному котелку, парься здесь неизвестно сколько. Вот замполиту повезло, закосил под нервное расстройство и смотался!
Про историю с замполитом знал весь Врангель. Дело было так. Однажды командир вместе с замполитом, то ли приняв на грудь, то ли просто от тоски пошли погулять по берегу моря. Надо отметить, что сам мыс и расположенная на нем часть приподняты метров на пятьдесят над уровнем моря. Чтобы спуститься вниз, надо довольно прилично удалиться от части. Но в части должен постоянно присутствовать командир или его заместитель. Так что они оба пошли на нарушение, когда пошли гулять вместе. Спустились к морю, которое, на удивление, было спокойно и очищено ото льдов. Так и гуляли по бережку, задумчиво курили и вообще наслаждались хорошей погодой. И надо же случиться в то время ЧП.
Метрах в двухстах от берега неожиданно всплыла подводная лодка. Поглядели в бинокль, а она американская. Тут же оба залегли за большой валун и стали шепотом советоваться, что делать.
Положение на самом деле аховое. Командовать на станции ПВО некому. На двоих один пистолет. А если эти янки на берег полезут? Что им можно противопоставить? Остается только одно – по очереди застрелиться!
Пока они выясняли, что предпринять, на палубу лодки вышло несколько человек, сфотографировались на фоне острова, залезли внутрь, и лодка ушла на погружение.
Отцы-командиры с большим облегчением вздохнули, примерно час еще лежали на песке и наблюдали за поверхностью моря. Замерзли на мокром песке до костей и стучали ритмично зубами непонятно от чего – то ли от холода, то ли от нервной дрожи.
По пути в часть, правда, немного разогрелись от ходьбы и от жаркого спора. Командир настаивал ничего не докладывать «наверх», а замполит настаивал на том, что надо доложить обязательно.
– Ты что, совсем одичал на острове, – злился командир, – представляешь, что будет? Приедут седые дяди с большими звездами, и начнется расследование. Под трибунал мы, может быть, не пойдем, но кровь из нас будут пить ведрами, и звезды на погонах облетят, как сухие снежинки. Мне, конечно, как командиру, больше достанется, но и тебе не поздоровится, уж после этого случая оставят тут служить на всю жизнь, поскольку на Северном полюсе вроде бы советских воинских частей нет.
Когда они после «милой» беседы заявились в часть, то при осторожном расспросе обнаружилось, что никто никаких подводных лодок не видел. Было ли так на самом деле или нет, может, просто личный состав оказался умнее и хитрее, чем командиры, – неизвестно. На том и порешили, не было – значит, не было.
Однако замполит не успокоился. Через некоторое время поехал в поселок и лично на почту сдал письмо. Руководство откликнулось быстро. На остров прилетел вертолет со следователем из военной прокуратуры, и тут начали наматывать командирские кишки на кулак. Но командир на то и командир, чтобы быть родным отцом для личного состава. На допросе он сказал, что у замполита слишком нежная психика, за ним они давно стали замечать некоторые странности, но не хотелось портить жизнь офицеру. А жизнь на острове сурова, тут и здоровый человек может запсиховать. Это подтвердил и личный состав.
Замполит, видя, что ему не верят, да еще и преувеличенно бережно относятся, начал беситься, чем только косвенно подтвердил слова командира.
В результате спустя некоторое время он вместе со следователем улетел на Мыс Шмидта. Дальнейшая его судьба неизвестна. Впрочем, никто особо по нему и не горевал.
Была, еще одна, уже совсем темная история. Однажды воякам взбрела в голову идея завести в хозяйстве корову, чтобы радовать себя натуральным молочком. Сказано – сделано. Привезли. Через некоторое время она благополучно разрешилась телочкой. Но злые штатские люди из Ушаковского подсчитали, что она разродилась слишком поздно по срокам, если считать их с момента ее доставки на остров. Возник законный вопрос: как она могла забеременеть, если бык на острове отсутствовал? Тут же пошли ехидные вопросы к воякам, приезжающим изредка в поселок, и стали рождаться анекдоты. Слава богу, корова заболела, наверное, не выдержала суровых полярных условий, и ее прирезали вместе с телочкой.
. В конце обеда начальник отряда орнитологов все-таки добил командира.
– Ну что ты от меня скрываешь главную боевую задачу вашей части? – проникновенно сказал он. – Я, между прочим, тоже офицер и служил в таких частях, о которых даже маме с папой знать необязательно, а жене и подавно. И случись что, остров защищать плечом к плечу будем. У меня в отряде даже бывший военный летчик есть!
– Ладно, – сдался командир, – наша главная боевая задача простая, как правда, и такая же противная. Обнаружить, что с Аляски запущены ракеты и летят в нашу сторону. А дальше разбегаться по тундре, поскольку на нашу станцию и ядерной боеголовки жалко, обойдутся обычной. Но жахнут обязательно, и от части только большая яма останется.
– Ну и хорошо, – вот и дуй прямиком ко мне в тундру, только оружия вези побольше. Я тебе на карте точно укажу, где мы находимся, развернем партизанскую войну, устанут враги для своих могил мерзлоту долбить. Спирта нам на несколько месяцев хватит, аптечка укомплектована, оленей на острове не меряно, да еще на мысе Блоссом немного похулиганим, на лежбище моржей набьем. Без мяса не останемся и врагам остров не отдадим! А пока в сугубо секретных целях приглашаю тебя с ответным визитом, чтобы окончательно уточнить планы обороны острова. Хоть немного развеешься от однообразной жизни,
На этом и порешили. Вдохновленный командир велел загрузить несколько ящиков с продуктами, две бочки бензина в вездеход и обнялся с новым другом на прощанье. К сожалению, с ответным визитом он так и не приехал.
Вскоре на острове, недалеко от мыса Гавайи появились другие вояки. О них никто ничего не знал, но говорили почему-то шепотом, в поселке они не появлялись вообще. Но генгруз к ним шел на нескольких кораблях, стройматериалов везли больше, чем на весь поселок, а что было в генгрузе, опять же было неизвестно. Вездесущие егеря заказника подсмотрели, что корабли разгружались весьма своеобразно. С намертво заякоренных судов все грузы затягивались по чудовищной толщине тросу, один конец которого был закреплен на корабле, а второй закреплен и натянут на берегу. Получалось, что груз переправлялся как бы по канатной дороге. Быстро и оперативно. Вот что такое солдатская смекалка! Изредка они под землей чего-то взрывали, и тогда в Ушаковском на столах подпрыгивали стаканы.
А тут у орнитологов веселые чукчи оленеводы, не справившись с капельницей, сожгли базовый домик под горой Тундровой. Хорошо, что еще никто не погиб. Надо было срочно чего-то придумывать.
Начальник отряда орнитологов, которого все и в глаза и за глаза называли «капитан», внезапно вспомнил, как Винклер в прошлом году от избытка переполнявших его чувств прилюдно подарил орнитологам прекрасный балок с двойными стенами из десятислойной бакелитовой фанеры и с окнами в виде иллюминаторов. Правда, как выяснилось впоследствии, он после того, как орнитологи улетели, тот же балок обменял у вояк на новую дизельную электростанцию и одновременно продал его Провиденской гидробазе. В результате балок, который не забрали вовремя вояки, Провиденская гидробаза утащила в лагуну Предательскую, примерно за тридцать километров от поселка Звездный.
Естественно, надо было балок вызволять и ставить на гнездовье. Лучше всего сделать это, перетащив его по воздуху вертолетом. С вертолетом проблем не было.
– Как только, так сразу! – коротко ответил командир Шмидтовского авиаотряда. – Но два конца троса по 50 метров за вами, и желательно самого большого сечения.
– Тут без вояк не обойтись, – подумал начальник отряда, взял с собою десятилитровую канистру со спиртом и пошел к «овцебычатникам». Начальник их отряда Володя Вовченко тут же согласился поучаствовать в сем благородном деле.
Сборы были недолги, вскоре они вдвоем плюс вездеходчик Дима уже мчались на «Гавайи». Подъехав к месту, они не обнаружили там никаких следов человека, кроме подозрительных пятен желтого снега.
– Похоже, что кто-то солярку разлил, – заметил Вовченко.
– Или овцебугаи мочились одновременно всем стадом, – закуривая очередную сигарету, ехидно отреагировал капитан, – по крайней мере, надо постоять и оглядеться!
Внезапно из-под земли, как лемминг из норки, выскочил замурзанный солдатик, пробежал, загребая снег валенками, и нырнул опять под землю.
Все остолбенело уставились на то место, где он провалился под землю. Никакого отверстия видно не было.
– Мистика, и больше ничего, – задумчиво сказал Вовченко, – даже следов никаких!
– Никакой мистики в Советской армии нет и не будет! Слушай сюда, – скомандовал капитан. – Как только кто-либо появится из-под земли, всем точно заметить, где он нырнет обратно. Одному оставаться у вездехода ловить азимут, а остальным искать вход в нору.
Так и сделали, как только засекли еще одного солдата. Подойдя к месту его исчезновения, обнаружили окрашенную в белую краску крышку, подняли и увидели лестницу, круто уходящую вниз. По ней и стали спускаться. Через некоторое время обнаружили тоннель и караулящего тумбочку часового. Тот при их виде вытаращил глаза.
– Ну и кому стоим, – спросил у него капитан, – инструкцию, что ли, забыл? Звони в караулку, доложи, что к командиру части гости приехали и надо их проводить до него.
– Есть! – ответил перепуганный часовой и стал лихорадочно накручивать ручку полевого телефона.
Довольно быстро, держа наперевес АКМСы, к нему подошли старший сержант и старшина. Капитан, не дожидаясь вопросов с их стороны, протянул документы. Старшина внимательно их пролистал, сверил фотографии с оригиналами и приказал идти за ним. Старший сержант замыкал процессию.
Подойдя к совершенно неприметной двери в стене тоннеля, старшина постучал и зашел вовнутрь. Через минуту он выглянул и рукой изобразил приглашающий жест. Суровость на его лице понизилась на несколько баллов.
Войдя, оба начальника отрядов оказались в крохотной каморке, примерно пяти квадратных метров, да еще и разделенной на две половины. Большую из них занимала кровать и музыкальный центр, а меньшая – представляла небольшой склад из ящиков и одежды. При этом еще имелся маленький откидной столик и две крохотных табуретки.
Хозяин этого жилья был ему под стать: ниже среднего роста, но со смоляными усами и широкой грудью. Отрекомендовавшись просто по имени, он пригласил без особых церемоний садиться на кровать и изложить цель своего визита.
– Чем обязан столь высокому визиту? – поинтересовался он.
Капитан сходу, по-военному изложил суть проблемы.
– Сложная задача, – задумался командир, – трос стоит у нас на балансе, кроме того, без него генгруз с моря никак не затащишь.
– Да никто и не спорит, что задача сложная, значит, и решать ее надо основательно, – поддакнул капитан, ставя на кровать десятилитровую канистру со спиртом.
– Веский аргумент, – косясь на канистру, заметил хозяин, – подозреваю, что спирт, а какой очистки?
– Ректификат высшей пробы, опробовано на личном составе и некоторых уважаемых жителях поселка. Жертв не обнаружено, – также по-военному включился Вовченко.
– И куда вы его везете, с какими целями?
– Вам лично, исключительно в целях укрепления тесных контактов между офицерским составом действующей части и офицерами запаса.
– Ну что же, чтобы не разлагать личный состав, пусть нам старшина лично горячее принесет в каюту, а мы в это время постараемся найти выход из тяжелой жизненной ситуации, – подвел итог командир.
Вскоре появилась большая сковорода с картошкой и жареным мясом, соленая капуста, огурцы и помидоры. Поскольку спирт пили неразведенный, лишь изредка запивая его рассолом или болгарским соком прямо из горлышка полулитровых бутылок, высокие договаривающиеся стороны быстро пришли к консенсусу. Решено было отрубить от бухты два конца троса по 50 метров и загрузить в вездеход, но с тем условием, что, когда балок будет заброшен на место, этим же вездеходом немедленно доставить отрезки троса обратно, для того чтобы срастить их с основным и тем самым не нарушать отчетность.
Для выполнения этой задачи был отдан приказ старшине выделить взвод солдат с топорами и доложить об исполнении. Далее высокие стороны продолжили светскую беседу о превратностях военной и гражданской жизни. Не успела беседа плавно перейти на обсуждение женского вопроса в Арктике, как было доложено, что оба конца троса отрублены и упакованы в кузове вездехода. При этом из шести использованных в этой операции топоров в полную негодность пришло пять.
– Ну и хрен с ними, – коротко отреагировал командир, – можно подумать, это у нас последние топоры в части!
Прощание было недолгим, и вскоре вездеход, подпрыгивая на снежных застругах, весело помчался в лагуну Предательскую, где базировался полевой отряд Провиденской гидробазы.
Когда прибыли на место, была глубокая ночь, и, естественно, сотрудники гидробазы крепко спали.
Капитан зашел в ближайший балок, довольно невежливо растолкал одного из спящих мужиков и направил ему в лицо луч фонарика.
– Ты начальник отряда? – с ходу спросил он.
– Нет, – ответил испуганно тот, – начальник спит в соседнем балке.
– Давай, одевайся по-быстрому, пойдешь и покажешь.
– А зачем? – робко поинтересовался довольно крепкий на вид мужчина.
– Некогда нам с тобою объясняться, одевайся или босиком пойдешь, – сурово прозвучал ответ, – нам время дорого!
Надо же такому случиться, что начальник отряда гидрографов поселился в Винклеровском балке. Это была удача. Группа из двух начальников полевых отрядов, вездеходчика Димы и несчастного проводника гидрографа двинулась будить главного гидрографа.
Сценарий повторился. От направленного в лицо луча фонарика гидрографический начальник дернулся, как от удара током.
– Что, где, кого, – забормотал он спросонья, закрываясь ладонью от яркого света.
– Ничего и никого, а тебя, милый, – с мягким садизмом в голосе произнес начальник отряда орнитологов. – Ты зачем у меня балок спер?
– Какой балок, никакого балка я у Вас не спирал, это наши все балки, и, вообще, я первый раз вас всех вижу!
– Ну, положим на все балки мы и не претендуем, ты только наш верни, который у Винклера утащил и поскорее.
– Я его на законном основании его приобрел, у меня и документы в Провидении имеются!
– А мне до фонаря, хоть в Организации Объединенных Наций! Через час-полтора прилетит сюда восьмерка и на подвеске должна утащить балок в центр острова. Так что быстро вытряхивай своих мужиков и их барахло из балка, помоги его срочно откопать и завести троса. Настроения у меня нет, мы почти сутки не спали, и дергаться не советую, для вашего же блага. А про меня ты должен быть наслышан.
И он назвал свое имя и фамилию.
Неизвестно, чего больше испугался начальник отряда гидрографов. Или недоброй славы, которая, как хвост, тащилась за начальником отряда орнитологов, или свирепого вида его и сопровождавших спутников, а может быть, повлиял фактор внезапности нападения. Да и трудно было чего-то возражать, стоя без штанов перед тремя решительно настроенными мужиками.
По крайней мере, он быстро оделся, мобилизовал свою гвардию и сам принял участие в откапывании балка от снега, которым он был завален до половины стен, видимо, для утепления. Тем временем удалось связаться с поселком, из него передали на Мыс Шмидта, что балок готов к транспортировке, и вертушка («МИ-8») не замедлила себя ждать. Командиром на ней прилетел старый полярный ас и приятель Борташевич. Он посадил вертолет, обошел балок, посмотрел подвеску из тросов и несколько нахмурился.
– Два вопроса, – начал он, – что, сани, на которых балок стоит, тоже берем? И кто полетит со мной показывать точку, на которую балок устанавливать?
– Сани желательно тоже бы забрать, а полетит с вами Володя. Мы дернем туда на вездеходе прямо после отлета и часа через четыре будем.
– Да мне плевать, когда вы там будете, важно балок перетащить к месту! – с этими словами Борташевич полез в вертолет, а следом за ним и Володя Вовченко.
Вертолет завис над балком, из брюха выбросили трос с крюком, на который зацепили петли тросовой обвязки, и вертолет начал подниматься. Но балок не сдвинулся с места. Из кабины Борташевич что-то заорал. Все на всякий случай отошли подальше. Далее вертолет как бы присел, резко рванул балок вперед и клюнул носом, а затем взмыл в воздух, сбросив всю подвеску.
После того как он сел второй раз, из него выкатился, как шар, Борташевич с такими выражениями, что у не привыкшего к ненормативной лексике человека уши бы отпали, как осенние листья.
– Вы что, стены свинцом залили, совсем очумели, козлы? – орал командир воздушного судна. – Не хватало мне за полгода до пенсии на Врангеле вертолет угрохать, мне тогда до смерти за него не расплатиться, лучше уж сдохнуть здесь же самому!
– Ну, не серчай, дружище, черт с ними, санями, пускай гидробазе на память остаются, – увещевал его начальник отряда орнитологов. – Мы сейчас вмиг их от балка отобьем, а без балка у нас весь полевой сезон к коту под хвост летит. Будь добр, попробуй еще раз утащить его без саней.
С помощью гидробазовцев на самом деле довольно быстро отбили сани от днища балка, подвели вновь концы троса, и вертолет, натужно гудя, еле-еле оторвал балок и стал набирать высоту.
– Лишь бы долетели, – вытирая рукавом штормовки обильный пот со лба, промолвил начальник орнитологов.
Он попрощался с изумленными такой наглостью гидробазовцами и пригласил на гнездовье с ответным визитом начальника гидробазы.
– А когда мы опять можем забрать балок к себе? – робко поинтересовался тот.
– А вот приедешь на гнездовье, там и обсудим, – мгновенно ответил начальник орнитологов. Хотя лицо у него было при этом и невозмутимым, но в глазах скакали черти.
– После дождичка в четверг, – буркнул пожилой гидробазовец и с чувством сплюнул себе на валенок.
Вездеход рванул с места и помчался в сторону гнездовья. Не проехав и трети пути, увидели вертолет, удалявшийся в сторону Мыса Шмидта.
– Дай-то бог, – сказал вездеходчик, – наверное, трактор с «пеной» уже пылит рядом с гнездовьем.
Когда вездеход поднялся на последнюю горку перед пиком Тундровый, то обнаружилось, что на месте, где раньше стояла избушка, сиял круглыми иллюминаторами поставленный на четыре пятисотлитровых бочки ярко окрашенный балок. У сидящих в кабине вездехода мужиков запела в такт мотору душа.
На крыльце балка сидел с отрешенным видом Вовченко, который полностью игнорировал прибывший вездеход.
– Ты что, Володя, совсем закручинился, – обратился к нему капитан, – даже чай не удосужился поставить, ведь, наверное, за полчаса звук вездехода услышал. Что-то совсем на тебя не похоже!
– Да пошли вы с вашим балком и с вашим чаем к такой-то матери, – ответил тот. – Я вообще больше в эти игры не играю.
Оказалось, что вес балка даже без саней несколько превышал предельную загрузку вертолета, поскольку проникшая между стен балка осенью вода замерзла, и образовавшийся лед значительно увеличил вес балка. Поэтому так тяжело вертолет взлетел с балком на подвеске. Когда подлетели к горной гряде, выработанное топливо позволило подняться выше, но дувший, как в трубе, ветер начал раскачивать и закручивать балок. Командир вертолета принял было решение сбросить балок, чтобы исключить риск, но тут вмешался Вовченко.
– Бросайте тогда и меня, или я сам выпрыгну, – заорал он. – Меня все равно без балка начальник орнитологов пристрелит, как собаку, и глазом не моргнет. Он еще тот зверюга. Все равно не жить, хоть погибну геройской смертью!
Пока он так препирался с Борташевичем, вертолет миновал опасную зону, и командир, скрепя сердце, продолжил полет. Немного помучились еще при установке балка на бочки, причем Вовченко был почти уверен, что брюхом вертолета его размажет по бочкам, как джем по бутерброду. Но Борташевич не даром слыл полярным асом, проделал работу по окончательной установке балка с ювелирной точностью. Правда, на прощанье сказал, что двигателю, видимо, хана и надо лететь «на форму» в Певек, хотя время еще и не подошло. И что пусть по возвращении на Мыс Шмидта начальнику отряда орнитологов долго придется откупаться. С этим и улетел.
Вскоре показался трактор с остальными членами отряда. Боцман сказал, что они, когда увидели летящий с подвеской вертолет, сразу поняли, что он тащит, и молились, чтобы все обошлось благополучно. Может, их молитвы и дошли до бога, как знать?
Отряд оперативно разгрузил полевые шмотки и продовольствие. Вовченко накормили в первую очередь. Он даже не стал отдыхать, хотя вездеходчик Дима был не против. Сразу после обеда, приготовленного боцманом с фантастической быстротой, загрузили концы троса, на котором тащили балок, в вездеход, и ребята умчались. Оказалось, они двинули прямо к воякам, вернули им одолженный трос, вернулись в поселок и там отсыпались целые сутки.
Больше вояк в местах их дислокации не посещали. И они на гнездовье с ответным визитом не появились. Потом, по слухам, у них случился пожар, и все сгорело. Точку ПВО в связи с перестройкой также ликвидировали. Были попытки установить на острове погранпост, но они так и остались попытками.
Самое поганое, что Борташевичу так и не повезло спокойно дожить до пенсии, как он мечтал. Когда до нее оставалось совсем чуть-чуть, в один из последних полетов буквально на ровном месте внезапным порывом ветра резко качнуло вертолет, и он слегка зацепил несущим винтом за землю.



































Естественно, винт разнесло вдребезги, хорошо, что обошлось без пожара и человеческих жертв. Но от полетов Борташевич был немедленно отстранен, тут же, как обычно, свалились различные комиссии, и пошло-поехало!
Когда орнитологи закончили полевой сезон и вернулись на Мыс Шмидта, там его они уже не застали. Было до слез жалко, что такой замечательный летчик, настоящий человек и классный специалист так жестоко был наказан Севером, по сути сломавшим ему в конце жизни всю его славную карьеру. Но, несмотря на это, в памяти всех тех, кому довелось с ним общаться и работать вместе, он остался навсегда.






























Борис САВЧЕНКО
БАТИСТ И СТЛАНИК

Р о м а н

О, память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной
К. Батюшков

Глава первая

Среди редких кустов стланика, на трухлявом остатке поваленного дерева сидел в одиночестве кареглазый мальчишка. С высоты «своей» сопки он глядел на город, распластавшийся перед ним. Город назывался Магаданом, а сопка – Нагаевской по названию то ли бухты внизу, то ли прибрежного поселка. Местечко для обзора захватывающей панорамы мальчик выбрал не на самой вершине сопки, где утробно гудел ветер, а немного пониже, среди дремотных кустов смолистого стланика. Он и раньше любил сюда забираться, потому что здесь было всегда тепло и уютно, тебя никто не видит, никто не подберется незамеченным, а ты можешь, как разведчик в скрадке, наблюдать за всем происходящим вокруг.
Впрочем, вершины как таковой в прямом значении слова Нагаевская сопка не имела. Когда ученик уже третьего класса Николка Ромашов (именно так звали мальчика, очень похожего на меня в детстве) возвращался с деревянным ранцем за спиной из школы домой, он шёл по главной улице города, носившей имя великого Сталина. И всю дорогу завороженно смотрел на эту сопку, у основания которой прилепился его дом – длинный, полуразвалившийся, землистого цвета барак. Пологая сопка напоминала ему гигантского кита, уснувшего у края бухты, Николкины губы при этом беззвучно шептали «Чудо-юдо, рыба-кит» Вся туша океанского чудища, о котором он столько слышал из маминых сказок, была погружена в водную глубь, и только спина неподвижно возвышалась над городом, закрывая вид на морской простор с белыми гребешками. «Море сильно закипит, повернется рыба-кит»






Николка переживал, что когда-нибудь сказочный великан проснётся, и тогда море поглотит город, и всем придётся погибнуть. И мальчишечье сердечко сжималось от мысли, что неизбежно придёт время, когда не станет ни мамы, ни папы. Не будет и этого в дрожащем мареве города, похожего сверху на исполинскую морскую звезду, своими лапами-щупальцами достававшую и до Нагаева, и до Марчекана, и до бухты Весёлой, куда однажды возил его отец, и до бензобаков и транзитки на Колымском шоссе. Щупальца города-звезды уже обвили и его сопку и даже просунулись беспорядочными наростами бараков в узкую долину Инвалидки. И вот этот диковинный, призрачный, возникший по странной прихоти мир должен исчезнуть. Исчезнуть навсегда и вместе с ним. Николка вздрагивал, съёживался, и вдруг вспыхивало утешение: ведь он еще маленький, впереди долгая интересная жизнь, и ещё неизвестно, кончится ли она, а может, люди к тому времени придумают лекарство для бессмертия, и он будет жить вечно. И город будет только хорошеть, и манить сюда новых людей.
Над жёлтым цветком глянцевого рододендрона появился шмель и надоедливым жужжанием стал отвлекать Николку от мыслей о своём бессмертии. Откуда он прилетел, удивился Николка, ведь уже осень вот-вот сменится зимой, и все насекомые либо умерли, либо попрятались в свои подземные гнёзда? А этот кружит, как будто в разгар лета, потерял свою нору, что ли, или зажился на этом свете? Николка сорвал с головы кепку и, изловчившись, накрыл шмеля. Потом осторожно извлёк насекомое из кепки, приблизил к глазам и стал думать, как наказать эту тварь – оторвать крылья или выдернуть хоботок. И то и другое смертельно для насекомого. «Ладно, сегодня я добрый. Лети», – сказал Николка и разжал пальцы. Обрадовавшись нежданной свободе, шмель сделал угрожающий круг вокруг Николки и исчез среди кустов стланика. А мальчик продолжил своё любование картинами полуденного города.
Возможно, в своём воображении Николка по-детски идеализировал новый для себя город. А для большинства взрослых Магадан конца 40-х годов вовсе уж не казался «самым красивым городом на Северо-Востоке нашей страны», как когда-то выразился о нём славный полярный лётчик Илья Мазурук. Он привез тогда в Магадан на своём «СИ-47» небольшой, но очень драгоценный груз – золотые звёзды Героя Социалистического Труда для начальника Дальстроя Ивана Фёдоровича Никишова и его заместителя Валентина Александровича Цареградского. Уважаемые и, конечно, достойные самых высоких наград люди. Это под их руководством Колыма не только выжила в суровые годы войны, но более того – окрепла и внесла немалый, поистине золотой вклад в дело Победы над беспощадным врагом.
Никишова Николка видел всего один раз – на открытии пионерского лагеря «Северный Артек», куда на лето определили его родители. Октябрёнка Колю Ромашова записали тогда в самый младший мальчишеский отряд – тринадцатый. Был ещё четырнадцатый, но это девчоночий. Никишов приехал на какой-то лагерный праздник в генеральском мундире, с золотой звездой на груди. Приехал не один, а вместе с женой Александрой Романовной Гридасовой, хорошенькой молодой пышноволосой брюнеткой в берете. Глядя на неё, ни маленький Николка, ни даже взрослый человек, впервые попавший в столицу Колымского края, не могли бы и подумать, что красивая круглолицая женщина тридцати с небольшим лет – офицер НКВД, начальник всех магаданских лагерей. Отнюдь не пионерских, а с колючей проволокой, собаками и сторожевыми вышками. Они с Никишовым приехали в «Северный Артек», заглянули в столовую, поинтересовались, как кормят ребят, а потом всем кагалом пошли на горбатый мост через речку, не помню её названия, и там сфотографировались. Если кому-нибудь когда-нибудь попадётся на глаза этот снимок (думаю, вряд ли), то там вы увидите Никишова с Гридасовой в группе «артековцев», и на заднем фоне, в последнем ряду – Колю Ромашова. Как давно это было, и было ли?..
Больше их судьбы не пересекутся, но сорок лет спустя судьба сведет известного журналиста Ромашова с близким соратником Никишова – генералом Цареградским. И Николай Ромашов будет сидеть в Москве, в доме номер три по Волоколамскому шоссе, в гостях у Валентина Александровича, пить чай, вспоминать прошлое и рассматривать картины в золочёных рамах – подлинники известных русских и западных живописцев. «Это же всё безумно дорого, – изумлялся Ромашов, – как вам удалось собрать такую коллекцию?» – «А что вы хотите, – усмехался знаменитый старик, – я был заместителем начальника Дальстроя, лауреатом Сталинской премии и прочее. Приезжал в отпуск в Москву с мешком денег! Куда тратить? А после войны какой-то период эти картины можно было купить почти за бесценок, люди голодали»
Нет, никакого романтически привлекательного имиджа Магадан не имел. Он возник позже, где-то на рубеже 50-60-х годов. В 40-х же город являл собой замызганный, веющий затхлостью караван-сарай, рассечённый крест-накрест двумя дорогами – улицей Сталина и Колымским шоссе. Крест – символ спасения рода человеческого – здесь стал извращённой парадигмой, знамением ада, печатью торжества Сатаны. Среди бескрайнего барачного моря возвышались, как одинокие айсберги, каменные дома. Неповторимая светлая архитектура Портовой улицы и будущего проспекта Ленина ещё только намечалась, пока же во всём преобладал угнетающий фантазию пепельно-серый цвет, невольно наводивший на мысль, что весь город, разметавшийся между сопок, – это один сплошной лагерь. Архипелаг Маглаг! Средоточие человеческих судеб, человеческих трагедий. Даже неоштукатуренные красно-бурого кирпича здания в центре города, потемневшие от резких климатических перепадов, пугали своей безысходной серостью, громоздкостью, необъяснимой опасностью, исходившей от них.
Сколько было в городе лагерей, Николка Ромашов знать не мог. Я же помню, как минимум, пять: женский ОЛП под Нагаевской сопкой, недалеко от дома Николки, остальные – мужские: «Марчекан» – на берегу бухты Нагаева, «Местпром» – в районе Промкомбината и швейной фабрики, «Пересылка» – на 4 километре Колымского шоссе и ещё один – почти в центре, позади помпезного здания НКВД.
Город продувался ветрами, словно находился в аэродинамической трубе, летом – с моря, вместе с холодными моросящими туманами, зимой – с заледенелого материка. Первые колымские первопроходцы малость поторопились, когда, сойдя на берег и чуть поднявшись, увидели просторную долинку между сопок и сразу решили – вот подходящее место для будущего города. Нет, чтобы перевалить ещё через одну сопку, а лучше продвинуться километров на десять-пятнадцать в глубь материка, там лето, как на Кавказе. Понимаю, легко говорить опосля, знал бы, где упасть, то соломинку подстелил, а каково было пионерам Колымы продираться через лиственничный бурелом и стланиковые джунгли.
На улицах грязь, вдоль дорог канавы, деревянные тротуары-настилы только в центре. Нигде никакой людской суеты, только бездомные собаки слоняются в поисках пропитания. По дорогам иногда снуют «полуторки», проносятся служебные «эмки», ползут неведомо как попавшие сюда могучие «даймонды». Редкие прохожие либо в шинелях, либо в телогрейках или пальто, даже летом. Только по утрам и вечерам, когда идут отряды заключённых из лагерей на работу или обратно, на улицах возникает некоторое оживление. Но человеку, впервые прибывшему в Магадан, когда он спрашивает, как пройти в управление «Дальстроя» или где получить прописку, трудно бывает понять, к кому он обратился – к зэка или вольнонаёмному, потому что энное число заключенных ходило расконвоированными – за хорошую работу и примерное поведение. И еще примета городской жизни – патрули. Несколько раз Николку с отцом останавливали люди в синих фуражках, с цепким взглядом и, козырнув, строго спрашивали: «Документы!» Ромашов-старший показывал какую-то бумагу с фотокарточкой, что он «спецпереселенец», и их как бы нехотя отпускали. Тогда Николка считал, что так и надо, что такой порядок существовал во всех городах Советского Союза.
Всматриваясь в очертания игрушечных домов из своего наблюдательного пункта на трухлявом комле, Николка воображал себя властелином этого города, но сегодня чувство лёгкой горечи не давало ему полного счастья. Не в последний ли раз он взобрался на свою сопку? Ведь на днях они переедут в другое место, куда-то почти в середину городу, в гущу серых бараков, но будут жить, как сказала мама, в отдельном доме из трех комнат и ещё сарая и огорода. Но даже обещание родителей, что у него будет комната, где он сможет спокойно готовить уроки, не могло погасить его грусти расставания с любимой сопкой. Здесь он играл с соседскими мальчишками «в войну» и прятки, здесь загадывал желания и делился со спящим великаном своими обидами и радостями. К тому же он убедился за лето, что сопка была его щедрой кормилицей. Стоит чуть-чуть подняться от дома – и вот тебе уже целая поляна конского щавеля, кисловатого, но всё равно сочного и вкусного. Чуть повыше полно шикши – это чёрная, как смоль, ягода, тоже со сладенькой кислинкой, растущая во мху, легко собираемая и потому привечаемая магаданской детворой. Правда, Николкина мама не одобряла её. Если пучки щавеля она ещё принимала и добавляла его в борщ, то, увидев сына с перемазанным лицом и чёрными от шикши губами, начинала сердиться: «Опять Колька шикши наелся. Смотри, нападёт на тебя медвежья болезнь». Николка спрашивал у отца: «Папа, а чем медведи болеют? Какая у них главная болезнь?» Ромашов-старший уходил от ответа и только посмеивался.
Попадаются на сопке кустики голубики, а в сентябре поспевает брусника, и склон сопки просто краснеет от обилия этой вкусной до оскомины ягоды. Одновременно можно срывать со стланика чуть подсохшие крупные шишки с нежными молочными орешками. Единственное тут неудобство – ладони становятся липкими от стланиковой смолы. После дождичка можно запросто набрать корзинку ещё не зачервившихся грибов – маслят и подосиновиков, а если пойти подальше, в сторону Инвалидки, то можно наткнуться на заросли крупной рябины, по вкусу совсем несравнимой с «материковской» – такое отменное варенье из неё варят. Николка уже убедился, как коротко северное лето, но сколько добра дает за какие-то два месяца его сопка – запасы витаминов можно сделать на всю долгую зиму.
Между прочим, в середине 70-х я ради любопытства поднялся на Николкину сопку – ничего от прежнего богатства там не осталось, извели красоту местные любители отдыха и нерадивые сборщики даров природы, да и строители дороги, проложенной поверху, хорошо «постарались» – кругом мусор, битое стекло, остатки строительных отходов. Одним словом, мерзость запустения. Но таков, видимо, ход нашей истории.
С левой стороны донеслись два коротких тревожных гудка, будто птица прокричала. Николка перевёл взгляд и увидел пыхтящий паром паровозик.
– «Кукушка» пришла! – улыбнулся Николка.
Паровозик притащил с верховьев Магаданки очередную партию пилёного леса. Может быть, это были остатки заповедного реликтового леса, что обнаружили в дальнем урочище Магаданки первые заготовители древесины, – деревья в два обхвата и высотой до двадцати пяти метров! Понятно, что тогда даже мысли не возникло об устроении какого-то заповедника – строительство города шло бешеными темпами, каждый двухэтажный дом на восемь квартир, со всеми удобствами, возводился – трудно поверить – за 72 часа! Нужен был лес и для жилья и для обогрева города в лютые зимы, тут уж не до любования редкими эндемическими рощами.
Там, где замер Николкин взгляд, по соседству с шестой «транзиткой» располагался лесопильный завод. После Нагаевской сопки самый интересный для Николки объект, который промеж собой пацаны называли «дровскладом». Через щели в заборе они проникали на территорию дровсклада и будто попадали в сказочный город, где домами являлись гигантские штабеля и всегда стоял пьянящий запах свежих опилок. «Десятники» гоняли пацанву, но больше для порядка, чтобы лагерное начальство, не приведи Господь, не увидело посторонних на подведомственной территории. Но особо не преследовали, и Николка с товарищами находили укромный закуток, устраивались на прогретых солнышком брёвнах и терпеливо дожидались, когда придёт очередная «кукушка».
Вокруг, за штабелями, кипела ударная стахановская работа: по-поросячьи визжали «циркулярки», газуя сизым дымом, с трудом разворачивались тяжёлые «даймонды», с мат-перематом перекрикивались работяги, а тут, в закутке, было относительно тихо и тепло. Не давали расслабиться лишь летавшие над древесиной здоровенные чёрные жуки-волосогрызы, которых Николкина ватага органически не переваривала. Поймав неповоротливое насекомое, пацанята, прежде чем оторвать длинные усики, подсовывали жуку сухую соломинку, чтобы посмотреть, как он своими клещами перекусит её, а уж потом устраивали ему лютую казнь. Волосогрызы питались смолистой корой. А Николка с друзьями тоже находили здесь своё лакомство. Отколупывали от бревна кору, а потом еще отдирали тонкую ленточку подкорья и с удовольствием жевали её. Для растущих, наливавшихся крепостью детских зубов это занятие было и полезным и вкусным.
Наконец приходила «кукушка», давая знать о своём прибытии отрывистыми птичьими сигналами, и на дровскладе начинался новый аврал. Мальчишечья шайка перемещалась поближе к паровозу – тут уж на них никто внимания не обращал – и во все глаза следила, как начинается разгрузка. Десятник бегал и весело кричал: «Давай, давай, не фига куем груши околачивать!» Николка вспомнил, как один зэка, проходя мимо, хитро подмигнул ему: «Работай, и только через честный труд ты попадёшь в семью горбатых!»
Работяги поднимались на платформы, раскрепляли угловые стойки, и баланы с глухим грохотом сыпались на землю. И сразу начиналась первичная сортировка и растаскивание по цехам. В одном – шла очистка от коры и сучьев, там делались доски для строек, в другом – пилили брёвна на чурки для отопительных нужд города, в третьем – изготавливалась дранка для бараков Маглага и частных домовладений Час-другой, и кино для огольцов под названием «разгрузка «кукушки» заканчивалось, можно разбегаться по домам. А паровозик, напившись воды из пожарной машины, потихоньку отправлялся в путь и, пуская клубы пара, исчезал в распадке Инвалидки.
Николка снова перевёл взгляд на улицу Сталина, уходившую прямой дорогой от его сопки до самого центра города, и начал угадывать по крышам домов места, где ему приходилось бывать. По левую сторону улицы, чуть подальше дровсклада, сразу за городским базаром, видно двухэтажное управление АРЗа, то есть авторемонтного завода, а рядом – пожарная каланча, её уж никак ни с чем не спутаешь. Еще дальше хорошо заметно здание городской школы с большими окнами, куда после приезда из Москвы он пошёл в третий класс. Не доходя до неё – трёхэтажный (не считая жилого цоколя) дом буквой «г». Мне он тоже помнится, на его фасаде, наверху, указан год – 1936-й, это самая первая каменная постройка в Магадане. Одним крылом дом выходил на улицу Сталина, другим на улицу Коммуны, и там, в подвале, находился магазин «Когиз». В первом отделе, как спустишься по узкой крутой лестнице, продавали книжки, во втором – игрушки и товары для детей: трёхколесные велосипеды, конструкторы, педальные легковые машины Николка частенько захаживал туда, возвращаясь из школы после уроков, поглазеть, например, на маленький танк с поворачивающейся башней, или модель двукрылого «У-2», или на фигурки солдат-автоматчиков.
Напротив «Когиза», через дорогу, в оштукатуренном одноэтажном бараке размещался продмаг, который в народе называли «первый магазин». Снаружи он казался невеликим, но изнутри выглядел достаточно просторно: по периметру стен небольшие отделы, а кассы находились в центре, в отдельном фанерно-стеклянном блоке, похожем на трамвайчик, чудом заехавший в торговый зал.
С этими двумя магазинами по обе стороны Коммуны лично у меня связана маленькая история. Как-то мама дала мне карточки и послала в первый магазин: «Купишь буханку серого и две пачки толокна. И чтобы быстро – одна нога здесь, другая там». Ну как я мог не заглянуть в «Когиз», это же рядом! Захожу. Книги смотреть не стал, а сразу в следующий зальчик. И тут среди множества игрушек, от которых просто рябило в глазах, я увидел пожарную машину ярко-красного цвета, с поднимающейся лестницей. Я замер буквально как вкопанный, так она меня околдовала. И вдруг чувствую, что в карман, где лежали продуктовые карточки, лезет чья-то рука. Я хоть и был от горшка два вершка, но понимал, что такое карточки, а потому, бросив авоську с хлебом и толокном, вцепился в эту руку и истошно завопил. Люди отхлынули от нас, и я с этим дядькой-вором оказался как бы в центре круга. Дядька так растерялся, что даже не пытался высвободить свою руку, только смотрел мне в глаза и заискивающе улыбался. Откуда-то вынырнул милиционер, разжал мне пальцы и похлопал по спине: «Ну-ну, мальчик, успокойся. Ты молодец. Такого урку задержал». И, вытащив из кобуры наган, увёл улыбающегося дядьку. Дома я ничего рассказывать о своём «подвиге» не стал, боялся, что мама после этого не станет пускать меня в магазин
За школой едва виднелся длинный дом с поликлиникой на первом этаже, а дальше всё – Николкина дорога заканчивалась, упираясь в Колымское шоссе.
Правая сторона улицы Сталина казалась ему менее интересной. Ближайшая приметная точка, в пяти минутах ходьбы от дома, – городская баня. Местечко так себе. Больше всего Николке не нравился пивной запах, основательно пропитавший тесноватый вестибюльчик, где всегда толпился народ. Пока стоишь в очереди в банный зал, можно скоротать время, взяв тут же в буфете тяжелую стеклянную кружку пива. Отец так и делал, а Николка топтался в томительном ожидании. Вместе с билетиком в кассе давали и кусочек яичного мыла, который Николка периодически нюхал, чтобы перебить сивушный аромат бани. В холодной раздевалке они запирали в шкафчике свою одежду, получали у банщика цинковые тазы и быстренько направлялись туда, где сразу обдавало жаром и в тяжёлом пару едва различались фигуры, – голые мыльные люди натирались мочалками и обливались водой. Тазы наполняли из двух кранов – с горячей и холодной водой, вмонтированных в торцы лавок для мытья. Желающие могли пройти в полутёмную парилку, но там дышать вообще невозможно, и Николка категорически отказывался испытывать это удовольствие – задыхаться от крепкого пара. После помывки Ромашов-старший тоже не торопился уходить, опять пропускал кружечку. Ещё Николке не нравилось, что когда он приходил сюда с отцом, то мылся в мужском отделении, а когда с мамой, то – в женском. Видимо, родители считали, что для него различие полов пока не существует. А он в женском отделении чувствовал себя очень неловко. Особенно после того, как одна девочка примерно его возраста с нескрываемым удивлением уставилась на его пипиську, – у неё такой штучки не имелось. И, наверно, она считала, что её ни у кого не должно быть. Но теперь Николка пошёл уже в третий класс, так что мама или будет мыть его дома, или пускать в баню только с отцом.
За баней Николка разглядел «четырнадцатую столовую», построенную на склоне бугра. Вход получился на уровне второго этажа, и, чтобы попасть в нее с уличного тротуара, надо было подняться по широкой «потёмкинской» лестнице. Здесь питались в основном рабочие АРЗа, всегда стоял гам и дребезжащий звон жестяной посуды. Пару раз, по причине какой-то занятости, мама доверяла Николке принести из столовой в судках обед.
За столовой прятался детсад, а если посмотреть чуть дальше, возникало грандиозное здание Дома культуры – оно как раз напротив Николкиной школы с большими окнами. В последнее время его больше называют театром. Даже с сопки можно было разглядеть на театральном фронтоне четыре темных скульптуры. Иногда отец сажал Николку на колени и спрашивал: «Ну, Николай Андреич, кто не пьёт в Магадане?» И Николка бодро ответствовал, как научили: «Четыре фигуры на Доме культуры». В театре в пошивочном цехе работала его мама.
С трудом проглядывается парикмахерская, что рядом с Домом культуры. Туда мама водит его стричься. Мастер ставил на стул маленькую табуреточку, мама поднимала сына и усаживала его на это сооружение. Николку окутывали простынёй, и возле ушей начинала стрекотать парикмахерская машинка. Николка смотрел на себя в зеркало и удивлялся, как быстро из вихрастого шкета он превращается в примерного мальчика с аккуратной прямой чёлкой. На столике стоял флакон с одеколоном – отлитая из стекла кремлёвская башня. Еще в прошлом году он гулял с мамой по Красной площади и проходил мимо этой башни, а кажется, что всё это было очень-очень давно. Закончив стрижку, мастер спрашивал: «Ну-с, молодой человек, каким одеколоном вас освежить? «Шипр»? «Тройной»? «Красная Москва»?» И Николка неизменно указывал на кремлёвскую башню. Мастер надевал на горлышко флакона никелированный колпачок с резиновой грушей и начинал обильно брызгать ему на голову. Николка жмурился, начинало щипать глаза, и он недовольно крутил головой: «Хватит, хватит!» Но все равно ходить сюда ему нравилось, потому что в парикмахерской во втором зале находилось фотоателье. И в ожидании, пока мастер пригласит тебя стричься, можно было понаблюдать через широкий проход, как фотографируются люди, как фотограф усаживает их, задаёт им какие-то позы, потом накрывает себе голову куском тёмной материи и начинает манипулировать фотографической камерой, установленной на треноге. Довольно занятное зрелище.
Следующий объект с сопки тоже не очень-то разглядишь, но Николка-то знал, что сразу за парикмахерской, за зелёным забором находился двухэтажный домик, в котором жила мамина благодетельница Александра Романовна Гридасова.
Николкин взгляд заскользил по крышам домов, каменных и деревянных, но совершенно ему незнакомых – дальше школы он никогда не ходил. И там вся территория, насколько хватало глаз, от бензобаков на втором километре до Марчеканской сопки, казалась ему некой таинственной страной, которую в ближайшем будущем он непременно исследует. Ведь они переезжают именно туда, в глубь города, в чужие, незнакомые места.
Николка вдруг обратил внимание, что со стороны Нагаевской бухты на город наползает пелена плотного тумана. Белёсая хмарь быстро накрывала сопку, но Николка ещё немного помедлил с уходом, потому что знал, что, даже если в двух шагах ничего не будет видно, он не заблудится, ведь надо идти только вниз, и тогда обязательно попадешь к дому. Наконец он поднялся. «Прощай, любимая сопка!» – с этими словами он распростёр руки, словно крылья, и ястребком, огибая кусты стланика, понёсся вниз.

Глава вторая

Почему вдруг «материковский» мальчик Коля Ромашов, родившийся в Москве, оказался на краю света, в городе на берегу студёного Охотского моря? Причин тому, в силу малолетства, Николка не ведал, и задумываться на эту тему не хотел – значит, так нужно родителям. Почему так нужно, его тоже не интересовало, любопытство к прошлому прорежется не скоро.
Молодая семья Ромашовых – золотошвейка из Торжка комсомолка Александра и выпускник курсов Осоавиахима по специальности «водитель транспортных средств категории ВС» Андрей Ромашов с их сынишкой – занимала комнату в коммуналке на Арбате, в доме на Собачьей площадке. Жильё молодожёнам, после того как у них родился ребёнок, выделила фабрика «Красное знамя», где Саша успела проявить себя как добросовестная и тонкая мастерица. Она трудилась в строчевышивальном цехе, шила салфетки и скатерти, пододеяльники и покрывала. Нередко ей поручали важные задания, напрямую связанные с её прежней торжокской профессией: изготовить для какого-то ответственного лица тюбетейку, которые тогда были в моде, или для важной министерской дамы сумочку с золотым шитьём. А где-то под конец войны Саше дали двух помощниц, и они выполняли правительственный заказ – вышивали золотой нитью генеральские и даже маршальские погоны.
Андрей в производственных успехах не отставал от жены. Был водителем-асом, до войны занимал призовые места на автомобильных соревнованиях, выжимая из своей «эмки» до ста пятнадцати километров в час. В начале войны его выбрал в личные шофёры генерал Гордов – человек крутой и своенравный, до поры до времени командующий Сталинградским фронтом, старавшийся выполнить любой приказ Ставки всеми правдами и неправдами, не щадя ни рядовых, ни генералов, ни себя самого. Часто доставалось «на орехи» и Андрею Ромашову: то за нехватку горючего, то за то, что баллон лопнул, то просто за то, что дорога после дождя оказывалась непригодной для проезда.
Но брать другого водителя Гордов никак не хотел. Однажды в сорок втором они с генералом чуть не угодили в непредвиденную ловушку. Переправились через речку в деревню, где должна была находиться передовая разведчасть, а там вражеские танки. И главное, немцы сразу их увидели и словно знали – а может, предатели донесли, – что в машине едет важная птица. Ромашов едва успел развернуться на косогоре, как началась бешеная пальба, одна пуля немецкого «шмайсера» прошила кабину, как раз между Гордовым и Андреем, разбив заднее и переднее стекла. Два танка бросились в погоню. «Андрюха, мать твою в перемать! – заорал генерал. – Гони, иначе нам хана!» А у Андрея и так руки тряслись от дёрганья руля туда-сюда, а нога будто прилипла к педали газа. Только проскочили переправу, как в мост угодил танковый снаряд – только щепки полетели. Задержись на пару секунд и – поминай, как звали. Дальше дорога прямая, понеслись, как на крыльях. Танки у переправы замешкались, выбирая брод, и потому отстали. А Ромашов всё жал на газ, будто шёл на последний в своей жизни рекорд на скорость. «Ну, Андрюха, силён, – говорил генерал, вытирая платком потное лицо, когда они достигли своей батареи, теперь я тебе по гроб жизни обязан».
Больше Василий Николаевич Гордов по делу или без дела на Ромашова не орал. При случае даже как бы и вникал в Андрюхины проблемы. Обеспечил дополнительной парой «запасок», помогал без промедления запчастями, всегда интересовался, полностью ли заправлен бак.
Вместе с генералом Гордовым сержант Ромашов прошёл по дорогам Смоленщины и Верхней Силезии, участвовал в Пражской и Берлинской операциях. За время фронтовых будней сменил «эмку» на «виллис».
А после Победы ему пришлось возвращаться домой на американском «студебеккере». Дело было ответственное. Они тогда квартировали в замке «Зонненбург», что на Одере, близ Фрайенвальде, – имении, принадлежавшем ранее Риббентропу. Гордов подвёл Ромашова к тяжёлой, гружённой ящиками и обтянутой брезентом машине: «Слушай, Андрей, последний мой боевой приказ. Этот груз ты должен доставить в Москву по адресу: улица Горького, двадцать один, квартира шесть. Это мой дом. Тебя встретит жена, Варвара Егоровна. Передашь ей письмо, поможешь там с разгрузкой. А это вот пропуск для проезда по любой территории без осмотра груза. Как видишь, подписан самим Жуковым. Доставишь груз в сохранности – награжу по-царски, не доставишь – голова с плеч. Ты меня понял?» – «Так точно, товарищ генерал-полковник. Не беспокойтесь, Василь Николаич, доставлю груз по назначению, во что бы то ни стало. С таким пропуском мне сам чёрт не страшен». – «Я думаю, в дороге у тебя проблем не будет. А я приеду дней через десять. У меня к тебе ещё одно поручение. Никифоров! – генерал позвал ординарца, топтавшегося поодаль. – Приведи собаку». Через пять минут перед Ромашовым возникла породистая немецкая овчарка. Похоже, псина узнала его, посмотрела в глаза, потом несмело приблизилась и прильнула к ноге. Ну да, это ведь её он кормил почти две недели. Когда они появились в имении Риббентропа, владелец уже дожидался суда в Нюрнберге, вся прислуга разбежалась, и только по двору бегала голодная овчарка, охранявшая хозяйское добро и не понимавшая, почему её бросили на произвол судьбы. «Смотри-ка, узнала, – удивился генерал. – «Возьмёшь её с собой. Тут она всё равно сдохнет. А так уникальный пленник – овчарка Риббентропа! Постели ей в кузове, там угол свободный». – «Лучше я её в кабину возьму, места много, вдвоём веселей». – «Смотри, за неё тоже головой отвечаешь». – «Так точно! Как кличут-то её?» – «А чёрт её знает, спросить даже не у кого. Зови Лаймой, может, привыкнет». – «Лайма – немчурой отдает». – «Прибалтикой, грамотей». – Может, лучше Пальмой». – «Ну, пусть будет Пальма. Даже оригинально. Так Ночёвки у тебя две – в Варшаве и Минске. По прибытии обращайся в комендатуру, они помогут и с ночлегом, и с охраной машины, я уже дал туда знать. А в Москве будешь дожидаться моего приезда. Всё ясно?» – «Так точно, товарищ генерал-полковник». – «Ну, давай, сержант, с Богом! Да, чуть не забыл. Никифоров, а провиант где?» Ординарец притащил плотно набитый вещмешок. «Тут ветчина, головка сыра, чай, рафинад, печенье, всё – натуральный немецкий продукт. Так что в дороге не пропадёшь». – «Так точно, не пропаду». – «Курево – три пачки «Екштайна», высший сорт!» – «Да я не курю». - «Ну, обменяешь. Давай, трогай. Жена ведь заждалась. Живой вернёшься».
Ромашов забросил вещмешок в кузов, сел в кабину, запустил двигатель и позвал собаку: «Пальма, ко мне!» Овчарка оказалась понятливой: в два приёма она очутилась на сиденье рядом с Андреем, видимо, сообразила, бедолага, кто у неё на ближайшее время хозяин. А Ромашов подумал, что ценный груз в кузове «студебеккера», который нужно без промедления доставить в Москву на квартиру Гордова, – тоже добро из замка Риббентропа. Он не раз слыхал от других водителей, что генералы и даже некоторые маршалы не то что грузовиками, а целыми вагонами вывозят мебель, ковры, картины, фарфор и хрусталь. Однажды он случайно подслушал, как его «Василь Николаич» говорил за бутылкой коньяка другому генералу: «Костя, они разорили, разграбили нашу страну, пусть теперь на своей шкуре поганой узнают, каково это чувствовать!»
Андрей нисколько не осуждал начальство и уж тем более не считал, что оно занимается грабежом. Во-первых, победителей не судят, во-вторых, пусть поверженный враг вернёт всё захваченное и вывезенное из его страны, а нет – так сполна отдай своё, и не из расчёта вещь за вещь, а в десятикратном размере! Даже и в этом случае не окупится то вселенское горе, которое враг обрушил на его родину.
Сержант Ромашов чётко выполнил приказ. Через трое суток «студебеккер» уже осторожно протискивался во двор дома 21 по улице Горького. Жена Гордова куда-то позвонила, подъехали на «газике» три солдатика, и до позднего вечера они с Ромашовым разгружали машину и таскали на четвёртый этаж картины в роскошных рамах, свёрнутые в рулоны ковры, ящики с вазами и дорогой посудой, коробки с хозяйственной утварью, вплоть до золочёных дверных ручек и оконных гардин. В квартиру занесли только наиболее ценное: картины и фарфор. Ящики с мебелью и ковровые рулоны складировали на лестничной площадке, так что для прохода в квартиру напротив осталась лишь узкая щель.
«А соседи ругаться не будут, Варвара Егоровна?» – спросил Ромашов. «Она пустая, там сейчас никто не живёт, – ответила жена Гордова. – Спасибо вам, ребятки, за помощь. Может, чайку на дорожку?» – «Не, спасибо, дома попьём. Там у машины собака привязана, Василь Николаич сказал, чтоб Вы её тоже взяли». – «О Господи, этого ещё не хватало!» – «Это не простая собака, а важная». – «Какая же такая важность в ней?» – «Это овчарка Риббентропа!» – «Батюшки-светы, да ты что! Куда ж я её дену?» – «Василь Николаич сказал передать Вам. Да вот и письмо. Он сам будет дней через десять». – «Ну, веди её, окаянную».
Ромашов привёл собаку. «Называйте её Пальмой, она очень добрая и послушная». – «Да, сразу видно, что аристократка». – «А мне пора, дома ждут. Бывайте».
И Андрей Ромашов снова забрался в свой «студебеккер». Посидел в кабине, успокоился, собрался с мыслями и, вырулив на улицу Горького, помчался по вечерней Москве на Собачью площадку, к своей любимой жене Саше и сыну Николке. Они ведь не видели его целых четыре года.
Через два месяца по ходатайству Героя Советского Союза генерал-полковника Гордова Андрею Захаровичу Ромашову вручили ордер на отдельное жильё. Самое удивительное, что в ордере числился адрес: улица Горького, 21, квартира 7, то есть это была пустовавшая двухкомнатная квартира на той же лестничной площадке, где проживал генерал Гордов. Вот как он отблагодарил своего водителя за все его подвиги.
Дом вроде бы неприметный – никакой лепнины и прочих архитектурных изысков, голый фасад и простецкие оконные проёмы. Втиснутый в узкое пространство между театром Станиславского и правым ризалитом Музея Революции (бывшего Дворянского собрания), он не представлял никакого интереса для любителя старины и не входил ни в какие справочники экскурсионных достопримечательностей столицы. Когда-то его место занимала двухэтажная развалюха, сохранившаяся еще с дореволюционных времен и использовавшаяся Музеем для своих хозяйственных нужд.
Так бы всё и оставалось, пока не появился здесь инженер-строитель Кузьма Дмитриевич Кузнецов. В своё время Кузьма Дмитриевич был известен тем, что на голом месте, под Комсомольском-на-Амуре, построил авиационный завод, действующий, кстати, и поныне. Уже с конвейера пошли первые самолеты, когда на заводе стали раскручивать дело о вредительстве (несколько боевых машин оказались с браком), и под пресс НКВД попал даже начальник строительства Кузнецов. Год его продержали, ничего не доказали и отпустили, но в Москву Кузьма Дмитриевич вернулся инвалидом. Из воспоминаний его близких мне особенно запомнилась фраза, сказанная им после знакомства с застенками НКВД: «Живым я им больше не дамся». В столице Кузнецов занимался крупными объектами, в частности под его руководством был построена высотка на Краснопресненской набережной. И как-то он присмотрел необжитое местечко в самом центре Москвы, рядом с Музеем Революции. Ему разрешили надстроить два этажа, и таким образом дореволюционная развалюха превратилась в новый дом. Там же Кузьма Дмитриевич и выбрал себе квартиру. Потом тучи снова сгустились над его головой, его вызвали для объяснений в некую инстанцию. Дожидаться дальнейшего хода событий Кузнецов не стал и выполнил когда-то данное обещание – принял какую-то смертельную отраву.
При четырёх этажах дом имел всего семь квартир: на первом – одна, на остальных – по две. Мало-помалу у сотрудников Музея возник соблазн завладеть новым строением. Решить проблему предполагалось путём поэтапного отселения граждан. В Моссовете музейщики упирали на то, что у них в фондах хранятся без движения ценные экспонаты, не за горами 30-летие Великой Октябрьской социалистической революции – важнейшее политическое мероприятие, а рядом почти пустует целый дом, одну квартиру им удалось освободить, осталось расселить всего-то пять-шесть жильцов.
Может, что-то у музейщиков и получилось бы, но в доме значились, кроме самого Кузнецова, два больших, в смысле государственных человека. На третьем этаже жил невзрачный старик, вечно ходивший с валидолом, – Григорий Иванович Петровский. Это был не просто старик, это была легендарная личность, о которой музейщики, к стыду своему, и не догадывались. Член РСДРП с 1897 года. Активный участник двух революций – 1905-го и 1917-го годов. После Октября – нарком внутренних дел, потом председатель Всеукраинского ревкома, с 1922 года – один из председателей ЦИК СССР и т. д. и т. п. Это в честь него город Екатеринославль в 1926 году переименовали в Днепропетровск. После смерти его прах в числе прочих небожителей будет замурован в Кремлёвскую стену.
Этажом выше поселился видный военачальник генерал-полковник Гордов – Герой Советского Союза. Поэтому вопрос о «рейдерском» захвате строения по улице Горького, 21 отпал на долгие годы, несмотря на важность текущего момента. Вот в какой замечательный, хотя с виду неказистый дом попала семья Ромашовых. Не будь именитых жильцов, их наверняка отселили бы куда-нибудь в Марьину Рощу, а то и подалее.
Николкина память достаточно окрепла, чтобы тот день, когда гремел салют на Красной площади, навсегда запечатлелся в его сознании. А потом к ним на Собачью площадку заявился весёлый дядька с тремя медалями на груди, обнял маму и сказал Николке, что он его отец. До этого Николка только от мамы слышал, что у него есть отец, который защищает Родину, воюет с немецкими захватчиками. Он ещё знал, что у всех маминых подруг мужей обязательно убивали. А Николкин отец вернулся живой, теперь надо к нему привыкать. Помнил Николка и как они переехали на улицу Горького, и большую овчарку Пальму, которая лизала его в лицо, а дяденька генерал, выпивая с отцом, говорил: «Вот ведь, фашистское отродье, а тоже, гляди, человеческие чувства испытывает». Отец поддакивал и добавлял: «Животина за хозяина не отвечает».
Всё хорошее когда-нибудь кончается. Причём иногда так неожиданно, что не успеваешь сообразить что, как и почему. Послевоенное будущее рисовалось Андрею Ромашову в радужных красках. Он переехал с семьёй в отдельную квартиру. Василий Николаевич получил новое назначение – командующего войсками Приволжского военного округа, обещал взять с собой, дать офицерские погоны, назначить начальником гаража.
И вдруг всё рухнуло, как карточный домик. Гордова вызвали из Саратова на несколько дней в Москву для получения якобы каких-то инструкций. Но вместо этого вручили приказ об отставке, подписанный Верховным Главнокомандующим. Что-то выяснять или кому-то жаловаться после этого не имело смысла.
На встречу нового, 1947, года генерал пригласил Ромашова к себе. Даже не на встречу, а так, на мужские посиделки, потому что первое число ещё оставалось обычным трудовым днём, и только в конце этого года выйдет Указ Президиума Верховного Совета СССР, объявивший 1-е января праздником, красным днём календаря.
Уединились на кухне, Василий Николаевич поставил на стол бутылку армянского коньяка.
– Мне, Андрюха, как на духу признаюсь, сегодня даже выпить и поговорить не с кем. Чувствую, вокруг меня какой-то вакуум образовался. Довериться даже бывшим друзьям страшно, да они и звонить перестали, не то что в гости ходить. А дома только жена да Лайма, тьфу ты, Пальма.
Видимо, услышав своё новое имя, в дверь просунулась овчарка, вопросительно поглядела на хозяина.
– Заходи, заходи, животина несчастная.
Гордов потрепал ее за ухо. Собака завиляла хвостом, потом положила голову на колени Ромашову.
– Смотри, Андрюха, узнала своего кормильца. Ладно, иди, псина, ляг вон там.
Они выпили по рюмке.
– Что я тебе скажу, Андрюха. Раздача наград закончилась, салюты смолкли, и радость от победы улетучилась. Наступает время каких-то разборок. Меня, боевого генерала, Героя Советского Союза, без всяких объяснений в отставку! За что?! За то, что я Берлин брал и Прагу освобождал?! Ведь мне, Андрюха, только пятьдесят, мужик в самом расцвете сил. За что же такое унизительное списание? Или у нас перебор с генерал-полковниками?.. Да-а Нутром чую, он на этом не остановится.
– Кто «он»? – не понял Ромашов.
Генерал прищурился, и вдруг хитроватые огоньки заплясали в его глазах.
– Молод ты ещё, Андрюха, но это, может, и к лучшему. Мало знаешь – крепче спишь. Хорошо, я квартиру успел тебе оформить, теперь с меня толку никакого.
– Да что Вы, Василь Николаич, всё еще образуется.
– Ничего, Андрюха, не образуется. Давай выпьем за тебя.
Ромашов хотел что-то возразить, но генерал пресёк его намерение.
– Нет, нет. За тебя и за Сашу, она славная у тебя.
Ромашов в свою очередь предложил выпить за Варвару Егоровну. Не забыли тосты и за погибших товарищей и за Победу, которая досталась дорогой ценой.
Генерал достал вторую бутылку, пьяно уставился на лежавшую у дверей овчарку.
– Слушай, Андрюха, а может, это всё из-за неё?! Шутка ли, кому сказать – собака самого Риббентропа! А может, она бегает куда-то и доносит на меня, пересказывает мои разговоры, передаёт насмешки, сомнения, анекдоты?..
– Она же человеческого языка не знает, – Ромашов икнул. – Если и умеет говорить, то только по-немецки.
– Ну, может, она двойной агент – и нашим и вашим?
Пальма, почувствовав, что речь идёт о ней, подняла голову и непонимающе переводила взгляд то на хозяина, то на гостя. Поднялась с половика, подошла ближе.
– Нет, ты посмотри, какую она из себя овечку корчит. Вот эта артистка, как её?.. Ну, «Девушка моей мечты»
– Марика Рёкк, что ли?
– Да-да. Общалась с фюрером, а появились мы, так чтобы спасти свою шкуру, пошла в любовницы к этому маршалу Тс-с Я ничего не говорил. Ей всё равно, с кем спать, лишь бы лампасы и золотые погоны. Так и эта тварь.
– Собаки, как птицы, как и кошки, не разбирают знаков отличия, и для них не существует границ.
– Смотри-ка, научную базу подвёл. А может, пристрелить её, а? Прямо сейчас.
– Сейчас поздно, Василь Николаич.
Овчарка напряглась, уловив недобрые интонации в голосе хозяина.
– Ишь, почуяла скорую свою погибель А как ты хотела?.. Что молчишь? Хоть бы гавкнула. Ты смотри, Андрюха, вот за всё время не слышал, чтобы она хоть раз гавкнула.
– На чужбине и собака тоскует.
– Так хоть раз взвыла. Она и там не лаяла. Зато жрёт за двоих. В Москве голод, а ей каждый день мясо подавай. Где я теперь его брать буду? –
Гордов хлопнул овчарку по загривку.
– Ладно, иди, собачина рейховская. Да и тебе, Андрюха, пора. Давай по последней Устал я, спать тянет. Теперь могу вволю спать, а нервы всё равно ни к чёрту.
Генерал разлил остатки коньяка и тут же, не чокаясь, разом махнул свою рюмку.
– Всё. Ступай, солдат.
– Спасибо Вам за всё, Василь Николаич.
– Ладно, ладно, ступай.
В прихожей генерал задержал Ромашова.
– Погоди.
Он порылся в карманах висевшей у двери шинели
– Вот. Нашёл. Это значок к 800-летию Москвы. Выступал в Щербинке на заводе, презентовали по случаю. Опытный образец. Передай сыну, скажи – новогодний подарок от генерала Гордова. Всё, иди.
Когда Николка проснулся, то увидел, что на стуле, на спинке которого висела его одежда, лежит, поблескивая эмалью, очень красивый значок – на небесном фоне в обрамлении колосьев рельефная кремлёвская башня с курантами и красной звездой. У Николки уже имелся один осоавиахимовский значок с изображением парашютиста под белым куполом. На второй день после возвращения с фронта отец снял его со старого, ещё довоенного пиджака и вручил сыну, и Николка тут же продырявил вилкой свою курточку и прикрепил подарок на грудь. Новый значок тоже был с винтом и приятно холодил ладошку. Николкино сердечно наполнилось радостью. Новый год начинался счастливо, но мальчик не знал, как страшно он закончится для его семьи.
Первая беда пришла недели через две. Николка, ещё не успевший заснуть, увидел, как в большой комнате зажёгся свет, услышал приглушённый разговор отца с матерью и сразу подумал, что у родителей есть какая-то своя, тайная, незнакомая ему жизнь.
А для взрослых всё было просто. Их обеспокоил поздний, но требовательный звонок в соседнюю дверь напротив, где жил их благодетель Василь Николаич. Ромашов-старший поглядел в глазок и увидел, что у генеральских дверей стоят три человека и, озираясь на ящики и рулоны, загромоздившие почти всю площадку, ждут, пока им откроют
В этот вечер Герой Советского Союза генерал-полковник Гордов был арестован «за вынашивание террористических планов в отношении Советского правительства». И только спустя много-много лет Ромашов-младший узнает, что видный советский военачальник и, к несчастию, их сосед был расстрелян как враг народа в августе 1950 года.
На следующий после ареста день к Ромашовым постучалась заплаканная Василиса Егоровна.
– Андрюша, вы уже знаете, что у нас случилось. Вчера забрали Василия Николаевича. Он даже не знает за что. Какой-то капитан Ничего не объяснил Наглый. Разговаривал, как с каким-то уголовником. Я просто потрясена За что?.. Вы были ближе всех к нему Я знаю, он вам доверял Может, вы догадываетесь о чем-нибудь? Скажите, я должна знать.
– Я маленький человек, Варвара Егоровна, сержант. Мы общались только по поводу машины и поездок, в генеральские тайны меня не посвящали.
– Может быть, всё из-за того, что он останавливался в доме этого Геббельса?
– Риббентропа. Вряд ли. Кое-кто выбирал себе хоромы не хуже.
– Просто не знаю, что и думать И потом эта овчарка Мне кажется, она как-то тут замешана. От неё исходит зло, я чувствую Я Вас прошу, Андрюша, заберите её, пожалуйста, я не могу её видеть. Отвезите куда-нибудь, подарите, усыпите, но избавьте меня от неё.
– Хорошо, это я могу. Заберу пока к себе, а там видно будет.
Новую перемену места жительства новонаречённая собака Риббентропа восприняла спокойно, покорилась судьбе без истерики, Но, видимо, эта молчаливая псина была отмечена печатью злого рока, ибо дальнейший ход событий только подтвердил опасения Варвары Егоровны.
В начале марта Ромашова неожиданно вызвали в отдел спецпоселений МВД. Его принял румяный усатый майор, отличавшийся природным оптимизмом и настроенный весьма добродушно, очень, видимо, ему нравилось огорошивать посетителей грядущими переменами в их жизни.
– Ну что, Андрей Захарович, присаживайся. Давай паспорт свой, получишь новый.
Взамен майор протянул бумагу.
– Ознакомься.
– Что это? – оторопел Андрей, увидев первое крупно напечатанное слово.
– Постановление о высылке тебя в Магадан сроком на пять лет.
Сказанное прозвучало, как гром среди ясного неба. Ромашов даже заикаться начал:
– Вы высылка? М-Магадан? Где это?
– Не очень далеко. На южном берегу Охотского моря.
– За какие грехи меня туда?
– Вот чего не знаю, того не знаю. Воевал?
– До Берлина дошёл. Награды имею.
– Награды – это хорошо. Может, мародёрством занимался? Нет? С начальством не поладил? Нет? Ну, на нет и суда нет, – майор широко улыбнулся, – а есть Особое совещание. Кстати, кто у тебя командиром был?
– Командиром? – переспросил Ромашов, уже ничего не соображая. – А, командиром. Генерал-полковник Гордов.
– Да ну, не врешь?
– Я у него шофёром был.
– Тогда всё понятно. Но ты больше никому не говори, кто был твой начальник. Его, кажется, по расстрельной статье взяли. Считай, что тебе сильно повезло.
– Как же повезло? В чём повезло?
– Будешь пять лет спецпереселенцем, но не в лагере же срок мотать. Ты будешь вольным человеком, жить на свободе, правда, в границах указанной территории, но тут уж извини. Без паспорта? Не беда, мы тебе оформим удостоверение личности. В повестке сказано, чтоб ты явился с двумя фотографиями три на четыре. Принёс?
– Да. Пожалуйста.
– Вот мы сейчас всё и сделаем. Валюша.
Из смежной комнаты показалась девушка в военной форме.
– Валюша, подготовь удостоверение личности и проездные документы на Андрея Ромашова, пока мы тут с ним беседуем.
– Слушаюсь, – девушка забрала паспорт Ромашова, фотографии, бланки и удалилась.
– А что же будет с семьёй? – упавшим голос спросил Андрей.
– А ничего не будет. Кто у тебя?
– Жена, маленький ребёнок.
– Жена за мужа не ответчик. Будет жить, как жила. Впрочем, может поехать с тобой. Как жена декабриста. Но за свой счёт.
– А как?.. Как это всё будет происходить?
– Ну, это проще пареной репы. Процедура давно отлажена. Так, у нас отправка каждый месяц, первого и пятнадцатого числа. Значит, явишься с вещами пятнадцатого марта на Ярославский вокзал за час до отправления поезда Москва – Хабаровск, там вас на платформе будут ждать. Посадят в вагон и – в дальний путь. В Хабаровске пересадка до Находки, а там первым пароходом – в столицу Колымского края. Приедешь – обратишься в комендатуру УСВИТЛа. Тебе укажут место работы, и всё чин чинарём.
– Собаку я могу взять с собой? – отрешённо спросил Ромашов.
– Собаку? А почему нет? Ты же не зэка. Можешь. Собака – друг человека. В крайнем случае, продашь, там китайцы обожают собачье мясо. Или по голодухе сам съешь, – и майор загоготал, довольный своей сообразительностью.
Какой добрый и обходительный майор ему попался – совсем непохожий на цепных псов НКВД, про которых распространяют порочащие слухи некоторые люди, – разве только чаем не напоил. Только почему подкашиваются ноги, и на душе ощущение разбитой жизни.
Домой он возвращался, словно пьяный. Голова в тумане, мысли спутаны. Но думал он не о себе. Четыре года войны, прятки со смертью, каждый день как последний совершенно притупили чувство опасности. Колыма далеко, мороз и ледяной ветер, наверняка там есть ещё что-то ужасное, чего он не знает, но всё же это наша земля, а война, слава Богу, кончилась. Как-нибудь выживет. А что ждёт его любимую жену Сашу и сына Николку?
Лифта в доме не было, и на четвёртый этаж он поднимался, как на Голгофу, с трудом поднимая налившиеся пудовой тяжестью ноги. Позвонил в дверь, услышал Сашин голос: «Это наш папа. Пальма, на место!»
Жена открыла, как всегда улыбчивая, как всегда радующаяся приходу мужа. Видно, что она занималась стиркой, чуть растрёпанные волосы выбивались из-под косынки, рукава по локоть закатаны, в руках полотенце. Увидев бледное лицо мужа, она тут же померкла:
– Что случилось, Андрюша?
– Беда, мать, пришла. Большая беда.
– Что?! Что?! – в её голосе зазвучали надрывные интонации.
Он протянул бумагу о своей высылке.
Саша торопливо прочла и молча опустилась на сундук, где хранилась старая обувь.
Ромашов снял пальто и шапку, сменил сапоги на тапки, машинально погладил притихшую собаку, неприкаянно потоптался в прихожей, а Саша всё так же сидела, будто застыла на сундуке, уставившись в одну точку.
Потом устало заговорила:
– Меня всё время мучило предчувствие. И ты живой вернулся, и квартира новая, и Николка здоров, а мне всё не по себе, что-то внутри гложет, подсказывает: погоди радоваться, погоди. Теперь всё встало на свои места.
И она громко разрыдалась, уткнувшись в полотенце. Из комнаты выглянул испуганный Николка, тревожно позвал:
– Мама, мама
Самое страшное позади, со странным облегчением подумал Ромашов и, поглаживая жену по голове, произнёс:
– Будет. Хватит. Живы будем – не помрём.
Саша вдруг перестала плакать. Словно простая и непреложная истина открылась перед ней.
– Я еду с тобой.
Ромашов слабо улыбнулся.
– Ты что, Саша? Это невозможно, у нас же сын, его растить, воспитывать надо. А учёба?!
– Сын четыре года рос без отца. Ты для него уже сейчас чужой. И хочешь, чтобы он ещё пять лет не видел тебя?! Нет, нет, мы с Николкой поедем с тобой!
– Да ты что, сдурела?! – взорвался Ромашов. – Это же Колыма! Ко-лы-ма! Понимаешь?! Жуткий холод, цинга, бандиты!.. А пять лет пролетят быстро, не вечность. Как-нибудь сдюжу.
– Эти пять лет запросто могут превратиться в десять без права переписки.
– Тем более! Ну чем ты сможешь тогда помочь?
– Может, и ничем. Но мы будем рядом с тобой, а ты с нами – вот что главное. Я же люблю тебя, Андрей! Зачем же еще пять лет разлуки, когда можно быть вместе? Тебе войны мало? Это же наша жизнь проходит, а ты собираешься ещё чего-то ждать.
Ромашов, уже мысленно сдавшись, сел рядом с женой.
– И как ты это себе думаешь? Как декабристка, за обозом на перекладных?
– Завтра пойду в райком комсомола и попрошу направить меня на Крайний Север. К нам на фабрику приходил агитатор, да и по радио слышала, что в Магадане нужны люди разных профессий. Договоры заключают на три года, оплачивают проезд, квартира в Москве сохраняется. До пятнадцатого ещё почти две недели. Надеюсь, успею оформить и путёвку, и бронь.
Андрей слушал Сашу и не возражал. Практически он всегда уступал жене, считая её более мудрой в жизненных вопросах, нежели он, вот и сейчас она убедила его согласиться с ней. Может, и вправду, всё образуется, как она задумала.
Николка прислушивался к напряжённому разговору родителей и понимал, что в его жизни намечаются большие перемены. Скоро они отправятся в далёкий холодный край под названием Колыма. Сначала на паровозе через всю необъятную его страну, а потом ещё будут плыть на пароходе, и только тогда он увидит сказочное северное сияние и больших мужественных людей в медвежьих шубах.
Но ещё до начала увлекательного путешествия его ждёт не такое великое, но тоже приятное событие. Он досрочно, по уважительной причине – перемена места жительства – расстанется со своей 175-й школой, что находилась через дорогу, в Старопименовском переулке. Школа, конечно, замечательная, мама ему говорила, что в ней учились даже дети Иосифа Виссарионовича Сталина – Светлана и Василий.
Однако самому Николке учёбу омрачали два обстоятельства. Во-первых, школу сделали ни с того ни с сего «девчачьей», но в порядке исключения мальчишкам-первоклашкам и второклашкам и тем, кто живёт в непосредственной близости, разрешили до конца учебного года доучиваться в ней. Представляете, ещё целую четверть мучиться теперь уже в женской школе.
Во-вторых, что пугало его ещё больше, – это директриса Нина Иосафовна, со страшной фамилией Гроза. Она действительно была грозой в школе, особенно для «нерадивых» учеников. Она не делала поблажек даже детям вождей, а уж о простой детворе и говорить нечего. И поскольку Коля Ромашов жил в пяти минутах от школы, директриса не чуралась и сама наведываться к его родителям. «Ваш Коля учится неплохо, мальчик сообразительный, – менторским тоном просвещала она Сашу, – но его поведение оставляет желать лучшего. У нас заведение женское, и мальчики должны вести себя соответствующим образом. А что получается на деле? Ваш Коля без конца дёргает учениц за косички, учит их игре в пёрышки» – «А что это такое?» – спрашивала Саша. «Игру такую придумали – кто больше перьев нахлопает, которыми пишут, тот выиграет. Ну, да он вам лучше расскажет, в чём суть. А однажды одной девочке предлагал, пардон, поцеловаться. Этак всё наше воспитание насмарку пойдёт» Саша поддакивала и обещала принять меры. Николку корить она не стала, а прибегла к другому педагогическому приёму. Выбрала одну из своих старых вышивок – «Дети, бегущие от грозы», потом смекнула: не так поймут, заменила на «Алёнушку» и при случае вручила подарок директрисе. С тех пор Нина Иосафовна заметно подобрела к Коле Ромашову.
Впрочем, пропуск последней четверти для Николки ничего не решал: читать по складам он выучился давно, благодаря маме, и первой книжкой, которую он осилил самостоятельно, была сказка самого Льва Николаевича Толстого «Филиппок». С арифметикой и чистописанием дела обстояли чуть похуже, в отрыв уйти не удалось, но он постарается и обязательно наверстает, лишь бы только оставить поскорей этот девчачий класс.
Последующие дни проходили для Ромашовых в лихорадочной беготне по разным организациям. Саша проявляла завидную активность и напористость в решении организаторских дел. Получила путёвку в райкоме ВЛКСМ, оформила договор в управлении по оргнабору при МВД, забронировала квартиру, и, наконец, ей удалось закомпостировать билеты на тот же поезд в день отправки мужа – на 15 марта. Каким-то образом она сумела уговорить даже Нину Иосафовну, чтобы получить справку об окончании Колей Ромашовым второго класса. Правда, старая школьная дама даже всплакнула, узнав, где её не очень дисциплинированный воспитанник собирается продолжить учёбу.
На работе Сашу ни за что не желали отпускать, несмотря даже на предписание комсомола. «Да ты там пропадёшь с ребёнком. А тут перспектива – в начальницы цеха скоро выдвинем, а там, глядишь, и в депутаты». Но аргумент, что партия направляет её мужа на освоение богатств Крайнего Севера, а она за мужем, как нитка за иголкой, возымел своё действие. Знало бы руководство, какое это «освоение», так не давало бы Александре Ромашовой обещания, что возьмут её назад в любое время, даже после окончания трехлетнего договора – такими профессионалами производство не бросается.
Выходной день Ромашовы посвятили магазинам и вещевым рынкам – покупали теплую одежду, особенно для Николки. Столько добра он не видел даже в свой день рождения: зимнее пальто, кожаные рукавички, шапка-ушанка, башлык, детские бурки. Плюс ко всему ещё подарки, которые отец привёз из Германии: маме – заячья шуба, каракулевая муфта, несколько крепдешиновых платьев, разноцветные клубки для вышивания и индатреновые краски в пакетиках для окрашивания нитей, для Николки – красивый джемпер. А Саша раздобыла в комиссионке лётную куртку для мужа – меховую, с кожаным верхом.
Когда всё необходимое было с превеликим трудом распихано по трём вместительным фибровым чемоданам, Саша спохватилась, что чуть не забыла самое главное. Она принялась снимать со стен свои картины – «Турчанку», «Шоколадницу», «Одалиску», «Ивана-царевича на Сером волке», «Детей, бегущих от грозы», «На Севере дальнем» – художественную гладь тонкой работы, плоды кропотливого десятилетнего труда. А сколько таких же изысканного шитья картин было раздарено за это время всяким «нужным» людям, вроде домоуправа, участковой врачихи, продавщицы из Елисеевского и той же директрисы Николкиной школы. Любимую шишкинскую миниатюру «Болото» ей пришлось оставить в кабинете начальника отдела Управления по оргнабору – зато без проволочек оформили компенсацию за проезд до места назначения. Теперь уж точно придётся дарить из оставшегося другим нужным людям – в далёком чужом Магадане.
Картины извлечены из рамок, свёрнуты в рулончики, закутаны в тряпицы и занимают свои ниши в фибровых чемоданах, вместе с разноцветными клубками ниток и пакетиками индатреновых красок. Там же предназначенные для менее значимых презентов – вышитые ею батистовые платочки с вензелями.
15-го марта, ранним утром, Саша вызвала грузовое такси – приехала «полуторка» с пожилым шофёром-фронтовиком. Перетаскали чемоданы и сумки. Посадили в кабину Николку с Пальмой. Пришёл полусонный домоуправ, в присутствии понятых – потревоженных соседей – опечатал сургучом дверь и вручил Саше документ, что указанная квартира сохраняется за Ромашовыми до 15 марта 1950 года согласно условиям заключенного с Дальстроем договора.
Ромашов-старший сидел в кузове на чемоданах, подняв воротник пальто, и старался не встречаться взглядами с окружающими. Андрей был в состоянии приговорённого к гильотине, когда происходящее с тобой и вокруг тебя уже не имеет никакого значения, всё предопределено, предначертано и обжалованию не подлежит. Но экзекуция почему-то затягивается, и ему уже неловко перед людьми, что по какой-то причине медлят с командой приступить к казни. Ждут царского гонца с помилованием? Так не дождутся, это бывает только в сказках.
Наконец Саша забралась в кузов, села рядом с ним, прижалась щекой к колючему лицу мужа. «Что, Иванушка, не весел, что головушку повесил?» – она заглянула ему в глаза, и Андрей понял, что она готова разрыдаться. Он взбодрился, как мог, и ласково обнял Сашу: «Да нет, всё нормально, любимая». Токи нежности, прошедшие между ними, остались незамеченными для посторонних.
По крайней мере, из двух окон дома наблюдали за происходящим во дворе. На четвёртом этаже, за тюлевой занавеской, горестно вздыхала Варвара Егоровна – супруга ещё живого, но обречённого, томящегося где-то в камерах НКВД генерала Гордова. Саша оставила ей примерный адрес «Магадан, Дальстрой, швейная фабрика, Ромашовой» и просила написать, если с квартирой что-то будет происходить. Варвара Егоровна обещала.
На втором этаже, притаившись за портьерой, старик Петровский почёсывал бородёнку, ломая голову, что бы это означало: с утра съезжают всей семьёй, да ещё с собакой, да ещё в марте-месяце – значит, не в отпуск, а куда? Энкаведюг не видно, но домоуправ с дворником торчат, значит, неспроста. Может, квартира здесь кому-то понравилась? Очень похоже на принудительное выселение, если не хуже – вояж за счёт государства по просторам родины чудесной, с обязательным проживанием где-нибудь у среднеазиатских арыков или среди лесозащитных полос Нечерноземья.
Один Николка ни о чём плохом не задумывался. Поглаживая Пальмину морду, он радовался жизни и предвкушал счастливое путешествие в загадочную страну, где есть полюс холода, где живут люди с горячими добрыми сердцами.

Глава третья

В конце апреля, используя благоприятную ледовую обстановку в Охотском море, первый караван судов, ведомый ледоколом «Иосиф Сталин», вошёл в бухту Нагаева. На одном из пароходов, носившем гордое имя «Дальстрой», вместе с сотней других переселенцев прибыла в Магадан и семья Ромашовых.
Глядя на розовеющие снежные шапки сопок, обрамлявших бухту, как-то не поверилось Андрею Ромашову, что в этом постылом безмолвье может существовать город. Вселенская зимняя тоска царила вокруг, даже солнце, казалось, излучает не тепло, а космический холод.
На близлежащей пологой сопке Ромашов разглядел несколько бараков, копошащиеся черные точки людей. И целый ряд грузовиков, приготовленных, видимо, для приёма людей. С горы спустилась легковушка, по виду, «эмка», попетляла между торосов по льду и остановилась метрах в ста от «Дальстроя».
Пока ледокол медленно сокрушал ледовую твердь, освобождая проход к замороженным причальным стенкам, с «Дальстроя» спустили трап, и люди начали спускаться прямо на лёд, очевидно, алгоритм выгрузки пассажиров был отработан давно. Первыми сходили «договорники», потом спецпереселенцы – зэка пока томились в трюмах «Ивана Тимирязева» и «Джурмы» – и цепочкой пробирались к берегу.
Когда Ромашов с двумя тяжёлыми чемоданами и сумкой за спиной кое-как спустился по будто смазанному мылом трапу, то сразу понял, что этот примерно трёхсотметровый отрезок пути до ближайших грузовиков для него, Саши и Николки, не считая Пальмы, будет ничуть не легче, чем вся предыдущая дорога. Придётся добираться с частыми передышками: впереди он, за ним клубочком переваливался Николка, держа на поводке испуганно жавшуюся к нему Пальму, замыкала семейную колонну Саша в заячьей шубе, отягощённая чемоданом и сумкой. Непривычный морозный воздух колол лёгкие. Остановки делали через каждые метров пятнадцать. Сколько бы так они добирались до берега – а там предстоял ещё подъём по скользкой дороге до стоянки машин – одному Богу известно, если бы не услышанный женский окрик.
– Эй ты, подойди сюда!
Ромашовы застопорились. Молодая привлекательная женщина, стоявшая у «эмки» в тёплой, комиссарского покроя, кожаной куртке, шапке волчьего меха, капроновых чулках и коротких торбасах, манила кого-то из них наманикюренным пальчиком. Особенно Сашу поразили её чулки, капрон-то и в Москве считался дефицитом и стоил очень дорого, а уж здесь Сама-то она носила фильдеперсовые, на резинках, не такие красивые, как капроновые, зато тёплые и практичные.
– Ты, ты, женщина в шубе, подойди.
Саша поставила на снег вещи и приблизилась к незнакомке.
– Кто такая? Откуда?
– Я? Ромашова Александра Игоревна. Из Москвы.
– Договорница, что ль?
– По комсомольской путёвке. На швейную фабрику.
– Что умеешь делать?
– Золотошвейка я, – смутилась Саша, подумав про себя, кому это здесь нужно – шитьё генеральских погон, тюбетеек или вышивание по мокрому шёлку.
– Смотри-ка! А это кто? Муж?
– Муж с сыном.
– Тоже договорник?
– Спецпереселенец.
– Понятно.
Они словно изучали друг друга.
«Белая кость, – определила Сашин тип дама в кожанке, – такую надо держать поближе к себе, будет стараться во всём ради семьи». А Саша, защищая варежкой рот от колючего воздуха, не могла понять, откуда здесь взялась эта красивая синеокая незнакомка, почему допрашивает их и что за странный вкус у неё: волчья шапка и капроновые чулки.
– Сивков! – зычно кликнула незнакомка в сторону топтавшейся поодаль группы мужиков. Подбежал малорослый, похожий на урку, мужичонка в распахнутой телогрейке.
– Сивков, поможешь гражданам, а то они на горку с таким багажом не поднимутся. Отвези их на Верхнюю, в транзитный барак, там вчера комната освободилась. Доставишь, и пулей назад.
– Так вы ж обещали её Егорову, дневальному, отдать.
– Обождёт твой Егоров. Он, кажись, неплохо устроился у Вальки-раскладушки. Выполняй.
– Будет сделано, Александра Романна! – мужичонка выхватил у Ромашова чемоданы и шустро, как ишачок, попёр в гору.
– Как, говоришь, тебя зовут? – снова обратилась к Ромашовой дама в кожанке.
– Саша.
– Саша? Меня вот так, кроме мужа, но ему всё можно, никто не называет. Саша – мужское имя. Будешь Шура. Завтра часиков в двенадцать явишься в контору Маглага. Спросишь Гридасову. Говорят, добрая тётка. Может, и тебе поможет. А пока считай, что тебе крупно повезло, понравилась ты мне, столичная штучка.
Саша хотела фыркнуть на такое амикошонство, но сдержалась – ведь незнакомка предлагала помощь.
Погрузив чемоданы, Ромашов забрался в фургон, туда же, проявляя чудеса акробатики, запрыгнула и Пальма, а Саша с Николкой сели рядом с водителем.
В кабине было так жарко, что Саша тут же раскутала Николку, он, похоже, умаялся от обилия надетой на нём одежды, да и сама сняла шапку, тряхнула кудрями. Как же несказанно повезло, что в самый трудный момент, в самом конце долгого пути им повстречался добрый человек, эта миловидная женщина, хотя и со странным вкусом.
– Простите, как ваше имя-отчество? – спросила она у водителя.
– Иван Иванычем кличут. А он, – мужичонка кивнул весело Николке, – может называть меня Асфальт-Тротуарычем.
– Почему, дяденька? – удивился Николка.
– Шут его знает. Пацаны так прозвали. Нехай, мне нравится.
– А кто эта женщина, с которой мы разговаривали?
– О! Наш пахан, – осклабился шофёр, остервенело крутя руль то в одну, то в другую стороны. Двадцатипятилетний срок, который он мотал на Колыме, очевидно, способствовал у него развитию чувства юмора и по отношению к себе, и по отношению окружавшим его людям, независимо от их общественного положения.
Саша, сделав для себя какие-то выводы, решила больше не докучать шофёру вопросами и сосредоточилась на дороге.
День выдался ясный, морозный, но солнечные лучи уже разъедали грязные сугробы вдоль обочин, напоминая: весна не за горами. И этот прыгающий за окнами машины пейзаж – серые заборы по обеим сторонам дороги, валяющиеся там и сям металлические бочки, поломанные ящики, гнутые железяки, торчащие из снега, отсутствие людей на улице, за исключением редких пешеходов, – нагонял смертную тоску. Только белый дым, уходивший столбами в небо, свидетельствовал, что в этих полузанесённых снегом бараках с крошечными заледенелыми оконцами, ещё теплилась какая-то жизнь.
Саша прижала Николку к себе. Вот здесь им суждено провести пять долгих лет. Боже, дай силы, только бы с ума не сойти.
– А что, жить можно, – словно прочитал её мысли Иван Иваныч, он же Асфальт Тротуарович. – У тебя вон и заступница объявилась. А здесь без блата нельзя. Здесь блат выше Совнаркома, во!
Саша покосилась на него:
– Вам, наверно, ведь тоже неплохо, Иван Иваныч. В тепле и сам себе хозяин.
– И-и, роднуля, меня в 44-м, как сейчас помню, в декабре-месяце пригнали с Полевого на ручей Таманго, там сейчас прииск имени дедушки Калинина. Человек триста нас было. Мороз дикий, вокруг лютые места, одна избушка для вохры. Кинули топоры, пилы и приказали: стройте, иначе вам кранты. Короче, до весны дожили всего человек пятнадцать. Полный доходизм! Попал я на Инвалидку, оклемался малеха и на день Победы такую там чечётку сбацал, что меня в худбригаду брали на эти, как их гастроли, во! Американцам даже показывали, у них это степ называется. Всё говорили: вери гуд, Астер, Астер. По-ихнему, лучший чечёточник.
– Американцы?! – удивилась Саша. – Откуда они здесь?
– И-и, роднуля, за сезон их не меньше десяти судов заходит. Я уже шоферил. В порт мотался день и ночь. У них как? Разгрузишь судно быстро – «диспач» дают: тушёнку там, хлеб белый Нет, жить на Колыме можно. Только, не приведи случай, на трассу загреметь, на Джелгалу там или на Эльген какой.
Эти удивительные колымские названия отпечатались на всю жизнь не только в памяти Коленьки Ромашова, но ещё больше в моей. Ибо мне немало пришлось поездить и походить в тех местах, о которых говорил расконвоированный зэка шофёр-степист Иван Иваныч, он же Асфальт Тротуарыч. И вот ведь какой парадокс вырисовывается. Взять хотя бы географический треугольник Дебин – Ягодное – Усть-Таскан. Одни люди приходили сюда, чтобы найти золото и другие полезные ископаемые. В первую очередь, конечно, золото. Шастали в комариной глухомани, брали пробы, били шурфы, исследованные участки наносили на карты. И какие же поэтические названия давали они обнаруженным ручьям и речкам: «Нептун», «Аврора», «Венера», «Аида», «Меркурий», «Сафо», «Василиса», «Пятница» А ещё «Порфировый», «Замечательный», «Радостный», «Красный», «Спокойный», «Грустный», «Слёзный» Смотрю на свою потрёпанную временем выкопировку с карты этого треугольника, и в памяти возникают наплывом редкой красоты пейзажи тамошних мест.
А следом в царство тайги и непуганого зверья пришли другие люди и внесли душераздирающую ноту в таежную рапсодию. Вот когда район с тремя углами Дебин – Ягодное – Усть-Таскан стал поистине бермудским треугольником. Где что ни название – поэтическая реминисценция, и вдруг, как щелчок хлыста, как звук лопнувшего на морозе баллона, – Серпантинка! Это здесь, между Хатыннахом и прииском Водопьянова, шли расстрелы без суда и следствия. А от Серпантинки недалече – километров десять, через речку Хатыннах и пару сопок – до другого Богом проклятого места с иезуитски-музыкальным названием Свистопляс! Свистели там разве что пули, а плясали в воздухе только стреляные гильзы. Такой вот диссонанс колымской рапсодии, давно стёртый с картографических клавиров, но всё равно инфарктно колющий в сердце.
«Полуторка» Иван Иваныча тем временем остановилась у одного из приземистых бараков, дугой опоясывающих Нагаевскую сопку.
– Прибыли, граждане. Выходи по одному.
Сивков помог занести в барак вещи и куда-то исчез в полумраке длинного коридора. Но вскоре появился вновь с хромоногим согбенным стариканом. Протянул дверной ключ.
– Пользуйтесь. Благо, Елистратыч на месте. А я погнал назад. Будьте здоровы, – и Николке отдельно:
– Не болей, оголец!
Старик молча повёл их по коридору, остановился у двери, на которой масляной краской была выведена цифра семь, сунул ключ в замочную скважину.
– Значит, так, – сухо заговорил он. – Кровать одна. Кухни в бараке нет. Если погреться – «буржуйку» покочегарьте, а что сготовить – вон на столе примус. С соблюдением правил безопасности. Душевой тоже нет. Есть баня поблизости. А тут умывальник. Насчёт воды. В десять утра приходит водовозка, на человека – ведро воды. Уборная в конце коридора, налево. А что, собака с вами? Это не положено. Собаку придётся убрать.
– Погодите. Как вас зовут?
– Кузьма Елистратович.
– Кузьма Елистратыч, – Саша судорожно порылась в большой сумке и вытащила металлическую коробочку с чаем. – Это вам. Настоящий грузинский, с цветком.
Старикан критически осмотрел подарок.
– Благодарствую. Ладно, на ночь можете держать её у себя. А днём ни-ни, там, у входа конура пустует. Когда-то пёс был, сторож, да сдох, а может, отравили
– Спасибо, спасибо, Кузьма Елистратыч.
– Когда освоитесь, зайдите ко мне в первую комнату, с документами. Я занесу в журнал. Порядок такой. Ну, будьте
Старикан ушёл, и Андрей облегчённо вздохнул:
– Приблизительно так я и представлял себе наши хоромы.
– Нам ещё и вправду повезло, – сказала Саша и стала жалостливо осматриваться.
Комната метров двенадцать, не больше. Под потолком, на шнуре, тускло светит лампочка. Неровные, с большими шишками, фанерные стены, когда-то крашенные в салатный цвет, но уже изрядно облупившиеся. У двери рукомойник с подставленным под ним помойным ведром. Слева на металлическом листе стоит на костылях небольшая жестяная печурка, именуемая со дней пролетарской революции «буржуйкой». Почему «буржуйкой» – непонятно. Может, потому что это уже роскошь по сравнению с кострами у Смольного. Круглая труба в несколько колен поднималась к потолку, там меняла направление и, подвешенная на петлях, шла к окну и там через жестяную фрамугу выходила наружу. Потолок над трубой весь в копоти. Окно по краям в ледяных наростах, за ним взгляд упирался в склон сопки. Мебель тоже наводила тоску. Кровать со свёрнутым в рулон матрацем, две табуретки, тумбочка с болтающейся дверцей, стол, по которому нагло шныряли тараканы. Конечно, Ромашовы в своей молодой жизни, сначала каждый сам по себе, а потом и вместе, немало скитались по полуподвалам и коммуналкам и не такую нищету видали, но здесь, на краю света, от этого затхлого убожества веяло такой дикой безысходностью, что возникало лишь одно желание – повеситься на шнуре электропроводки.
Андрей притянул к себе Николку.
– Ну, как тебе, сын, наша светлица?
– Ничего, живы будем – не помрём, – ответил Николка.
Саша даже прослезилась:
– Весь в папу.
– Правильно, сынок, – согласился Ромашов-старший. – Как учит товарищ Сталин, нет таких крепостей, что не могли бы взять большевики.
– Тогда за работу, мужчины. Перво-наперво надо затопить печь, а значит, раздобыть охапку дров.
В дверь постучали.
– Да-да.
Вошёл Кузьма Елистратович. Старик держал в руках гитару.
– Я тут подумал. Судя по наружности, – он покосился на Сашу в заячьей шубе, – вы люди артистические А мне она без надобности. В детстве медведь на ухо наступил.
– О-о! – изумился Николка. – Страшно было?
Старик сощурился, не смеётся ли пацан.
– Ничё, терпимо
Андрей взял гитару, прошёлся по струнам:
– Подстроить чуток надо, а так инструмент подходящий. За это отдельное спасибо. Откуда она у вас?
– До вас тут музыкант жил. Гришка Колокольцев. Куплеты пел в театре. В прошлом году на девятое мая свой номер сорвал. Из-за неразделённой любви. Гридасиха его на трассу на полгода отправила, золотишко помогать мыть. А он, что вы думаете, взял и самородок нашёл, почти в два килограмма. Будто хозяйка Медной горы ему подкинула. Так Никишов дал ему полную свободу и разрешил с Колымы уехать. Он на радостях даже вещей не взял, первым пароходом и отбыл, пока начальство не передумало. Везучий во всём был. Кроме любви. Вот и гитару бросил.
– Кузьма Елистратыч, – Саша взяла старика под руку, – нам бы хоть пару поленьев. Подскажите, где взять. А то больно холодно, ребёнка боимся застудить.
– Дрова у нас покупают. На первый случай дам полведра угля, а там уж сами смотрите.
– Спасибо, спасибо, дорогой Кузьма Елистратыч
Через час в «буржуйке» весело плясал огонь, от печурки пошёл такой жар, что можно стало без опаски раздеться. Саша протёрла стол, подвинула его к кровати, и дружная семья Ромашовых уселась пить чай с оставшимися из дорожных запасов баранками. Я думаю, в этот момент им показалось, что они переживают лучшие минуты своей жизни. Кто знает, может, так оно и было, человеку ведь так мало нужно для счастья
Николке постелили ближе к печке. Ромашов-старший соорудил ему ложе из двух табуретов и трёх чемоданов.
– Вот, я думаю, за одну ночь не развалится. А завтра поищем нормальную койку.
Саша укрыла сына его любимым байковым одеяльцем в цветастом пододеяльнике и сверху ещё добавила отцовскую меховую куртку.
Выключив свет, Ромашовы ещё долго сидели за столом, тихо о чём-то шептались, лишь однажды подкинув в «буржуйку» горсть угля.
Николка никак не мог уснуть. Его волновали сполохи красного света на стене. «Огню, наверно, тесно в такой маленькой печке, – думал Николка, – и он пытается вырваться, а дверца на защёлке, не пускает его, вот и бесится, как Змей Горыныч». Потом Николке почудилось, будто в углу кто-то скребётся. «Надо попросить папу, чтобы купил кошку». Тут же Николка сообразил, что кошки в магазинах не продаются. Значит, надо ему самому, без помощи родителей где-то найти её. Хорошо бы котёнка Мысль его тихо угасла, и сон, наконец, взял Николку в свои объятия.
Чёрная морозная ночь накрыла Нагаевскую бухту. Изредка в рваных просветах туч проглядывала луна, слабо освещая снеговые сопки и нагромождения торосов, среди которых героически замерли тёмные громады кораблей. Николка плутал по снежному полю, спотыкаясь о ледяные бугры, подходил к борту самого большого, похожего на утюг парохода и с надеждой всматривался вверх. Ни одного огонька, ни одного человеческого голоса. Он шёл к другому пароходу – и опять безжизненная тишина и темень. Уже обессилев, он двигался дальше. А потом и берега не стало видно. Где-то впереди хрустнул лёд, Николке стало страшно. Он не выдержал и закричал.
– Мама-а!
И вдруг видение исчезло, возникло доброе красивое лицо мамы, склонившейся над ним.
– Маленький, что с тобой? Приснилось что-то?
Она потрогала сыну лоб.
– Горячий какой. Уж не заболеваешь ли ты? Этого нам только недоставало.
Саша достала из сумки мешочек с медикаментами, порылась в пакетиках.
– Вот, сынуля, сейчас мы с тобой аспиринчику выпьем. А завтра надо бы где-то молока достать. Андрюш Ты слышишь?
– Слышу, надо так надо, найдём.
Как Николка ни любил принимать лекарства, а противный порошок всё же пришлось принять. И скорей-скорей запил водой, чтобы во рту исчез этот горький привкус. Ещё некоторое время он ощущал прикосновения маминых рук, потом незаметно уснул, и чёрные, вмёрзшие в лёд пароходы ему больше не снились.
Утром Саша послала Андрея с бидоном купить молока и чего-нибудь поесть, а сама осталась с Николкой. Померила ему температуру – тридцать шесть и восемь, не страшно. Растопила печь, напоила сына чаем. Потом стала читать ему сказку про трёх богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алёшу Поповича
Через час вернулся раскрасневшийся от мороза Андрей.
– Ну, мать, дела, – он поднёс окоченевшие ладони к печке, – в магазин сунулся, а там всё, как в Москве, – по карточкам. Хорошо, рядом базар оказался, но цены аховые. Взял вот три литра молока, десяток яиц, булку серого и, смотри, – специально для нашего Николки – баночку мёда. Сто тридцать рублей, как корова языком слизала.
– Ты у меня умница, – Саша чмокнула мужа в небритое лицо. – Значит, порешим так. Вы с Николкой остаётесь дома – и не возражать. Захочете есть – сделаете омлет. А я сейчас скипячу молочка и двину к этой Гридасовой, уже время поджимает. Может, и вправду поможет.
– Да она и так нас уже облагодетельствовала.
– Тем более.
Саша поставила кружку молока на «буржуйку», затем переложила Николку на кровать и достала из чемодана рулон с вышивками.
– Смотри, Андрюш, какие замечательные картины, – она разворачивала вышивки и, казалось, сама удивлялась этой красоте.
– Замечательные! Представляю, как тебе тяжело расставаться с каждой.
– Что делать. А вдруг сейчас, например, от этой «Шоколадницы» зависит наше будущее?
– Божьи пути неисповедимы.
– Смотри, ты что, уже боговерующим стал?
– В нашем положении и в Бога и черта поверишь.
Саша выбрала две картины – небольшую «Шоколадницу» и размером чуть побольше «На Севере диком» (как бы с намёком), остальные убрала назад в чемодан.
– У тебя молоко закипает.
– Так, Андрюш, чуть остынет, добавишь в молоко ложечку мёду и напоишь Николку. А я побежала. Ещё неизвестно, где эта контора Маглага. Давай свою справку Так Мои бумаги при мне. Где муфта?.. Ну, всё. Николка, чтобы я вернулась – был здоров.
– Так точно, товарищ генерал,
Саша вышла на улицу и сразу зажмурилась от яркого солнца. Пахло весной. Сосульки роняли серебристые капли, у завалинок образовались черные проталины, но колымский морозец ещё держался и при порывах ветра обжигающе холодил лицо. День обещал надежду на лучшее.
Она шла по главной улице в своей заячьей шубе, кубанке крашеного каракуля, в высоких ботах, – стройная, молодая, красивая, – со стороны можно было предположить, что артистка направляется в театр на репетицию. Но вот Саша миновала и театр, и знаменитый особняк, где жил начальник Дальстроя Никишов, и в нерешительности остановилась на перекрестье у Колымского шоссе. В бараке ей кто-то сказал, что надо идти по Сталина до перекрестка, а там спросить дорогу, потому что дальше объяснять трудно – до конторы далековато, и она всё равно запутается. А у кого спросить – встречных прохожих близко не видно.
Неожиданно у обочины остановился сияющий антрацитным блеском «ЗИС-110», дверца приоткрылась, выглянул военный в папахе со шрамом на румяном лице. Саша машинально взглянула на погоны, торчащие из-под каракулевого воротника – золотое шитьё, звёзд не видно, похоже, генерал или полковник.
– Вам куда?
– Простите, не подскажете, как добраться до конторы Маглага?
– Садитесь. Это по дороге.
– Нет, спасибо. Я дойду.
– Да садитесь, вам говорю. Пока дойдёте, ноги отморозите.
Саша села в машину. Военный поправил воротник. Ага, всё-таки полковник, заметила Саша.
– Артистка?
– Почему вы так решили?
– А у нас все красивые женщины в театре играют.
– Портниха.
– И откуда ж такая?
– Из Москвы. По комсомольской путёвке.
– Да-а?! – удивился военный. – И чего тебе в Москве не сиделось? Здесь мечтают, как бы вырваться на «материк», а ты наоборот. Чудно.
Саша промолчала. Она приготовилась к длинному пути и дальнейшим расспросам любопытного полковника, но машина уже свернула с Колымского шоссе и скоро остановилась у одноэтажного дома с белыми колоннами при входе, на манер помещичьих усадеб – вся дорога заняла не более пяти минут.
– Вот и контора, в которую обычно не спешат. Кстати, к кому вы там?
– К Гридасовой.
– А-а, тогда передайте привет от Филиппова.
– Большое спасибо Вам.
– Надеюсь, ещё увидимся.
Саша вошла в подъезд. В полутёмном коридоре едко пахло краской. Стены мерцали перламутром ядовитой зелени. Разглядев в полумраке маляра в заляпанном газетном колпаке, спросила:
– Простите, как мне попасть к Гридасовой?
– Ступай туда. Направо последняя комната.
На дверях мелькали таблички с загадочными аббревиатурами: УРО КБЧ КВО КПЧ ПВЧ Наконец, в самом конце коридора она остановилась у двери с табличкой «Начальник Маглага УСВИТЛ Гридасова Александра Романовна. Приём по личным вопросам»
Саша постучала.
– Входите, – послышалось из-за двери.
К полной неожиданности Саши за столом сидела та самая молодуха с синими глазами, с которой она познакомилась на льду Нагаевской бухты. Но теперь красотка была в гимнастёрке, туго обтягивающей её литую грудь, на плечах погоны с двумя звёздочками и васильковым просветом, ниже поблескивали награды: орден Трудового Красного Знамени, какая-то медаль, значок.
– А-а, тезка! – обрадовалась Гридасова. – Проходи, садись. У меня сегодня неприёмный день, так что можем спокойно поговорить. Как устроилась?
– Спасибо, хорошо.
– Да-а?! – Александра Романовна недоверчиво посмотрела на неё. – Там, конечно, не сахар, но иного пока ничего нет. Другие живут в бараках на пятьдесят коек. А почему одна?
– Ребёнок заболел, муж остался с ним. Но документы я взяла.
– Хорошо, давай твои бумаги.
Но Саша сначала извлекла из муфты свои вышивки, развернула их и положила перед начальницей на стол.
– Это вам, Александра Романовна. Плоды моего скромного труда. Извините, что без рамок.
Гридасова поднялась из-за стола. Одёрнула гимнастёрку из-под ремня, поправила кобуру со шнуром нагана и буквально впилась в вышивки. Довольно долго она молчала, изучая лежащие перед ней картины.
– Бесподобно! Неужели ты сама?! Ну, Шура, есть у меня мастерицы на «швейке», но чтоб так За какое время ты такую «Шоколадницу» сделала?
– Вы же видите, это штучное производство. В зависимости от размера, количества фигур, колорита. От двух до шести месяцев уходит. «Шоколадницу» – за три месяца.
– Всё, решено, – Гридасова снова уселась за стол. – Никаких швейных фабрик. Эти бандерши по двенадцать часов смену пашут, тебе это надо? Они тебя испортят. Там поток: наволочки, простыни, портянки – и такое бывает. Давай документы: паспорт, направление, что там еще
Гридасова полистала Сашин паспорт.
– О, семнадцатого года, дитя революции. Мы с тобой почти ровесники, значит, подружимся, можешь называть меня на «ты». Пойдёшь на работу в театр, в пошивочную мастерскую, там хоть и зэка, но порядочные люди. Работать будешь под моим руководством. Сегодня суббота, в понедельник можешь выходить. А бумаги я все оформлю.
Она сняла трубку и набрала номер.
– Алло, коммутатор? Гридасова. Соедините меня с директором театра Алексей Федотыч? Привет, старлей. Как дела? Ладирдо похоронили?.. Да Да.. (прикрыв трубку, Ромашовой) Жалуется, что людей теряет много, одни умирают, другие уезжают... Алло, Алексей Федотыч, вот я тебе вместо Шухаевой, которая нас покидает, пришлю Шуру Ромашову. Вольная, ещё комсомолка. Но мастерица что надо! И чтоб ей там не мешали, у меня для неё ответственная работа. Проверять буду сама. Оклад положишь для начала ну, пятьсот рублей, дальше посмотрим. Ничего Давай. Потом, потом, мне сейчас некогда.
Отодвинув телефон, Гридасова снова встала из-за стола. Потянулась так, что затрещали ремни, повернулась боком к зеркалу, оценивающе вгляделась в своё отражение.
– А я еще ничего! Как ты смотришь, Шура? Своим свежим московским взглядом.
– Загляденье!
– Н-да, хороша. Подойди, потрогай мою грудьУпругая, как у шестнадцатилетней. А мне уже тридцать два стукнуло.
– Самый сок для женщины.
– И для мужиков тоже. Ладно, с тобой мы разобрались. Давай бумаги мужа Так Направляется на спецпоселение сроком на пять лет в распоряжение начальника Дальстроя Профессия: механик-водитель Понятно. И куда мы его пристроим? Правильно, в «Колымснаб»
Разговаривая сама с собой, она опять взялась за телефон.
– Алло?.. Соедините меня с Комаровым Георгий Яклич? Гридасова. Буду, буду Видите, не забываю. Иван Фёдорович чувствует себя отлично Да Передам, конечно. Георгий Яклич, не в службу, а в дружбу. У меня тут спецпереселенец прибыл вчера Да, на «Дальстрое». Хороший человек. Возьми его водителем. Оклад? Ну, сам решай. Всё, в понедельник он будет. До скорого.
Александра Романовна снова принялась рассматривать вышивки.
– Тонкая работа, ничего не скажешь. Надо рамочки у ребят на промкомбинате заказать. Так, Шура, забирай свои бумаги. А мужу скажи, пусть зайдёт в комендатуру, где это – каждая собака знает, тут полгорода на учёте стоит, и обратится к капитану Лесечко. А я ему позвоню. Будет отмечаться там раз в месяц. И на работу. Всё, подруга, мне надо домой, своего Ивана кормить.
– Александра Романовна, я Вам так благодарна. Вы столько сделали для нас – это неоценимо. Но есть ещё одна проблемка.
– Какая проблемка?
– Ну как же, мы с понедельника целый день на работе. А куда ребёнка девать?
– Большой ребёнок?
– В третий класс перешёл.
– У нас тут деткомбинат на Ново-Магаданской, там есть шестидневка для младших школьников. Пусть пока там побудет – отведёшь, скажешь от меня. А летом у нас пионерлагерь открывается на 23-м – «Северный Артек». К осени освоится так, что дома не удержишь.
– И ещё, как быть насчёт карточек?
– Это по месту работы. Сейчас уже вторая половина апреля, будут давать только на май.
Гридасова выдвинула ящик стола и порылась в бумагах.
– У меня тут есть кое-какие остатки. Хлеб Маргарин Яичный порошок Сахар Возьми.
– Спасибо, Александра Романовна. По гроб жизни вам обязана. Ой, чуть не забыла. Вам же привет просили передать. Полковник какой-то подвёз. По-моему, Филиппов фамилия.
– Какой-то? – усмехнулась Гридасова. – Я в окно видела. Это, Шура, замначальника УСВИТЛа, мой непосредственный руководитель. Но у меня, между прочим, есть начальник и повыше – в звании генерал-лейтенанта. Я женщина, так сказать, двойного подчинения. Ладно, ступай. После свидимся.
Когда Саша вышла из управления Маглага, воздух показался ей упоительным – дышалось легко и радостно. Как всё хорошо устроилось, какие замечательные люди на Колыме – Иван Иваныч, Кузьма Елистратыч, неизвестный генерал и самая что ни на есть святая благодетельница Александра Романовна. Очевидно, она важный человек в городе, раз все беспрекословно выполняют её команды. Интересно, кто у неё муж? Может, они подружатся и семьями, и тогда пребывание в Магадане не покажется таким тягостным и тоскливым.
Простим Саше Ромашовой её наивность. Ни о какой дружбе «семьями» не могло идти и речи, поскольку Александра Романовна Гридасова была женой начальника Дальстроя генерала Ивана Фёдоровича Никишова. Уроженка села Большая Кочетовка, что в Тамбовской области, она окончила семилетку и школу ФЗУ, получила специальность токаря, только чтоб вырваться из деревни в город. Но в Тамбове не осталась, а в поисках счастья завербовалась на Север. Осенью 1939 года пароход «Феликс Дзержинский» в числе таких же романтиков дальних дорог доставил в Магадан и 24-летнюю комсомолку Александру Гридасову. Её распределили в Южное горное управление с центром в посёлке Оротукан. Здесь случился её первый северный роман – с начальником политотдела Южного управления Александром Павловичем Сенатовым. Но семьи не получилось, и, как знать, может быть, судьба симпатичной синеглазой комсомолки так бы и осталась безвестной, а её молодость тихо догорела в колымской глухомани, если бы не Его Величество Случай.
В том же году, на том же «Феликсе Дзержинском», но тремя месяцами позже, на Колыму прибыл вместе с семьёй генерал Никишов – после беседы со Сталиным он принял на себя руководство Дальстроем. В начале лета следующего года он отправляется в ознакомительную поездку по Колымской глубинке, чтобы убедиться в готовности приисков к промывочному сезону, и в Оротукане в одной из контор видит молодую брюнетку, сразу, что называется наповал, сразившую генерала взглядом своих синих очей. Иван Фёдорович так растерялся, что потерял связность речи: «А почему вы здесь?.. Тут темно, душно Вам здесь никак нельзя Да После обеда зайдите в дирекцию.. Надо что-то придумать»
Результатом генеральской «придумки» стал неожиданный для всех перевод Гридасовой в Магадан. Александра Романовна сразу сообразила, что вытащила из колоды козырного туза. В городе она переменила несколько должностей в системе УСВИТЛа, работала в КВЧ, потом дослужилась до начальника женского лагеря.
Александра Романовна была девушкой не только смазливой, но и очень хваткой. Чтобы стать женой Никишова, она чисто по-женски использовала любые методы. В частности, как могла, терроризировала жену генерала Юлию Ивановну. Посылал ей анонимные записки, звонила по телефону: «Если ты, старая росомаха, не уберёшься отсюда, я сверну тебе шею». На улицах к Юлии Ивановне подходили неизвестные лица из числа расконвоированных уголовников и тихо грозили расправой. Несколько раз Юлия Ивановна обращалась с жалобами в прокуратуру и Политуправление, ей сочувствовали, но помочь ничем не могли. В конце концов, она потребовала от мужа окончательного решения. Иван Фёдорович выбрал Гридасову, сказав жене: «Это моя лебединая песня». Юлия Ивановна собрала вещи и уехала в Москву.
А Иван Фёдорович, спросив у Сталина разрешения, официально расстался с прежней семьёй и в сорок втором вступил в новый брак. В июне 43-го года Гридасову назначили начальником Маглага, то есть повелительницей судеб всех магаданских заключенных.
Люди, никогда не встречавшиеся с Александрой Романовной, знающие о ней только понаслышке, спустя десятилетия воображают её неким извергом, «всесильной владычицей», которая якобы лютовала и зверствовала и за малейшую провинность могла упечь туда-то и туда-то, а то и жизни лишить. На самом деле её портрет нельзя рисовать чёрно-серой краской. ГУЛАГ – отвратительная репрессивная система, созданная руководством СССР, и люди, обеспечивавшие её функционирование на всех уровнях, были принуждены подчиняться её правилам и требованиям. Несогласных ждала участь жертв этой системы. Но даже в этих условиях сказывался характер Александры Романовны – участливый, добрый, гуманный, насколько позволяли обстоятельства. Она не могла всех спасти, но спасала многих, и примеров тому хватает с избытком. Её синие глаза часто излучали лёгкую грусть, может быть, от сознания невозможности что-либо кардинально изменить, а может быть, просто от ощущения недолговечности её личного, невесть откуда свалившегося благополучия. А ещё я вступился за неё и потому, что она очень помогла семье Саши Ромашовой.
Один упрёк Гридасовой я всё же сделаю. Не любила она литераторов – писателей, поэтов, журналистов Причины? За ними далеко ходить не надо. Во-первых, её малообразованность. В забитые тридцатые годы в тамбовской глухомани любовь к чтению классической литературы, к заучиванию стихов тем более ей привить не могли. Во-вторых, с началом войны, когда в гулаговских кабинетах с зелёными столами возникла светлая мысль насчёт создания в лагерях культбригад, имеющих целью перековку мозгов заключенных и как следствие повышение производительности их труда, Гридасова рьяно взялась за это дело. И тут уж понятно, что любой танцор, музыкант, певец, не говоря уже о знаменитых артистах, был для неё гораздо полезней, нежели какой-то «бумагомаратель». Артисты веселят публику, их труд на сцене, на виду, вреда никакого, а литература – это всё-таки идеология, и что там, в головах этих «писателей», одному Богу известно. Но держаться от них надо подальше. Поэтому лагерные формуляры, где упоминалась профессия зэка до осуждения – «журналист», «лит. деятельность», «редактор» и пр., Александра Романовна в сторону не откладывала, для нужд культбригады такие зэка непригодны. Вот Аркадию Школьнику повезло – написал для приисковой самодеятельности пьесу «Днепр бушует» (об освобождении Киева), а Варпаховский её поставил, причём оба угадали дату взятия Киева советскими войсками. Спектакль имел важное политическое значение, поэтому его авторы, благодаря счастливой судьбе, попали в Магадан, и Школьник сразу же стал завлитчастью Магаданского театра. А другие? К примеру, Жигулин?..

Глава четвертая

О Магаданском театре написано предостаточно, по крайней мере, в местной печати. Я тоже внёс посильную лепту, посвятив ему немало строк в некоторых своих книжках. И сейчас не обойти эту тему, потому что сюда пришла трудиться моя героиня Саша Ромашова, хотя и не актриса, но тоже творческий человек.
Театр действительно уникальный. Возьмём для сравнения любой провинциальный театр. Вот, к примеру, Смоленск. Красивый древний город. Областной центр. Недалеко от Москвы. А что вы, уважаемый читатель, слышали о его театре, что можете сказать? Да ничего. Я ещё могу и только потому, что специально интересовался этим. В позапрошлом веке в Смоленске существовала антрепризная сцена, на которой играли гастролёры Е. Полевицкая и В. Петипа. На постоянной основе театр открылся в ноябре 1919 года. Времечко ещё то, а тут театр открывают. Прикольно, да? Из известных имён там засветилась лишь Фаина Раневская, это случилось в начале её творческого пути. Вот, пожалуй, и всё. Ну, ещё лет двадцать-тридцать назад оставил свой след на смоленских подмостках мой одноклассник Сергей Манухин, блиставший в заглавной роли в спектакле «Зодчий Фёдор Конь», но безвестный, хотя и талантливый российский актёр здесь не в счёт. Поэтому, что касается каких-то артистических звёзд, вся история Смоленского храма искусств для иногородних театралов – полный вакуум! То же самое можно смело сказать о большинстве областных театров. Что-то играют, как-то выживают, но кто о них чего знает
И вдруг в тысячах километрах от Москвы, в захолустном городке на отшибе Хабаровского края, вообще как бы в другой стране, где только говорят по-русски, вспыхивает целое созвездие знаменитостей: Л. Варпаховский, В. Козин, Э. Рознер Да что перечислять, мартиролог нам хорошо известен. Удивлению нет предела: как?! почему?!
Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Магаданский театр появился на свет в конце 30-х годов прошлого века. Это было деревянное сооружение замысловатой конструкции, расположенное на кривоватой улице Дзержинского (ныне часть сквера на проспекте К. Маркса), потом это название перекочевало на другую улицу
В 1941 году на улице Сталина, рядом с особняком Никишова, возникло помпезное здание Дома культуры имени Горького. Запроектировал его архитектор Е. Симов, в квартире которого (в угловом доме с часами) мне не раз приходилось бывать, я был в приятельских отношениях с его сыном, проживающим ныне в Германии.
В Доме культуры, кроме переехавшего туда театра, размещались и другие «очаги культуры»: парткабинет, городская библиотека, радиостудия, зал документального кино. Планировались даже кружки художественной самодеятельности, но, по видимости, места им не нашлось. Театр занял большинство помещений. Помимо сцены со зрительным залом, имелись склад декораций, репетиционный зал, артистические уборные, гримёрная, парикмахерская для артистов, комната для рабочих сцены, бутафорская, швейная мастерская, кабинеты начальства, спецкомната для особо важных гостей... В общем, масштабы роскошные для небольшого городка, которому исполнился всего-то один годик.
Историки и старожилы знают, что функционировал ещё Магаданский эстрадный театр (МЭТ). В конце концов «в целях наиболее полного использования Магаданского Дома культуры для высокохудожественного обслуживания трудящихся и экономии средств» два коллектива объединили в единый музыкально-драматический театр Дальстроя. Это объединение плюс соединение на сцене артистов с разным правовым статусом (вольные и зэка) и привело к рождению того эксклюзивного состава «коктейля», который получил название «Магаданский театр».
ГУЛАГ при всём его до мелочей отработанном механизме репрессий и подавления человеческой воли имел в своей системе парадоксальное подразделение – культурно-воспитательный отдел (КВО), обязывающий в каждом «лаге» организовывать кружки художественной самодеятельности (даже живописи и шахмат). В 1943 году было узаконено создание из наиболее одарённых зэка так называемых культбригад, участники, которых освобождались от общих работ и занимались исключительно тем самым «высокохудожественным обслуживанием трудящихся» (читай: зэка).
Без иронии замечу, что их творческий уровень зачастую был на порядок выше, чем у вольнонаёмных артистов. Яркий тому пример – культбригада Маглага, возглавляемая Л. Варпаховским, имевшая в своём составе известных в обеих столицах актёров (Ю. Розенштраух (Кольцов), А. Демич, Т. Яковлев и др.). Она составила костяк труппы театра и создала ему славу, отсветы которой дошли до наших дней.
Негативные издержки у «культбригадовцев», ведущих по сравнению с прочими «аристократическую жизнь», всё же имелись. Во-первых, их фамилии никогда не упоминались в рецензиях на спектакли, в которых они играли. Известно, что в 1945 году на магаданской сцене триумфально прошла премьера оперы «Травиата» в постановке Варпаховского. Газета «Советская Колыма» (номер от 31.03.45) посвятила спектаклю хвалебную рецензию, но вот закавыка: не названы ни режиссёр, ни художник, ни исполнители главных ролей.
Во-вторых, артисты культбригады шли на работу из лагеря в театр под конвоем. И возвращались после спектакля в свой барак самодеятельности на территории ОЛПа тоже с охраной. Гридасова, честь ей и хвала, пошла на смелый шаг: расконвоировала значительную часть заключенных артистов. Как-то неэтичным показалось даже ей, малообразованной женщине, что бывшие знаменитости, а ныне премьеры её театра, которых вечером зритель видит во фраках и заграничных платьях, ходят по Магадану строем в сопровождении вохры.
Но что значили всякие там издержки по сравнению с ощущением свободы, пусть призрачной, временной, пусть контролируемой, но свободы. А жить в отдельном бараке для самодеятельности и не слышать каждодневного мата-перемата и не бояться приставаний и насилия матёрых уголовников и уголовниц – разве это не подарок? Известно, что ОЛПы, то бишь лагеря, помимо прочего, разделялись и по половому признаку. Представляете, здоровый молодой мужчина получал десять-пятнадцать лет заключения – и никаких женщин! Неудивительно, что в мужских лагерях процветали онанизм и педерастия, а в женских – лесбиянство и тот же онанизм (часто с помощью продолговатых мешочков, набитых кашей). В театре же, если кому выпал счастливый билет – работать там, имелась возможность общения с противоположным полом. Правда, романы категорически запрещались.
И всё равно – против природы не попрёшь – возникали любовные отношения, короткие или на всю оставшуюся, это у кого как получится. Набивший оскомину пример – роман постановщика «Травиаты» Леонида Варпаховского и исполнительницы заглавной роли Иды Зискинд и последовавшие за ним «репрессии местного значения»: дальтоника-режиссёра отправили собирать бруснику за 60 километров от Магадана, а актрису выгнали из культбригады и барака самодеятельности и перевели на общие работы. Неугомонный, но наивный Леонид Викторович написал Гридасовой письмо («как Вольтер Екатерине», шутил он), где попытался объяснить, что их «лавстори» – не случайная лагерная связь, а любовь на всю жизнь. Послание попало к Никишову, и он выговаривал своей супруге: «Что же это, Сашенька, у тебя заключённые влюбляются, женятся – какое же наказание они имеют после этого».
Гридасова резко усилила контроль за поведением артистов, и малейший намёк на «отношения», о которых докладывали ей лагерные сикофанты, карался изгнанием из числа «избранных», а в худшем случае отправкой «виновных» куда-нибудь в сторону Мальдяка и Эльгена.
Лагерный срок Иды Зискинд закончился ещё в сорок пятом году, а Леонид Викторович освободился только в мае сорок седьмого. Начальство предоставило им комнату Шухаевых – супруги только что отбыли на «материк». Жилище находилось в большом каменном доме на Колымском шоссе. Я помню: на первом этаже там размещался полутёмный магазин, где торговали немытыми, с остатками земли, овощами – картошкой, свёклой, морковкой, зелёным луком. Я покупал там солёные бочковые огурцы, которые очень любил. Потом магазин переехал, помещение отремонтировали и открыли там городской «главпочтамт».
Варпаховские зарегистрировали свой брак и надеялись зажить счастливой жизнью двух любящих людей. Но действительность предложила другой сценарий. В сорок седьмом году, о котором идёт речь, самыми известными, самыми творчески деятельными личностями в театре были режиссёр Леонид Варпаховский и певец Вадим Козин. Два полюса, два самодостаточных художника, исповедующие каждый свою идеологию, своё видение окружающей жизни, и у каждого – свои сторонники. Согласно пословице, двум медведям в одной берлоге не ужиться. Вадим Алексеевич тоже привык быть на первых ролях, а тут приходилось подчиняться воле худрука культбригады Варпаховского, требования которого он почти всегда встречал в штыки. Причём относился негативно даже к тому, что в сценической работе худрука его непосредственно не касалось. Так, увидев в концерте шуточный «Колхозный танец», поставленный Варпаховским, Вадим Алексеевич прилюдно заявил, что это поклёп на колхозный строй. В том же духи были и другие придирки.
В начале 80-х годов прошлого века, работая над книжкой «Колымские мизансцены», я подружился с вдовой Варпаховского Идой Самуиловной и её дочерью Аней (теперь уже Анной Леонидовной). Я часто бывал у них дома в высотке на Лермонтовской и потом, когда они переехали в роскошную квартиру, на Большой Грузинской. Однажды навестил их на даче в Загорянской. И в каждый свой визит слушал интереснейшие воспоминания Иды Самуиловны. Помню, каждый раз наш разговор заканчивался её вопросом: «А кому это всё нужно?!» Как-то мы коснулись осени 47-го года, когда Варпаховский чуть не угодил вторично в лагерь. Ида Самуиловна рассказывала:
«До нас стали доходить странные и ужасные слухи, что арестован работник театра Кеше и будто бы Козин сказал, что посадят и Варпаховского. Мы старались не обращать на это внимания. Однажды сидим дома, пьём чай, раздаются три звонка. Мы с удивлением переглядываемся: кто бы это мог быть в такое позднее время? Было уже около одиннадцати вечера. Открываю дверь – на пороге офицер в форме НКВД и с ним солдат и какая-то женщина. Предъявили ордер на арест Лёни и сразу же начали что-то искать. Солдат обыскал Лёню, женщина – меня. Но так как мы были бедны, как церковные мыши, эта процедура продолжалась недолго. Следователь, по фамилии Симановский, прицепился только к чужому чемодану, в котором лежали деньги, облигации, какие-то вещи. Я пояснила, что чемодан стоял ещё у Шухаевых, и мы не знали, что в нём находится. Перед отъездом Вера Фёдоровна предупредила меня, что в комнате остался чемодан Эльзы Злочавер, портнихи и рукодельницы из её цеха, румынки по происхождению, отбывавшей 10-летний срок заключения. Эльза собирала себе средства на жизнь после освобождения. В лагере держать чемодан было нельзя, поэтому она хранила его у Шухаевых. Следователь заметил, что чемодан принадлежит заключённой, и если бы в нём нашли золото, то нас бы без разговоров расстреляли. В общем, чемодан изъяли. Варпаховского увели. Я, как полоумная, бежала за ним в халате, потом села на ступеньки и застыла в прострации. Ждать его полтора года, прожить несколько месяцев вдвоём с ощущением полного счастья – и вот всё сначала
Вернувшись в комнату, я решила, что мне остаётся только повеситься. Потом стала думать, что надо спасать Лёню, надо ему как-то помочь. Утром попыталась разобраться в том, что мне было уже известно. Вспомнился один случай в театре. Леонид Викторович репетировал тогда шестую симфонию Чайковского, её иногда играли на похоронах. Ему помогала немка Софья Теодоровна Гербст, Леонид Викторович обсуждал с ней планы на завтрашний день, и они попрощались. А утром приходят люди из лагеря и говорят, что Софья Теодоровна повесилась в уборной. Это произвело на всех тягостное впечатление. А Лёня, не сообразив, чем это чревато для него, сказал: «Товарищи, давайте почтим память Софьи Теодоровны вставанием, а потом продолжим репетицию. Музыка для нас – не развлечение, а работа». И снова играли Шестую симфонию. Недруги из окружения Козина сразу распустили слухи, что Варпаховский организовал панихиду по повесившейся немке, тем самым выразил протест против советского лагеря. Это обстоятельство явилось основным поводом к его аресту.
Я начала искать подходы к начальнику оперчекистского отдела Александру Степановичу Новикову, от которого во многом зависела судьба Лёни. Встречу устроила наша общая с ним знакомая Люба, которая делала Новикову маникюр. На моё имя в НКВД был оставлен пропуск. Прихожу в назначенное время. В кабинете, кроме Новикова, следователь Симановский,
который сразу напустился на меня: «Как вы могли сойтись с этим контрреволюционером да ещё выйти за него замуж?! Он и в лагере вредил и на воле стал вредить!» Я ему ответила, что мы с Лёней, собственно, одного поля ягоды. Я ведь тоже числюсь в контрреволюционерах. За кого же мне замуж выходить? Только за своего. Говорю, что догадываюсь, за что арестовали Леонида Викторовича. Он почтил вставанием память Гербст. Но в этом не было злого умысла. Не мог же он сразу начать репетицию после такого события. А что играли Шестую симфонию, так они её для концерта готовили, и репетиция была назначена на тот роковой день. Новиков с Симановским переглянулись, а потом Александр Степанович спросил: «Вы хотите сделать Варпаховскому передачу?» Передачи подследственным делать категорически запрещалось, а он мне разрешил.
Я сделала Лёне передачу, принесла от него грязное бельё для стирки, разворачиваю, а оттуда выкатывается бумажный комочек – обрывок газеты, на котором написано всего одно слово – «Софа». И я убедилась, что его обвиняют в связи с делом Гербст. Леонид Викторович, помимо прочего, был очень ревнив, и при второй встрече я получила новую записку: «Кто мой заместитель?» Мне стало страшно жалко его. А я, когда осталась одна, взяла на подселение свою приятельницу Олю, работавшую в юридической консультации. И потому ответила ему так: «Заместитель – Ольга». И отправила с очередной передачей.
Проходит недели две. Звоню Новикову насчёт разрешения на новую передачу. В трубке – тяжёлая пауза. Наконец каким-то официальным тоном: «Хорошо. Я оставлю пропуск на проходной». В этот раз я ничего не писала. Наготовила пирожков, котлет, бутербродов и понесла всё это в тюрьму. Сижу на вахте, жду, когда мне вернут пустую корзину. И вдруг возвращают всё обратно. Но в каком виде?! Всё разломано, истерзано, искрошено. Вахтёр сердито выпроваживает за дверь: «Забирайте вашу передачу, и чтоб я больше здесь вас не видел!»
Я вся в смятении. Вечером меня зовёт к себе моя приятельница Инна Тартаковская, что жила этажом ниже, а у неё сидит Люба – маникюрша Новикова. Не успела я войти, как эта Люба начинает меня крыть матом: «Ты, сука, что ты натворила со своими записками! Ты подвела Александра Степановича!» Я пытаюсь что-то объяснить, она перебивает: «В общем, Александр Степанович велел передать, что тебя, наверное, вызовут, так чтоб ты его имя даже не упоминала». Я всё-таки позвонила Новикову домой, к телефону подошёл его сын: «Вы, пожалуйста, больше не звоните сюда и не беспокойте Александра Степановича», – и повесил трубку.
Прошло какое-то время, я получаю повестку в военную прокуратуру, к прокурору Никулину. Не знаю, чем меня расположил этот невысокий человек в форме полковника, может быть, тем, что просто не пытался «давить» на меня, но я прониклась к нему доверием. Мягко спросил, о каком «заместителе» шла речь в записке, кто такая Ольга. Я чистосердечно рассказала и о передачах, и о наших любовных записках, и о том, что никакого отношения к политике мы с Лёней не имеем, мы были людьми искусства, влюблёнными друг в друга.
Никулин внимательно выслушал меня, потом сказал: «Вот что. Я получил от вашего мужа письмо. Зачитывать всё я не буду, но с одной выдержкой ознакомлю: «Из протокола допроса моей жены я узнал, что она собирается уехать из Магадана, не дождавшись решения по моему делу. Если это случится, то мне не для чего жить» Я сразу же расплакалась. И вдруг этот чиновник говорит: «Не плачьте. Я разрешаю сделать передачу вашему мужу. Я очень уважаю всякие романы, любовь, но прошу вас – больше ничего не пишите. И устройтесь поскорее на работу».
Я полетела домой, как на крыльях. На работу – маникюрщицей в торговую сеть – мне помогли устроиться, как ни странно, мои начальницы из Маглага: Драбкина и Дементьева. Причём не только устроили, но и потихоньку снабжали продуктами для передач.
Встретиться с Леонидом Викторовичем после долгой разлуки было не так-то легко. К тому же мы не знали, что нас ждёт впереди. Но вместо положенных двадцати минут мы просидели с Лёней на вахте четыре часа! Комендант отвернулся к окну и делал вид, что не замечает времени. Лёня сказал, что работает над «Маскарадом» по памяти (прокурор позволил передать ему томик Лермонтова), и просил меня добиться разрешения на бумагу и карандаш. Удивительный он был человек – сидел остриженный и полуголодный в тюремной одиночке и творил. На следующий день я выпросила у Никулина такое разрешение.
Вскоре прокурор сообщил, что дело Варпаховского передали в военный трибунал, через несколько дней будет суд, и мне надо позаботиться о хорошем юристе для Леонида Викторовича. Услыхав слова «военный трибунал», я разревелась. Никулин успокаивал меня, говоря, что суд военного трибунала всё-таки лучше, чем «тройка», которая к тому времени была уже отменена, что на суде обвиняемому можно защищаться, использовать различные доказательства, и там будут разбираться, «виновен ли ты в действительности или нет»
Впереди Варпаховского ожидал главный спектакль 47-го года, где режиссёрами выступали люди, облачённые в форму НКВД, а ему отводилась «главная роль». И надо было учить «роль», то есть готовиться к суду.
Для своей защиты на процессе Леонид Викторович дал задание – подобрать в библиотеке соответствующие материалы. Это сейчас легко судить о нелепости обвинений, выдвигавшихся против него. Но тогда было не до смеха. Предстояло всерьёз оправдываться по всем пунктам, за каждым из которых – пятьдесят восьмая статья! Со всеми вытекающими из неё последствиями.
Обвинения ему предъявлялись действительно смехотворные. Например, в концерте, посвящённом Дню Победы, поставленном Леонидом Викторовичем, актёр Матусевич читал стихотворение о том, как немцы повесили в деревне мать партизана. Стихи сопровождались «Реквиемом» Моцарта и пением хора в оркестровой яме. Хор пел: «Скоро день настанет» (текст Варпаховского). Инсинуаторы расшифровывали: «Какой день скоро настанет? Ага, ясно. Американцы придут освобождать Колыму! И почему «Реквием»? Это же старый религиозный хлам!»
Хорошо, что в библиотеке парткабинета нашлось газетное сообщение, что на похоронах Кирова тоже играли «Реквием» Моцарта.
Экспертом по «Реквиему» выступала на суде заведующая парткабинетом Трапезная. Этот, с позволения сказать, эксперт камня на камне не оставил от бедного Моцарта.
С места поднимается Варпаховский:
– Скажите, пожалуйста, что такое скрипичный ключ и чем он отличается от басового?
Трапезная недоумённо поворачивается к председательствующему:
– Что, я должна отвечать этому заключённому?
– Да, у него есть право задавать вам вопросы.
– А зачем мне знать про ключи?
Варпаховский:
– Но без них вы не сможете прочесть оркестровку «Реквиема». Скажите, пожалуйста, а какое у вас музыкальное образование?
Она снова смотрит на судью:
– Что, я опять должна отвечать?
– Да, должны.
– Домашнее образование.
Варпаховский:
– Домашнее образование не даёт вам возможности разобраться в такой сложной вещи, как «Реквием». А вот что говорит об этом произведении Моцарта известный советский искусствовед», – и Леонид Викторович зачитывает соответствующую цитату из подготовленного материала.
А чего стоило другое обвинение – «издевательство над советским колхозным строем», выразившееся в том, что у Варпаховского на сцене танцевали высокий мужчина, переодетый в женское платье, и маленького росточка девушка в мужском одеянии. Леонид Викторович с присущей ему иронией объяснил, что это традиционный приём в постановке лубочных танцев. Но если кто-то в силу каких-то психических особенностей не может равнодушно смотреть на женщину, переодетую мужчиной, и на мужчину, переодетого женщиной, то он – Варпаховский – тут уж ничего поделать не может, его работа рассчитана на нормального советского человека.
Не обошлось на суде и без стычек с некоторыми свидетелями. В частности, один из них заявил, что «Травиата» Варпаховского является копией «Дамы с камелиями» Мейерхольда.
Леонид Викторович спросил у него:
– Вы когда видели «Даму с камелиями»?
– А я её не видел.
– Когда вы прибыли на Колыму?
– В сорок шестом году.
– А «Травиата» в последний раз шла в 1945 году. Значит, вы не видели ни «Травиаты», ни «Дамы с камелиями». Граждане судьи, как можно судить о плагиате, не видя ни того, ни другого?
Свидетель:
– По слухам.
Председательствующий:
– По слухам мы здесь не можем обвинять.
У суда хватила здравого смысла отвергнуть абсурдные инсинуации обвинения. Процесс провалился, Варпаховский был оправдан. Но следователю Андрееву удалось добиться, что Леониду Викторовичу пришлось покинуть Магадан и уехать на Теньку.
Сашу Ромашову мало занимали все эти театральные передряги, тем более что она ещё и спектакля ни одного не видела, и артистов по фамилиям не знала: кто такой Кеше, кто такой Варпаховский, Козин (она и предположить не могла, что это знаменитый на всю страну тенор) и прочие участники разыгравшейся закулисной драмы. Она тихо сидела в углу, как мышь, и строчила на «Зингере» – шила платье для дорогой Александры Романовны.
Обстановка в мастерской её вполне удовлетворяла. Руководила швейной бригадой Вера Фёдоровна Шухаева, интеллигентная женщина, выпускница Петроградского университета и, помимо прочего, специалистка по художественной обработке тканей (в Москве, до заключения, она работала заведующей худбюро комбината «Красная роза»). Но Вера Фёдоровна вместе с мужем художником Шухаевым (его работы есть в Третьяковке. – Б. С.) уже получили разрешение на выезд и в начале октября намеревались покинуть пределы Магадана. На её место уже назначили Инну Рудинскую. И новая бригадирша, и остальные товарки – Лия Шейнина, Эльза Злочавер, хохотушка Дора Гречко – нравились Саше уже хотя бы тем, что не лезли в душу, не проявляли излишнего любопытства. И почти у каждой швейки, несмотря на строгие наставления Гридасовой, были свои романы. Инна Рудинская собиралась замуж за концертмейстера Шварцбурга, Лия Шейнина – за художника Вельяминова. Лишь немка Эльза Злочавер держалась особняком. Амурные дела её не интересовали, может, поэтому она потянулась к Саше Ромашовой, новенькой мастерице и давно замужней женщине.
По странной логике Эльзы, если женщина давно замужем, то она считается тоже как бы одинокой. А значит, им есть о чём поговорить. Кстати, Злочавер после ареста Варпаховского попросила Ромашову приютить её чемодан со сбережениями. Саша колебалась, надо, мол, посоветоваться с мужем, да и с постоянным житьём они ещё не определились, но дело кончилось тем, что следователь не вернул чемодан Эльзе, сказал «Не положено» и велел приходить за ним, когда освободится. А находиться в заключении Эльзе Злочавер полагалось ещё полтора года.
После отбытия Варпаховского в Усть-Омчуг грозовая атмосфера в театре пошла на убыль. Его соратников хормейстера Альберта Кеше и дирижёра Нарву отправили в лагерь на трассу. Место главрежа занял белорусский актёр характерного плана Иосиф Матусевич, по прозвищу Квазимодо. Он был человек смешной на сцене и очень строгий по жизни, в театре его сильно побаивались. Вадим Козин наконец-то почувствовал себя «хозяином» культбригады. Теперь во всём, что касалось творчества, никто ему был не указ, разумеется, за исключением Александра Романовны Гридасовой. В общем, жизнь в театре вошла в свою обычную колею.

Глава пятая

В хмурое октябрьское утро – это было через несколько дней после того, как Николка простился со своей сопкой, – к бараку подъехала «полуторка», за рулём которой сидел Ромашов-старший. Погрузили фибровые чемоданы и кое-какое барахло, что успели приобрести здесь, попрощались с Кузьмой Елистратовичем и добрыми соседями, тоже по чьему-то велению попавшими на Колыму. Николка раздал свои игрушки дворовым пацанам, к которым обещал приходить в гости (но так ни разу и не пришёл): вечно сопливому Стасику, бывшему на два года его младше, – «конька-горбунка», проще говоря, палку с деревянной лошадиной головой; рыжему Петьке из параллельного класса оставил зеленую пушку с пружинным затвором, из которой можно было пальнуть на полтора-два метра каким-нибудь камешком; ещё кому-то – свисток. Его сделал отец из попавшейся в компоте из сухофруктов абрикосовой косточки: сточил напильником кончик до дырочки, выковырял изнутри орешек, и – свисти, сколько хочешь.
Последний раз Ромашовы окинули грустным взором барак, в котором ютились пять месяцев, и, помахав руками всей честной компании, тронулись в путь. «Полуторка» затряслась на объездной дороге, остались позади шестая транзитка и дровсклад – Николке даже показалось, что он услышал прощальный сигнал «кукушки». Миновали базар, выехали на Ново-Магаданскую – это уже пошли незнакомые Николке места. У деткомбината пересекли Колымское шоссе, и попали на улицу Горького, где начинался замысловатый лабиринт барачного царства. Справа проплыло величественное здание НКВД, а дальше виднелись колючие заборы с вышками, замелькали за палисадниками уже пустые огороды, вырытые траншеи – и всюду «полуторку» сопровождал неистовый лай привязанных дворовых собак. Пальма в кузове не успевала поворачивать по сторонам морду, испытывая, видимо, некоторое потрясение от столь шумного концерта.
Наконец остановились перед одиноким домиком с закрытыми ставнями, на сравнительно просторной территории между двумя двухэтажными бараками, один из которых целиком занимал военкомат, а в другом, большей частью жилом, на первом этаже размещался городской ЗАГС.
Ромашов вытащил из кармана ордер и сверил адрес с табличкой на углу домика.
– Точно. Он самый. Улица Горького, семь «б». Выгружаемся. Тут и тебе, Николка, раздолье будет, и для Пальмы уголок найдётся.
– Интересно, где здесь туалет? – насторожилась Саша. Она никак не могла отделаться от впечатления, оставленного уборными их прежнего места жительства.
– Тема интересная, – отозвался Андрей, озираясь вокруг. – Внимание. В тридцати метрах просматривается заведение под иностранным названием «сортир».
– Да-а, это, наверно, ещё хуже того, чем мы пользовались.
Действительно, туалетный вопрос был актуален во все времена. Весьма остро он стоял, например, для французских королей эпохи Ришелье и Д’Артаньяна. Тогда ещё не знали столь привычной всем канализации, и монархи после каждой «ассамблеи», то бишь бала, вынужденно меняли загородные резиденции (Версаль в том числе). Потому что запах нечистот, распространявшийся не только в парках, но в некоторых помещениях, оскорблял королевское обоняние, и требовалось несколько дней, чтобы привести дворцы и прилегающие территории в божеское состояние. Что же тогда говорить о туалетах Магадана 1947 года? Но мы к ним всё равно вернемся, а пока пока идёт разгрузка «полуторки», вспомним Николкину жизнь за прошедшие месяцы.
Заболев сразу по приезде в Магадан, он поправлялся не так быстро, как того хотелось родителям. После майских праздников Саша определила сына в деткомбинат, где Николка ещё неделю лежал один-одинёшенек, потому что на майские каникулы никто не хотел болеть. Это были грустные для Николки дни. Отец постоянно на работе, мама приходила только по вечерам на час-другой, всё остальное время его заставляли лежать в постели.
Он постоянно температурил, его мучил жар, и еще Николка боялся засыпать, потому что каждый вечер перед сном ему мерещилось, что прилетает чёрный карлик, устраивается между рамами у открытой форточки и часами, ничего не говоря, смотрит оттуда на больного мальчика. Николка закутывался в одеяло, спустя какое-то время выглядывал, а карлик всё так же неподвижно сидел на фоне яркой луны. Становилось страшно, Николка начинал плакать и звать няню. Приходила полусонная няня: «Малыш, что случилось?» – Николка указывал на окно: «Там карлик сидит». – «Карлик? Где? Где?» – «Вон, на форточке». – «Маленький, там никого нет». Няня закрывала концом швабры форточку, занавешивала окно, и только тогда Николка успокаивался и с трудом засыпал.
Кроме чёрного карлика, Николке очень не нравилось, что перед завтраком его заставляют пить ложку рыбьего жира, после которого он целый день ощущал во рту неприятный привкус. Николка просил маму забрать его оттуда, и, когда он поправился, Саша стала брать его с собой на работу, в театр. Это было уже интересно: он сидел в уголке в просторной теплой комнате и наблюдал, как тётеньки шьют театральные костюмы, делают парики, изготовляют для утренников разные звериные маски. А мама шила на ножной машинке красивое платье с кружевными воротником и рукавами. Платье предназначалось для её начальницы Александры Романовны, и Николка гордился, что маме доверили такую ответственную работу.
Настоящее лето в Магадане начинается в конце июня, тогда можно гулять в лёгкой курточке, а в жаркие дни – когда на улице больше плюс двадцати – даже в рубашке, но такое случается редко; обычно после обеда с моря начинает тянуть холодный туман, и солнышко, дарящее радость, в конце концов, прячется до следующего утра. Летом расцветают неприхотливые колымские растеньица: иван-чай, багульник, одуванчики. Разноцветье в основном на сопках, а в городских закутках у каждой завалинки, обращённой к солнцу, зеленеет ромашка душистая. Это не тот цветок, на котором гадают в Центральной России, обрывая лепестки: «любит не любит» Вообще-то, ромашка душистая – абориген Северной Америки, случайно, благодаря морякам торговых судов, оказавшийся на советском Дальнем Востоке, в том числе и на берегах Охотского моря. Но в суровом магаданском климате ромашке душистой элементарно не хватает времени и тепла для полного жизненного цикла. До цветения дело не доходит, её рост заканчивается образованием жёлтых шишечек в зелёных чашечках, и вот эти самые мягкие шишечки считались чуть ли не деликатесом у магаданских пацанов. Они приучили и Николку жевать ромашку душистую. Он только удивлялся: фамилия его Ромашов и ест он ромашку душистую. Так что летом до наступления поры ягод и шишек основным подножным кормом для голодряпой ребятни служили конский щавель и ромашка душистая. Помимо этого, жевали неокрепшее подкорье даурской лиственницы – тоже вкусная вещь. Другие жвачные продукты, типа вара или стеарина, Николке не повкусились.
В начале июля, пользуясь знакомством с Гридасовой, Саша отправила сына в только что открывшийся пионерлагерь «Северный Артек». Его записали в самый младший среди мальчишек октябрятский 13-й отряд. Последним на линейке занимал место 14-й отряд, но это девчоночья малышня.
До сих пор считаю: кто хоть одну смену не провёл в «Северном Артеке», тот не истинный магаданец. Лично я в этом лагере, «где детство с юностью сливалось», прошёл все возрастные ступени – от тринадцатого отряда до первого – и каждый раз в конце лета с неизъяснимой грустью покидал его пределы. Он совсем не походил на пионерскую здравницу в Крыму, где всегда светит жаркое солнце и плещется теплое море. В «Северном Артеке» моря нет, есть только безымянная речушка с горбатым мостом, но, честное слово, будь поэтом, я бы написал поэму, посвящённую «Северному Артеку», или на худой конец велеречивые лозунги в его честь, наподобие тех, что печатала «Правда» к 7-му ноября и 1-му мая. Пожалуй, тезисы намечу прямо сейчас, потому что, когда я уйду, вместе со мной исчезнут и эти ощущения, а так хочется оставить их тем, в ком ещё жива священная любовь к прошлому, к родному пепелищу, к поэзии колымского детства.
Слава пышному нежнейшему омлету с поджаристой корочкой (смеси яичного порошка и молока), который нам каждый день подавали на завтрак! И да здравствует мороженый кубик сливочного масла, о вкусе которого нынешнее поколение и понятия не имеет. Бросаешь его в манную кашу, от которой тоже никуда не деться, он медленно тает, образуя золотистую подливу, – это и есть нектар амброзия!
Слава советским песням, которые поднимали нас на зарядку: «Ну-ка, солнце ярче брызни», «Кто в дружбу верит горячо», «Взвейтесь кострами, синие ночи»! Лучше этих песен, заряжавших детей неиссякаемым оптимизмом, до сих пор, по-моему, ничего не придумано. И они, затурканные либерастами, вынуждены таиться в застенках памяти – увы, циничное время навязывает другие образцы для подражания.
Слава душистым лапникам, которыми мы украшали пионерскую сцену, обламывая для этого стройные осинки и стланик за лагерной изгородью! Их терпкий, ни на что не похожий запах, если я его где-то улавливаю, вызывает радостные приливы из прошлого и заставляет сжиматься сердце от навсегда исчезнувшего детства.
Слава алебастровому мишке косолапому, с пойманной рыбой застывшего у бассейна, в который меня толкнула какая-то девчонка! Рыба в бассейне, конечно, не водилась, но, благодаря тому случаю, я научился кое-как плавать. А то ведь смешно – жить у моря (пусть даже Охотского) и, как черт ладана, бояться воды.
Слава каменистой речке с горбатым мостом! Через него мы ходили в недалёкие походы до другой речки, уже имевшей название (но я его не помню), где умудрялись ловить северную форель.
Слава дежурствам по столовой! Когда выпадает эта лафа, не надо занимать очередь у дверей столовой и бежать первым, чтобы выбрать из четырёх яблок на твоём столе самое красивое, не побитое, с красным румянцем на боках, выбрать наиболее аппетитную четвертинку разрезанного вдоль свежего огурчика и выпить три кружки компота из сухофруктов.
Слава девчонкам из старших отрядов! Иногда их можно было увидеть на футбольном поле, где они репетировали акробатические композиции для лагерного праздника. В коротких маечках и трусиках, они будоражили просыпающуюся во мне чувственность и не давали долго заснуть после отбоя.
Слава утренним линейкам! Наш отряд маршировал под звуки горна и дробь двух барабанов и выстраивался у флагштока напротив портретов членов правительства. Бодро звучащие рапорта председателей от рядов вызывали ощущение лагерного братства, особенно когда на призыв старшего пионервожатого «К борьбе за дело Ленина – Сталина будьте готовы!» раздавалось дружно-звонкое: «Всегда готовы!» «Флаг поднять!» – «Есть поднять!»
Ах, эти минуты гордости и слезинки счастья на лице, никогда они не повторятся Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!.. Идеалы растоптаны, всё измято и похерено, пропито и продано
Вспоминаю своё последнее пребывание в 1953 году – на следующий год меня уже примут в комсомол. Я ещё пионер, но уже в первом отряде. Если нет воспитателя отряда, мы маршируем под бой трёх барабанов и скандируем: «Старый барабанщик, старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал! Он проснулся, перевернулся, всех буржуев разогнал!» (некоторые пионеры хулиганили и вместо «разогнал» выкрикивали «обосрл»).
В один из дней июля, 10-го или 11-го числа, по артековскому радио, которое иногда транслировало новости из Москвы, передали «краткое информационное сообщение» «о Берии, вставшем на путь предательства Родины». Его портрет ещё висел на аллее членов правительства, а мы уже использовали его в качестве мишени. Становились в ряд и, прицелясь, бросали в Берию камешки, а кто-то и бульдиги, пока не изорвали портрет вконец. Интересно, что во время этой процедуры к нам подбегали девчонки в красных галстуках и истерично кричали: «Что вы делаете?!» А мы им в ответ: «Ваш товарищ Берия вышел из доверия. А товарищ Маленков надавал ему пинков!» Мы ещё не знали, что впереди грядёт разоблачение «культа личности». Так начиналось крушение идеалов
Николка полюбил «Северный Артек» раз и навсегда. Правда, в первый сезон пребывания там он сразу не смог определиться с кругом своих интересов. Изокружок его не влёк – ни к рисованию, ни к лепке особого пристрастия он не испытывал. К балалайкам и баяну тоже тяги не было. Записался в кружок ботаники, но это оказалось муторным занятием – бродить среди комаров по полянам, выискивать какие-то нужные растения, потом учиться засушивать их. Шахматно-шашечный кружок Николка тоже проигнорировал.
К середине смены он, наконец, нашел своё призвание – фотографию. В этом кружке ему стало по-настоящему интересно. Во-первых, диковинные аппараты, которые даже просто держать в руках было приятно. В кружке имелись три «ФЭДа», довоенный «Фотокор» и новый – «Москва». «Фотокор» руководитель Бровкин вообще никому не доверял, только устанавливал его посередине комнаты на треноге и объяснял, как он работает, что такое «кассеты», «объектив», «шторка», «затвор», «диафрагма», «выдержка». Единственное, что позволялось, – это подойти к штативу, набросить на голову тёмную фланелевую накидку, выдвинуть вверх заслонку кассеты и навести на резкость изображение, которое всегда почему-то оказывалось перевёрнутым. «ФЭДами» и «Москвой» пользовались в основном ребята из старших отрядов.
Николку использовали больше на подхвате: принеси то, подай это, иногда просили попозировать в качестве натурщика. Бровкин говорил, что у Ромашова тонкое выразительное лицо, на котором легко читается то или иное настроение. Николка толком не понимал, о чём идёт речь, но позировать и придумывать какие-то сценки всё же гораздо интереснее, чем ловить сачком бабочек или отмахиваться от комаров и мошки в поисках редкого цветка.
По возвращении домой Николка стал просить отца купить ему фотоаппарат, тогда, мол, он докажет, что кое-что смыслит в фотоделе и сможет даже самостоятельно проявить плёнку. Ромашов-старший обещал, что если в первой четверти у сына не будет троек, то к шестому ноября, дню его рождения, он получит желаемый подарок.
Август, который он проводил вместе с Пальмой на своей любимой сопке, пролетел быстро. Уже куплены в «Когизе» учебники, мамой пошита новая форма, и вот он, экипированный по всем правилам гороно, самостоятельно направляется в большую светлую школу и сдаёт в гардеробе пальто старому Поликарпу Григорьевичу. Потом поднимается на третий этаж в 3-й «б» класс и занимает своё место за партой у окна. Отсюда очень хорошо просматривается и улица, по которой пацаны гоняют обруч, и дом, где живёт их знакомая тетя Гридасова, и, самое главное, хорошо виден театр, где работает его мама. После занятий она встречает его, и они идут обедать в 14-ю столовую. Потом вместе возвращаются в театр, мама шьёт, Николка за свободным столом делает уроки, а вечером, ещё засветло, уставшие, но счастливые спешат домой.
Однажды в середине сентября – уже начался театральный сезон, и Саша только что закончила заказное платье для Гридасовой – в мастерскую пожаловала сама Александра Романовна. Собственно, театр был её епархией, поскольку, несмотря на смешанный состав трупы (зэка и вольняшки) и даже при наличии директора, подчинялся непосредственно начальнику Маглага. Так решил Иван Федорович Никишов, начальник Дальстроя и по совместительству муж Александры Романовны.
Как только начальница Маглага вошла в комнату, мастерицы бросили пить чай и уткнулись в машинки, Но Александра Романовна не обратила на них никакого внимания.
– Шура, пойдём со мной. Николка, ты пока посиди тут.
Саша прихватила приготовленный пакет, и они поднялись на четвёртый этаж, в «генеральскую комнату».
– Вижу, вижу, что готово. Показывай, – Гридасова повернула в дверях ключ.
Саша развернула пакет. Александра Романовна сбросила на стул шубейку, следом скинула кофту и юбку. Саша сразу отметила, что нижнее белье у начальницы Маглага довольно изысканное для районов Крайнего Севера: тончайший шёлк комбинации, прозрачные ажурные чулки на импортных застёжках. Гридасова с жадностью схватила новое платье цвета маренго и, подойдя к зеркалу, стала торопливо надевать его через голову, на груди чуть застопорилась, наконец, преодолев эту преграду, закончила все манипуляции, поиграла бёдрами, повернулась к Саше и удовлетворённо щёлкнула пальцами над головой.
– Вуаля!
– Шикарно! – согласилась Саша. – В Ялте можно щеголять.
– В Ялте? Я ещё здесь поношу.
– Я это к тому, что на свой страх и риск сделала ещё шляпу в цвет к платью. И маркизетовый платочек в рукав.
– О-о! – Гридасова тут же примерила шляпу, надвинув её чуть на лоб. Прошлась по комнате.
– Как я тебе?
– Вылитая Марика Рёкк! Даже лучше!
– Ну, у меня, Шура, для тебя тоже царский подарок.
Саша напряглась, боясь подвоха. Жизнь приучила её опасаться благоволения начальства – когда-нибудь всё равно боком выйдет.
– Сколько вы в своём клоповнике живёте? – Александра Романовна продолжала крутиться перед зеркалом.
– Пять месяцев уже.
– Вот! Пора тебе перебираться на новое жильё. Тут у нас актриса Рита Турышева была, между прочим, у Варпаховского в «Чёрном тюльпане» блистала. Она неделю назад уехала на «материк». И освободила маглаговский домик, где жила одна. А там три комнаты. Для семьи в самый раз. – Гридасова порылась в сумочке. – Вот тебе ключи. Поживёте пока там. В выходной можете переезжать.
Саша невольно прильнула к руке начальницы, стала целовать. Гридасова одёрнула ладонь.
– Да ну тебя. Мы же подруги, Шура. Но тебе придётся хорошо потрудиться.
– Что я должна делать?
– Это пока между нами. В 49-м году будет отмечаться 70-летие Сталина. Готовится директива: Дальстрой должен отметить юбилей оригинальными подарками вождю. Я думаю, ты можешь вышить портрет Иосифа Виссарионовича или картину, размером так метр на два. Времени ещё достаточно. Сможешь?
– Это для меня великая честь. Но всё зависит не только от величины картины, но и от количества фигур, сложности цветовой гаммы. Моих ниток не хватит.
– Всё у тебя будет. Я уже сделала заказ в Москву. Поедет начальник снабжения УСВИТЛа. Уж он-то выбьет и нитки, и краски, эти, как ты их называешь?
– Индатреновые, они самые лучшие.
– Вот-вот, и разных оттенков.
– А как же мои портнихи? Они же
– Начнёшь работать дома, – оборвала её Гридасова. – Посмотрим, как пойдёт. Три дня – дома, три дня – в театре. Вопросы трудовой дисциплины пока я ещё тут решаю.
– Если так, остаётся только найти достойную картину.
– Поищем. Но и ты смотри, может, где что увидишь, у тебя свежий взгляд А платье я забираю, да?
– Конечно, Александра Романна. И вот ещё, тут в пакете запасные пуговички, остатки кружев, куски ткани. Мало ли, могут пригодиться.
– Хорошо, – Гридасова осторожно сняла с себя платье. – Упакуй всё это.
Вот как порой бывает. Два никак не связанных между собой события: предстоящий юбилей вождя и отъезд бывшей маглаговской актрисы, осужденной когда-то «за контрреволюционную деятельность», решили квартирный вопрос семьи Ромашовых.
Саша осматривала новое жилище с робостью и благоговением, будто это был и не барак вовсе, а мемориальный домик вождя революции. Небольшие сени, слева – вместительный сарай, прямо – двери в отдельную комнату, чуть меньше той, где они жили до сих пор, справа ещё одна дверь – там уже две смежных комнаты, в первой, наиболее просторной, находилась большая, порядком закопченная печь, тыльной частью с дымоходом выходящая во вторую комнату. Потолки низкие – ничего, зато в каждой комнате по окну с запирающимися ставнями. Имелась и кое-какая обстановка: грубо сколоченный стол на четырёх ножках, металлические кровати с инвентарными бирками «Маглаг АХО», три табуретки, пустой сундук. И что их ещё обрадовало: в главной комнате на стене висело радио – чёрный бумажный воронкообразный диск, связывающий с миром.
Андрей деловито обследовал все помещения, проверил запоры на ставнях, выключатели, ощупал всё, что можно, заглянул даже в печь.
– Золу давно не выскребали. А так всё путём. Смотри, и сковорода есть, можно оладьи жарить. Однако на носу зима, а протопить такой дом – нужна прорва дров.
– Проблема, – мрачно произнёс Николка. – И до школы далековато.
Саша улыбнулась:
– Ничего, сынок. Как ты говоришь, живы будем – не помрём.
– Это папа так говорит.
– Папа у нас замечательный.
– Да, – озабоченно подвёл итог Ромашов-старший. – В туалет по коридору среди ночи не побежишь. Каждый день придётся по морозцу.
– На крайний случай ведро в сарае поставим. Главное, теперь всё своё.
– А тебе, сын, поскольку ты у нас уже взрослый, во втором классе учишься, поручается ответственное дело – каждый вечер запирать ставни.
– Слушаю, товарищ сержант. А как это делать?
– Я покажу. Следуйте за мной, рядовой Ромашов.
После осмотра снаружи Николка уяснил, что каждое окно закрывается двумя деревянными створками на петлях, потом придавливается железной пластиной, которая одним концом свободно прикреплена к краю окна, а на другом конце имеется короткий штырь с резьбой. Штырь просовывается в отверстие в стене и изнутри, то есть в комнате, закручивается большой гайкой.
– Что, сын, сложная конструкция?
– Ничего, справлюсь.
– Я был уверен в тебе. Ладно, вы тут пока устраивайтесь, а я смотаюсь на лесопилку, порыскаю дровишек, а то холодрыга несусветная. И покормите Пальму, она с утра у нас голодная.
– Было бы чем.
– По-моему, она давно к твоей каше привыкла.
Ромашов-старший поцеловал жену, вышел из дома и, запрыгнув в «полуторку», лихо укатил со двора.
Самое время для меня накоротке вернуться к теме туалетов – теме, которую даже Николка на полном серьёзе обозначил как «проблему». Не могу утверждать, что из солидного списка магаданских авторов кто-либо касался этого деликатного и вместе с тем крайне насущного вопроса. Магадан моего детства запомнился не только «даймондами», гружёнными под завязку разными неподъёмными для наших машин генераторами, скрубберами, котлами и пр., которые уползали на трассу, тяжело ворочая оцепованными шинами по скользким снеговым дорогам. Не только лучезарно улыбчивыми американскими матросами на улицах и смешными японцами за колючей проволокой (они носили свою униформу, и на самом деле смешными нам казались их длинноухие меховые шапки и рукавицы с отдельными «отделениями» для указательных пальцев). Не только безногими калеками, передвигавшимися на каких-то дощечках с подшипниками и потом в одночасье куда-то исчезнувшими (говорят, со всего Союза их свозили в какое-то место, чтобы они не напоминали своим видом о прошедшей войне). Не только смурными лицами «договорников» и расхлябанными колоннами оптимистически смотрящих вперёд зэка, шагавших в обмундировании, сплошь покрытом нумерованными серыми лоскутками.
Кстати, в современных фильмах и сериалах, рисующих быт заключённых послевоенной эпохи, абсолютно неправильно показывают лагерную одежду. Уголовник-рецидивист, а тем паче политзэка, в обязательном порядке имел номер на головном уборе, на груди справа, на спине и на обеих штанинах в районе колена. Отсутствие в положенном месте номера или нечеткость цифр (зэка, как правило, сами писали их на лоскутке масляной краской) наказывалось карцером.
Так вот, Магадан конца 40-х – начала 50-х годов запечатлелся в моём сознании ещё допотопными сортирами, рассеянными по городу наподобие телефонных будок, и обилием человеческих экскрементов вокруг них. В центре города по линии санитарии всё выглядело, разумеется, благочинно – в домах центральное отопление, водопровод, канализация Но если взять хотя бы районы, прилегавшие к Якутской, Транзитной, Пролетарской, – там в некоторых местах без противогаза ходить было нельзя. Или та же улица Горького, начинавшаяся от Колымского шоссе. Впрочем, улицей тогда её можно было назвать с большой натяжкой. До здания НКВД (это метров двести) она держалась прямо и выглядела вполне добропорядочно, а потом, войдя в барачные пределы, словно пьяный горьковский босяк, закуролесила такими зигзагами, что и трезвому бывало не понять, откуда она начинается и куда, собственно, идёт, сам чёрт ногу сломит.
Николка с родителями поселился в доме 7-б, а я жил чуть повыше – по Горького, 7 – в длинном, как кишка, зелёном бараке, почти прижавшемся к лагерю «Дома Васькова». Наши дома разделяли пара-тройка других бараков и два небольших, условно, говоря, сквера – напротив военкомата и ЗАГСа.
Это была территория полнейшей антисанитарии. В каждом бараке проживало по десять-пятнадцать человек, каждому надо справлять естественную нужду, а где?! Ну с пацанами всё ясно: если «по большому» – мы бегали в двухэтажный ЗАГС, там днём мимо дневального можно проскочить (в военкомат так не получалось, больно бдительная вахта), а вечером уж кто где как мог. Общепринятая практика «шанхая» – ведро в «прихожей» с последующим выносом и опорожнением оного в любой близлежащей канаве. Две имевшихся в округе отдельно стоящих уборных только усугубляли проблему. Заходить в них было просто страшно (даже если двери не сорваны). Уже на подходе надо было лавировать между кучами высохшего или свежего дерьма, а что творилось внутри – ни в сказке сказать, ни пером описать. Летом – нестерпимая вонь, внизу копошатся черви, кругом мухи – жёлтые и чёрные с изумрудным отливом. На стенах нецензурные надписи и карандашные вариации самодеятельных художников на темы Камасутры. Кругом дыры и щели. Присесть нормально абсолютно невозможно. Зимой всё намертво замерзало, образовывались ужасающие наросты, а в скверах – целые наледи из застывшей мочи с прожилками дерьма.
Любопытно, что если кто-то из взрослых, по крайней нужде, всё же осмеливался зайти в уборную, а пацаны засекали этот манёвр, то по отхожему месту начиналась такая стрельба из рогаток, то страждущий посетитель выскакивал оттуда, как пробка из бутылки. Развлекались, нечего сказать.
Периодически, с неустановленной частотой (подозреваю – когда лопалось терпение у сотрудников военкомата и ЗАГСа от всех этих пейзажей и ароматов аэрации), в округе появлялась «золотовозка». Летом бедолаги-зэка вычерпывали ковшами эти желто-зелёные, немалой глубины лужи и сливали в бочки, зимой кайлили ломами бугры с дерьмом, грузили в кузов и увозили в неизвестном направлении.
Эти невесёлые картины являлись неотъемлемой повседневной частью быта обитателей барачных трущоб, занимавших большую часть города. И долгие годы мне снились не корабли, вмёрзшие в панцирь моря, и не чёрные карлики, как Николке, а маячили в воспалённом сознании ледяные наплывы дерьма и засранные донельзя сортиры и туалеты в некоторых общественных местах города.
Довольно о грустном.
К вечеру Ромашов-старший привёз полкузова рубленых поленьев, сказал, что работяги на дровскладе накидали за бутылку водки. Отдельно пришлось дать и вахтёру, иначе бы не пропустил на территорию.
Затопили печь, и через полчаса почувствовали себя людьми. Саша на радостях нажарила тонких блинов, которые так обожали муж и сын, включили радиоточку, и счастливый ужин прошёл под разнообразную музыку концерта по заявкам. Завершилась передача новой песней композитора Милютина. Её слушали, затаив дыхание.
Слащавый тенор пел:

Друзья, люблю я Ленинские горы.
Там хорошо встречать рассвет вдвоём:
Видны Москвы чудесные просторы
С крутых высот на много вёрст кругом

Голос так сладко проникал в душу, что Саша даже всплакнула, вспомнив, как они с Андреем ещё до войны любовались с крутых берегов панорамой золотой Москвы. Казалось, это происходило сто лет назад, и будет ли ещё, или всё останется лишь радужным сном.
Николку уложили спать в большой комнате, Пальма свернулась клубком у его кровати, а Саша с Андреем ушли в смежную. В этот раз они занимались любовью так, будто это была их первая брачная ночь. Николка слышал за стеной скрип родительской кровати, вскрики мамы и нечленораздельные возгласы отца и понимал, что там, за стеной, происходит нечто такое, чего маленьким знать не полагается, и в этом случае взрослых лучше не беспокоить. С этой мыслью он и заснул.

Глава шестая

Конец октября, мороз покрыл жемчужными узорами окна бараков, земля звенит, как металл, а снега как не было, так и нет. Посыпало раз белой мелкой крупой, похожей на пшено, – и всё. Ветер смешал эту крупу с пылью, закручивал в воронки, таскал по улицам, швырял в лица прохожих, заставляя глаза слезиться. Но Николке затянувшаяся магаданская голоморозица даже нравилась. Сохранялась иллюзия осени, и жухлая травка у завалинок, слабо трепыхавшаяся под ветряными порывами, напоминала ему о ярких днях в «Северном Артеке», на душе становилось светло и грустно, и это состояние волновало его ещё сильнее.
Он вышел погулять, его внимание сразу привлёк околоточный электрик Сашка по прозвищу Карзубый – у него отсутствовал передний зуб, и когда он улыбался, то становился похожим на приветливую Бабу- Ягу. Обвешенный мотком провода и какими-то зелёного стекла болванками, при помощи железных «кошек» он, как гигантский серый паук, взбирался на столб, на самом верху которого под жестяным колпаком отсутствовала лампочка. Сашка незлобиво ругался, что за месяц ему приходится третий раз лезть на этот чёртов столб.
Николка знал, сам видел, что лампочки откручивали какие-то дяди, поднимавшиеся на столб без всяких «кошек», но чаще всего предмет дворового освещения привлекал внимание местной детворы во главе с шестью братьями Савватеевыми, жившими через барак от Ромашовых. Старший из братьев Алька был лет на пять старше Николки, он и верховодил пацанами в округе. Они налетали неизвестно откуда, как саранча, и начинали на спор – кто попадёт первым – стрелять из рогаток по лампочке на столбе. Звякал жестяный колпак, потом раздавался звон разбитого стекла, компания кричала «ура» и так же неожиданно исчезала. Через несколько дней появлялся Сашка в своей привычной амуниции и лез на столб. Савватеев, окружённый дружками, иронически наблюдал за ним, сплёвывая через плечо. «Ну вот!» – удовлетворённо говорил Карзубый, вворачивая очередную лампочку, а савватеевская кодла хором передразнивала его: «Дали ему год. А он двенадцать месяцев отсидел и освободился досрочно!» Через день-другой лампочка была разбита. Эта война продолжалась недолго. Через месяц Альку нашли задушенным на задворках военкомата. Приходил оперуполномоченный, нехотя опросил соседей, тем дело и кончилось. Теперь старшим у Савватеевых стал Димка, обещавший «отомстить», но лампочки с тех пор бить перестали.
Сашка, наконец, вкрутил новую лампочку, там же наверху закурил: «Ну вот, порядок!», и Николка потерял к нему интерес. Он повернул за угол ЗАГСа и очутился уже на другой улице – Сталинской, хотя, где именно она начиналась и где кончалась, из-за беспорядочно настроенных хибар Николка понятия не имел.
Но здесь, именно на этой улице, он открыл для себя новое интересное местечко, после которого воспоминания о Нагаевской сопке померкли и отошли на задний план. Местечко, именуемое «краеведческим музеем». И всего-то в двух шагах от дома. Это вам не топать от Нагаевской сопки до «Когиза». Музей на Сталинской – приземистый домик, спрятавшийся за зелёным штакетником среди зарослей уже безлистного кустарника. Николка ещё не знал, что это музей, и, оказываясь у таинственного палисадника, каждый раз дивился обилию рябины, красными гроздьями свисавшей за ограду. Она будто манила к себе: сорви, попробуй, а то я скоро совсем замёрзну. Перед самым домиком Николка разглядел из-за забора нагромождение больших пористых костей, принадлежавших, как ему показалось, какому-то древнему животному.
Как-то воскресным утром они с папой пошли в клуб УСВИТЛа на Пролетарской, там показывали новые мультфильмы с «Путешествием в страну великанов». Возле зелёного штакетника с рябиной Николка задержал отца: «Папа, что это за дом?» Ромашов-старший прищурил глаза на вывеску, видневшуюся у двери домика. «Это музей, сынок. Краеведческий музей». – «Мы туда сходим?» – «Если ты не устанешь после кино, можем зайти и сюда». – «Я не устану».
Музей так поразил Николку, что он сразу решил, что придёт сюда самостоятельно и не один раз, чтобы досконально изучить всё имеющееся там. Пока же он узнал, что груда больших серых костей не что иное, как останки кита. Как выглядела рыба-кит, он уже знал по картинкам из книжки, которую ему читала мама. А вот чучело животного с лопатообразными рогами, стоявшее в павильоне слева от входной двери, он увидел впервые, и называлось оно «лось восточносибирский». Но самое интересное находилось внутри домика.
В тесном зальчике на подставках замерла двухметровая акула, как сказал папа, пойманная ещё до войны в бухте Весёлая, куда такой хищник редко заплывал. Вдоль одной из стен разместилась целая группа представителей животного мира Колымы, в природе их не то что вместе, а и порознь случайный человек вряд ли встретит: полярный волк, горный баран, кабарга, росомаха и ещё много диковинных зверей и птиц, о которых Николка никогда не слыхивал. Вот, например, в стеклянном ящике, если отодвинуть черную шторку, можно увидеть розовую чайку – весьма редкую птицу в птичьем царстве. А сколько других чудесных предметов хранилось в музее! Гладкие, пожелтевшие от времени бивни мамонта, стоявшие вертикально чуть ли не до потолка, наводили благоговейный страх перед предполагаемыми размерами их хозяина. Рядом с бивнями прислонён к стене рассохшийся «памятный столб», выкопанный в здешних местах, служивший, видимо, указателем или границей древнего поселения. На специальной тумбочке Николка увидел чёрный, тускло поблескивающий камень, называвшийся метеоритом, который, по словам папы, упал с неба. (Замечу в скобках, что и я помню этого небесного посланника весом более двадцати килограммов, прилетевшего из тёмных глубин Космоса. Уникальный экземпляр, на который долго точили зуб учёные Академии наук. И в середине 50-х метеорит всё-таки отправили в Москву, взамен магаданцы получили небесных камней помельче, в том числе и осколок якобы Сихотэ-Алинского метеорита).
Долго Николка обозревал и становище аборигенов. Это была сделанная в натуральную величину юрта из оленьих шкур. Посередине юрты рубиново тлел очажок с подвешенным над ним котелком, а вокруг застыла в вечном мгновении семья: хозяин-охотник, его жена и ребёнок – все в шитом бисером пушистом одеянии. Вокруг – домашняя утварь, охотничьи принадлежности, бубен, национальная одежда
Закончив осмотр, Андрей с Николкой покинули музей и по узкому дощатому тротуару перешли в соседний домик, где, как объяснила смотрительница, размещена экспозиция советского периода. Тоже было Николке на что поглядеть. Впечатляла искусно выполненная панорама золотодобывающего прииска с макетами драги и промприбора. Но больше всего Ромашову-младшему приглянулась миниатюрная модель метеобудки. Назначения приборов он не понимал, но их игрушечность, скрупулёзная детальность так нравились ему, что вызывали в нём нехорошее желание что-нибудь стащить, спрятать в карман и унести домой. Увы, многие обстоятельства мешали этому – и присутствие отца, и сознание, что так всё-таки делать нельзя, и, главное, все макеты находились под стеклянными крышками.
Дома, забыв о новых мультфильмах, Николка взахлёб рассказывал маме, какие есть в этом городе чудеса, и она непременно должна их увидеть.
Ещё более захватывающее зрелище Николка обнаружил за пивзаводом. Стоило пройти дворами, мимо злобно рычащих собак за изгородями и пересечь Пролетарскую, как в нос ударял запах ячменного солода, распространявшийся с территории завода. А дальше по тропке вдоль высокого дощатого забора – и ты оказываешься на берегу шуршащей камешками речки Магаданки. Через неё на тот берег перекинут висящий мостик. А там Самый настоящий аэродром! Взлётная полоса начиналась почти у Колымского шоссе и уходила в сторону бухты Весёлой.
Но на тот берег Николка пока не решается переходить. Страшновато. Ступишь на висячий мост, и он сразу начинает предательски раскачиваться. С трудом доберёшься до середины, глянешь вниз – голова закружится, кажется, что это не речка бежит, а ты вместе с мостом летишь над ней. Нет, лучше всего пристроиться где-нибудь у пустых ящиков, где меньше дует, и наблюдать, как садятся и взлетают, словно гигантские зелёные стрекозы, двукрылые «кукурузники».
Позиция за пивзаводом была самой удобной, потому что как раз напротив этого места «кукурузники», совершив разбег, отрывались от земли и взмывали вверх. Уже в районе Весёлой делали крутой вираж и уходили куда-то в сторону трассы. Картина просто завораживающая. Николка забывал о времени, и когда, посиневший от холода, но счастливый от увиденного, он возвращался домой, то уже издали слышал тревожный мамин голос: «Коля-я-я!.. Коля-я-я!..» Она стояла у дома с отцовским ремнем в руке, и вид её ничего хорошего не предвещал. Николка бросался к ней: «Мамочка, не бей, я больше не буду!» Саша начинала плакать: «Ну что же ты делаешь со мной, я чуть с ума не сошла. А слово ты уже давал». – «Мама, там так здорово, самолеты» – «Ты что, ходил на Магаданку?! Ты что, ничего не соображаешь? Не смей туда больше ходить! Там бандиты прячутся!» На какое-то время угроза действовала, бандитов Николка действительно боялся, поэтому старался ходить на Магаданку с кем-нибудь из соседских приятелей. Однажды Саша не выдержала и припугнула его: «Если ещё раз это повторится, учти, возьму Пальму и пойду искать с ней. Пусть тебе перед товарищем будет стыдно». – «В школу ты меня одного отпускаешь, а это ещё дальше». – «Чудак, в школу ты идёшь по улице, где много людей, а за твоим пивзаводом пустырь, там никого нет и подходящее пристанище для разбойников В общем, без разрешения пойдёшь – лишу на месяц всех прогулок». Пришлось Николке подчиниться. К своим ящикам на берегу Магаданки он теперь наведывался только в сопровождении отца или мамы. Эффект, конечно, не тот, но скоро морозы стали такие, что Николка решил отложить свои походы до следующего лета.
Снег выпал первого ноября. Мягкий, густой, пушистый, он шёл целый день, будто возмещая упущенное и выполняя давно возложенную на него миссию – подготовить улицы к ноябрьским праздникам, накрыть захламлённые городские территории девственно белым одеялом. Теперь и во двор стало приятно выйти: снег сверкает, слепит глаза, хрустит под ногами и пахнет настоящей северной ядрёной зимой.
Ноябрь для Николки – особый месяц. Шестого ноября у него день рождения, а седьмого – праздник Великой Октябрьской социалистической революции, и эти два события всегда будут идти рядом через всю его жизнь. Как замечательно всё устроено в этом мире.
Накануне отец свозил Николку в своей «полуторке» в «Когиз». Там в отделе культтоваров продавались фотоаппараты, и Николка сразу догадался, что папа будет покупать ему подарок, четверть-то он заканчивает без троек.
– Какие фотоаппараты у вас имеются? – обратился Ромашов-старший к продавцу.
– На прошлой неделе пароход пришёл, так что выбор на сегодня достаточный: «ФЭД», «Москва», «Фотокор»
– «Фотокор» Это, пожалуй, сложно. Мне вот для сына. Что посоветуете?
– Есть новая камера этого года выпуска – «Комсомолец». Широкоплёночная. Ощутимые преимущества перед «Москвой». Во-первых, на две сотни дешевле. Во-вторых, для ребёнка проще в пользовании. В-третьих, если в «Москве» плёнка рассчитана на восемь кадров, то в «Комсомольце» – на двенадцать. К тому же она легче по весу, что тоже немаловажно.
– Покажите Так Как, сынок, нравится?
– Да, нравится. Красивая.
Хотя Николка втайне надеялся на «Москву», но аргументы продавца: «проще», «легче» и особенно насчёт двенадцати кадров вместо восьми убедили его переменить своё мнение.
Ромашов-старший выбил в кассе чек, и продавец с улыбкой вручил Николке красивую коробку.
– Снимайте на здоровье, молодой человек.
– Это тебе подарок от папы и от мамы, – уточнил Андрей. – А теперь заглянем в «первый», возьмём продукты к столу.
В продмаге отец купил бутылку водки, сливочного масла, две банки сгущёнки, докторской колбасы, кулёк карамели.
– Не устаёте за день орудовать ножницами? – спросил Ромашов-старший, наблюдая, как ловко продавщица отрезала талоны от продуктовых карточек.
– Ничего, привыкла. Потом я слышала, карточки скоро отменят.
– Вашими устами мёд пить.
После «первого» заехали на базар, отоварились парой килограммов мороженой наваги, баночкой сметаны и десятком яиц.
– Ну вот, – облегчённо вздохнул Ромашов-старший, – вся моя зарплата и ушла.
– Как же мы будем жить, папа?
– Ничего, у нас ещё мама не получала.
– Живы будем – не помрём.
– Так точно, рядовой Ромашов.
Дома Николка никак не мог налюбоваться на родительский подарок. Он, конечно, понимал – не зря же ходил в артековский фотокружок, – что для получения фотографий ещё много чего нужно: бачок для проявления плёнки, увеличитель, красный фонарь, ванночки, фотобумага, проявитель и закрепитель. Но главное-то, главное – фотоаппарат и притом новейшей конструкции – у него уже был! Остальное постепенно приложится.
Шестого числа Саша весь день занималась кухней: жарила рыбу, пекла блины, готовила в кипящем масле любимый Николкой хворост. Андрей с утра привез бидон с водой, немного дров, полмешка угля. Потом снова уехал, сказав, что надо готовить машину к демонстрации. Вернулся только под вечер.
Печь гудела от бесновавшегося в ней огня, и от неё несло таким жаром, что Пальма сочла за благо уйти на время в другую комнату. Пока Саша готовила ужин, Николка тоже нашёл себе дело: отколупывал от оконных стёкол подтаявшие пластинки льда со сказочными узорами.
Наконец собрались за столом. Андрей и Николка в новых рубашках, Саша в своём любимом ситцевом платье, синего цвета в белый горошек. Выпили за Николкино здоровье и успехи в учёбе и освоении фотодела: взрослые – по рюмке водки, сам именинник удовлетворился прохладным морсом из брусники.
Что такое человеческое счастье? Уверен, у каждого есть свой ответ, и он будет правильным. И всё же, уважаемый читатель, если вы обладаете волшебной способностью летать, стремительно переноситься в пространстве, то вам не составит большого труда преодолеть в мгновение ока из любой точки СССР какие-нибудь семь-восемь тысяч километров. Покружите несколько секунд над городом на берегу Охотского моря и, отыскав домик Ромашовых, что на улице Горького, плавно опуститесь и заглянете в его окошко, очищенное от узорчатых ледяных пластин. Вы увидите человеческое счастье. Простое, незамысловатое, домашнее
Есть искус задаться вопросом: а как же быть со свободой, которая вроде бы является залогом любого счастья? Ну, тогда впору открывать дебаты на тему количества свободы, необходимой человеку, но я этим заниматься не стану, в спорах, по-моему, ещё не родилось ни одной истины, кратко лишь обозначу свою точку зрения применительно к роману. Абсолютной свободы нет нигде, даже в африканских джунглях нами постоянно кто-то манипулирует, просто мы привыкли или стараемся этого не замечать. И если существующую несвободу принять за природную данность, как небо и звёзды, день и ночь, снег и ветер, то счастье – это возможность постоянно быть с близким человеком и получать от взаимного общения ни с чем несравнимое удовольствие.
Именно в таком состоянии – благоденствия души и сердечной радости – находились мои герои, отмечавшие маленькое семейное торжество. О четвёртом члене семьи – овчарке Пальме – мне трудно говорить, я не профессор Преображенский, собачья ипостась для меня – потёмки. Что для неё счастье? Тёплая будка и не обглоданный мослак? Тогда почему в глазах Пальмы так часто сквозит тоскливый взгляд, словно и она не чужда мыслей и вспоминает своё прошлое в замке «Зонненбург», что на Одере? Может быть, не в этом сегодняшнем, когда о ней, кажется, и заботятся по мере возможностей, а в том прошлом бытие и было её собачье счастье? Не будем мудрствовать лукаво и да не помешаем семье Ромашовых своим подглядыванием в очищенное от ледяных пластинок оконце.
– Надо бы патефон купить, – вздохнула раскрасневшаяся Саша, – а то и потанцевать не подо что.
Ромашов обнял жену.
– Много чего надо, но не всё сразу. Может, по радио музыку передают?
Он поднялся, снял со стены репродуктор, положил на стол, потянул провод, вставил в розетку. Динамик тихо зашипел. Андрей покрутил колёсико звука, постукал по бумажному резонатору. Неожиданно прорезался чей-то голос. Все сразу прислушались.
– Молотов говорит, – удивился Ромашов-старший. – Что сегодня за день? Ах да, кроме Николкиного праздника, ещё и день Октябрьской революции Тожественное заседание в Большом театре Что там Вячеслав Михалыч вещает
Андрей сделал звук на полную громкость. Услышав радио, прибежала даже Пальма – послушать коллегу своего бывшего хозяина по международным делам.
– Некоторые буржуазные писаки за рубежом предсказывали во время войны, что советские люди, познакомившись в своих боевых походах с порядками и культурой на Западе и побывав во многих городах и столицах Европы, вернутся домой с желанием установить такие же порядки на Родине. А что вышло? Демобилизованные воины взялись с ещё большим жаром укреплять колхозы, развивать социалистическое соревнование на фабриках и заводах, встав в передовых рядах советских патриотов
– Ладно, понятно, – с некоторым раздражением Ромашов выдернул шнур из розетки и водрузил репродуктор на место. – Музыки пока нет.
Саша с лёгкой грустью посмотрела на мужа.
– А хочешь, сынок, – Андрей круто изменил тему, – поесть настоящего мороженого?
– Хочу, – оживился Николка.
– Какой же день рождения без мороженого?! Когда ты в последний раз его пробовал?
– Помню. Давно.
– В прошлом году, – подсказала Саша, – помнишь, мы пошли в «Ударник» и перед началом фильма ели пломбир.
– Ну, пломбир я вам не обещаю
Ромашов достал сгущёнку и аккуратно вскрыл её перочинным ножом. Во дворе зачерпнул кружкой свежего снега из сугроба.
– Теперь заключительная стадия. Учись, сын, пока я жив. Берём чайную ложки сгущёнки и хорошо перемешиваем в кружке со снегом, до однородной массы.
– Ты где этому научился? – изумилась Саша. – Что-то я не замечала за тобой кулинарных способностей.
– Работяги в Колымснабе показали. Вот, готово. Прошу пробовать.
Первую пробу доверили Николке.
– Вкусно! – сказал он, облизывая ложку. – Как настоящее. Даже лучше.
– Вполне прилично, – подвела итоги дегустации Саша. – Ай да папа! Но много Николке сразу нельзя, а то простудится. Давайте ещё по ложечке и будем пить чай.
Угостили Андреевым мороженым и Пальму, которая, судя по быстро вылизанному блюдцу, осталась довольна десертом.
После чая Ромашов продолжил удивлять семью.
– У нас есть хоть одна газета?
– На сундуке несколько штук. Я из театра принесла. Но все они с портретами Сталина.
– Это ничего. Ещё нужна одёжная щётка.
– Возьми на вешалке.
– Сынок, за мной.
Вместе с газетой и щёткой Ромашов удалился в смежную комнату. Николка последовал за ним.
– Вот, сынок, как это делается. Прислоняем газету к дымоходу. Можно, конечно, и к стене, но лучше к теплой печи. Прижми концы газеты и держи, чтобы не упала. А я буду шерстить её по всей поверхности щёткой. Вот так. Пока газета не прилипнет к печке.
Николка улыбнулся, увидев, что отец особенно тщательно разглаживает усы товарищу Сталину. Ромашов подмигнул сыну:
– Зато красивее будет Вот Теперь осторожно снимаю газету. Видишь, какой тяжёлой она стала, да ещё шевелится. В ней масса электрического заряда. Как в туче перед грозой.
Они вернулись к Саше, и Ромашов приказал выключить свет.
В полумраке он поднёс газету к своей голове. Раздался тихий треск, и над шевелюрой Андрея запрыгали мелкие искры. Пальма испуганно вскинула голову.
– Ой! – вскрикнула Саша.
Зрители зааплодировали.
– Здорово как! Пап, а это не больно?
– Что ты, сынок. Скорее щекотно, как от ветки стланика.
– А откуда искры берутся?
– Простейшие законы физики. Ещё немножко подрастёшь, в школе будешь изучать. Уважаемая публика, наш концерт окончен. Занавес закрывается, просим всех готовиться к отбою
Седьмое ноября было для Ромашова-младшего вторым по значимости праздником после Нового года, хотя он пока не понимал смысла и величия этой даты. Николка знал, что давным-давно, когда он ещё не родился на свет, бедные победили богатых, чтобы у всех всё было поровну. Но он каждый день видел в школе учеников бедных и богатых родителей – они различались и по одежде, и по отношению к ним учителей. Детям начальников ставили пятёрки и четвёрки, даже если они не подготовились к уроку, остальным – сплошные трояки, а иногда двойки и даже единицы. Но всё равно для Николки седьмое ноября – красный день календаря, а вместе с ним наступали почти недельные каникулы.
Утром его разбудили звуки горна «Пионерской зорьки», доносившиеся из уже включённого репродуктора. Николка улыбнулся: эти звучные трели напомнили ему крики петуха в деревне, где они проводили прошлое лето. На тумбочке поблескивал новый фотоаппарат.
Родители уже пили чай со вчерашними блинами.
– Доброе утро всем.
– Доброе утро, сынок.
– Папа, а смотри, я ещё не пионер, а фотоаппарат у меня уже «Комсомолец».
– Ничего, скоро станешь пионером, а там не успеешь оглянуться, как в комсомол вступать надо.
– Давай-ка, Николка, к умывальнику, – деловито сказала Саша, – и не забудь зубки с порошком почистить.
– Мам, а куда торопиться, сегодня праздник, – Николка страшно не любил этот зубной порошок, но Саша всегда проверяла, тщательно ли он выполнил процедуру: «Открой рот, скажи: а-а-а»
– Вы посмотрите, какой лежебока. Тебе же с отцом ехать в колонне. Да и меня просили в театр пораньше прийти, флаги, портреты раздавать. Придумали, в такой мороз – на демонстрацию!
– Пока Николка занимается водными процедурами, пойду прогуляю Пальму.
Овчарка оживилась, услышав свою кличку.
Из репродуктора вдруг полилась чудная пионерская песенка, и комната словно наполнилась солнечным светом, которого так не хватало жилищу Ромашовых, что даже днём приходилось жечь электричество.

По улицам шагает весёлое звено,
Никто вокруг не знает, куда идёт оно

– О! – воскликнул Николка. Мы эту песню разучивали на уроке пения.
– Тогда пой, дружок, – обрадовалась Саша, – чего же ты? Закрепляй пройденный материал.
Николка вытер полотенцем лицо и, дождавшись припева, поддержал невидимый хор:

Если песенка всюду поётся,
Если песенка всюду слышна,
Значит, весело всюду живётся,
Значит, песенка всюду нужна!

– Умничка ты моя! – Саша поправила вихор сыну. – Я тебе в пакетик положила яичко варёное и хворосту немного. Неизвестно, сколько вы с папой в этой машине просидите.
Когда Ромашов-старший вернулся с прогулки, Николка уже был укутан, как на Северный полюс.
– Андрюш, возьми авоську, там термос с чаем и немного перекусить. Всё, мужчины. Можете отправляться. Я сейчас уберусь и тоже пойду.
– А Пальма останется сторожить дом.
– Точно, сынок. Тогда вперёд и с песней
На территории автобазы царило праздничное оживление. Пыхтели в облаках пара украшенные кумачом машины, у диспетчерской толпились раскрасневшиеся не то от мороза, не то от чего другого водители. По радио звучали бодрые марши.
– Ну-ка, сынок, как найти мою машину?
– По номеру.
– Правильно. А какой у меня номер?
Николка насупил брови.
– Вспомнил. Девятнадцать – двенадцать.
– Хвалю, рядовой Ромашов. А что он означает?
Николка заморгал глазами.
– Не знаю.
– Когда меня начальник первый раз подвёл к машине, то сказал: «Получай авто со счастливым номером». Я тогда тоже не понял. А он говорит: «Тебе в этом году, судя по анкете, стукнул тридцать один год. Смекаешь. Девятнадцать плюс двенадцать, сколько будет? – правильно, тридцать один!» Ну, пойдём искать счастливый номер.
Николка не узнал грузовика отца. Борта опущены и обиты красной материей, в кузове установлен странный макет, в котором причудливо соединились и нос корабля, и конторское здание, и часть какого-то агрегата, похожего на промприбор. Радиатор «полуторки» был закрыт фанерным транспарантом с мигающими лампочками и надписью «Трест «Колымснаб». Так что, забравшись в кабину, Николка понял, что многого происходящего на дороге, через узкую щель, оставленную для водителя, он не разглядит, но зато в боковое окно обзор был хороший.
Разогрев мотор, Андрей получил задание, и «полуторка», напоминающая большую замысловатую игрушку, двинулась к месту сбора колонны. Николка видел, как они переехали мост через Магаданку, свернули на Коммуну, потом ещё поворот налево, и вот уже остановка на углу Колымского шоссе, как раз у деткомбината, где он весной провёл две недели. На обочинах топтались люди. Здесь формировалась колонна Колымснаба, и грузовику Ромашова отводилась роль флагмана.
Стоять пришлось долго, Андрей с Николкой успели даже чаю попить, пока человек на перекрестке, регулирующий порядок колонн, не дал Ромашову отмашку выезжать на Колымское шоссе. Теперь двигались медленно, с остановками. Над колонами клубился пар, мороз давал о себе знать, люди похлопывали себя рукавицами, били валенками нога об ногу, толкались, некоторые согревались какими-то напитками из кружек. При остановках портреты членов Правительства втыкались в придорожные сугробы. Вдруг у кого-то упал портрет Берии, да ещё лицом в почерневший снег. «Смотри, Ванюша, срок заработаешь», – засмеялся звонкий девичий голос. «Ничего, – ответил «Ванюша», оттирая рукавом портрет, – Дальше Магадана не сошлют». – «Разговорчики, разговорчики. А ну, подтянулись!»
– Видишь, сынок, мы в первых рядах, да ещё в тёплой кабине. А каково нашей маме сейчас? Театр, насколько я знаю, идёт одним из последних.
– Да, нам крупно повезло, – согласился Николка.
У фабрики-кухни последняя задержка. Через боковое стекло Николка увидел на той стороне перекрестка, заполонённого народом, на фасаде телеграфа во всю высоту здания портрет Сталина. Вождь был изображён в полный рост в фуражке и шинели почти до пят, правая рука за пазухой, будто там припрятана граната для колыхающейся под ним праздничной толпы. Николке показалось, что Иосиф Виссарионович смотрит ему прямо в глаза и безмолвно осуждает за нелепые мысли в детской голове.
– Папа, а почему у него нет погон?
Ромашов мельком бросил взгляд на портрет.
– Даже не знаю, что тебе сказать, сынок. Наверно, потому что война кончилась, и Иосиф Виссарионович занимается только мирными делами. А вообще все и так знают, что он Главнокомандующий. Генералиссимус.
Колонна медленно повернула на Пролетарскую. Теперь по обе стороны дороги через равные промежутки стояли солдаты – у каждого винтовка с поднятым штыком, на который был надет маленький флажок. Николка подумал: приближается какой-то важный и торжественный момент.
Перед площадью на подножку кабины запрыгнул офицер:
– Так, водитель, проезжаете мимо трибун не задерживаясь. Потом по Пролетарской до поворота на Сталинскую и далее следуете к месту своей дислокации, – и тут же спрыгнул.
Наконец показалось величественное здание Дальстроя, а перед ним – сооружённая из фанеры и обтянутая красной тканью трибуна, на которой находились руководители Колымы – военные люди в шинелях и папахах. На боковых пристройках толпились гражданские лица. Перед трибунами более плотная шеренга солдат с винтовками.
– Пап, пап, смотри! – Николка показал в боковое окно. – Тётя Александра Романовна.
– Где?
– Вон, слева, видишь?
– Начальство! – уважительно произнёс Ромашов
Человек в папахе помахал рукой, и в динамиках раздался его голос:
– Слава работникам Колымснаба, досрочно выполнившим годовой план по доставке грузов труженикам Дальстроя!..
– Ура-а-а!..
Ромашов нажал на газ и дальнейших слов приветствия не расслышал, потому что трибуны остались позади. Ощущение праздника мгновенно улетучилось. Проехали похожую на небогатый барский дом контору Маглага, слева потянулись заборы пивзавода, и кабину проник уже знакомый Николке запах ячменного солода, между бараками мелькнул уголок краеведческого музея.
– Тут рядом наш дом, – сказал Николка.
– Да, сынок, но нам сначала надо поставить машину. А то дяди ругаться будут Праздник, сам понимаешь.
Когда они вернулись домой, Саша уже готовила обед.
– Наконец-то. Не замёрзли? Проголодались? А я ушла с митинга, незаметно. Морозяка страшная.
После обеда они успели сходить в кино, посмотрели в «Дальстрое» новый фильм «Белый клык», а вечером Николка под наблюдением отца занимался приготовлением из снега и сгущёнки мороженого. Больше всех опять досталось Пальме.

Глава седьмая

В читальном зале городской библиотеки, располагавшейся слева на первом этаже театра (напротив лестницы, ведущей в фойе), всю торцевую стену занимала картина, написанная художниками Маглага – «Горький в гостях у Сталина», – копия с известного полотна А. Герасимова. На веранде за полуденным чаем писатель читал вождю свою новую рукопись. Что именно он читал – осталось загадкой. Хотя мне, например, интересно знать, с чем Алексей Максимович пожаловал к Иосифу Виссарионовичу.
Вот автор другой картины на похожую тему прямо указал в названии: «А. М. Горький читает 11 сентября 1931 года И. В. Сталину, В. М. Молотову и К. Е. Ворошилову свою сказку «Девушка и Смерть». Известно, что через месяц после этой читки Сталин и Ворошилов посетили писателя Всеволода Иванова, и там вождь, будучи «выпимши», взял томик Горького и, раскрыв страницы с упомянутой сказкой, написал своё резюме: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гёте (любовь побеждает смерть)!». Узнав об этой «резолюции», Горький почему-то обиделся. Может, как-то уловил, что Сталин был невысокого мнения о его поэтических способностях. Впрочем, это уже не имеет никакого отношения к моему повествованию.
Николке тем более было безразлично, о чём шла речь на картине в горбиблиотеке, потому что, хотя он и жил на улице Горького в Москве, ничего о книгах этого писателя со странной фамилией не знал и не слыхивал. Просто Николке в порядке исключения разрешили делать уроки в библиотеке. Каким-то образом там узнали, что у Александры Романовны Гридасовой появилась новая подруга Саша Ромашова, вот и сделали маленькую поблажку для её сынишки. Библиотекари – люди вольные, но вполне отдававшие себе отчёт о власти начальницы Маглага. Не зря же на Колыме ходила поговорка: «Чего не может сделать генерал-лейтенант (Никишов), то сделает просто лейтенант (Гридасова)». И Николке выделили персональный стол в уголке зала, за фикусом, росшим в деревянной кадке – вот и приходилось ему каждый раз глазеть на картину со Сталиным и Горьким.
Сегодня самое важное для него – выполнить задание по чистописанию (училка сказала, что оно у него «хромает»), а тут эта картина притягивает, мешает сосредоточиться на правильном нажиме пера. Даже не вся картина, а кое-какие детали на ней. Вот, допустим, собака, дремлющая у ног Горького, – лежит точно так же, как и Пальма у его кровати. А тюбетейка писателя, оставленная в плетеном кресле, очень похожа на тюбетейки, которые шила его мама для разных больших людей, в том числе и для членов Правительства.
Николка занимался в библиотеке не только уроками. Недавно мама сказала за ужином – время, когда вся семья собиралась за столом, – что ей надо найти хорошую картину с изображением Иосифа Виссарионовича для очень важной вышивки. И добавила, что если отец или Николка где что-либо подходящее увидят, то пусть обязательно сообщат ей. В библиотеке мама бывала не раз, потому что, заходя в театр, можно сократить путь из фойе театра до мастерской, именно пройдя через читальный зал. Значит, эта картина, сделал вывод Николка, её не интересовала.
«Мам, а почему она тебе не нравится?» – допытывался он. «Да потому что оскомину набила», – чуть не сорвалось с языка Саши, но вслух сказала: «Сын, во-первых, она сложна по цвету. Смотри, сколько зелёных оттенков. Сотни! Ниток столько нет. Во-вторых, она очень большая, и я не могу взять её с собой домой или даже в мастерскую. Мне нужна маленькая картина. Вот как в «Огоньке» печатают. Чтобы я сидела за пяльцами, а картина находилась рядом».
Мамины слова запали в душу, и теперь Николка, занимаясь в библиотеке, обязательно подходил к столику с табличкой «Свежие журналы». Он быстро разобрался, что иллюстрации с картин печатались в основном в «Огоньке», «Искусстве» и «Смене». И вчера ему наконец-то повезло: в одном из журналов цветная вкладка была посвящена новым художественным произведениям о Сталине. Больше всего ему приглянулась репродукция, занимавшая целый разворот – «Утро нашей Родины». На фоне бескрайних полей, почти в полный рост, был изображён дорогой Иосиф Виссарионович в полувоенном кителе, с перекинутой через руку шинелью. Николка задрожал от такой удачи. Сегодня он уже решился на то, о чём вчера думал весь вечер.
Целый час, пока Николка занимался чистописанием, выведением в тетради ненавистной буквы «фэ», журнал лежал рядом и беззвучно требовал: «Давай быстрей, а то не успеешь». Николка оглядывался, оценивая обстановку в зале. Это ведь ужасно и недостойно будущего пионера попасться на неблаговидном поступке, пусть и с добрыми побуждениями. Народу почти нет, за одним столом две девушки что-то напряжённо читают, выписывают, в другом месте старик листал газетную подшивку. Библиотекарши временно отсутствуют, наверно, пьют чай где-то за стеллажами. Обстановка благоприятная.
Николка положил журнал поверх тетради, просунул руку вовнутрь, нащупал вкладку и осторожно, с замиранием сердца, потянул её. Раздался едва слышный звук – вкладка преодолела сопротивление двух скрепок, но Николке показалось: тишину разорвал сильный треск. Он испуганно обернулся – нет, никто не среагировал. Девчонки строчили перьями, старик шуршал газетой. Это же не воровство, оправдывал себя Николка, никто конкретно не пострадал, журнал читать и так можно, а иллюстрация нужна для дела. Он ещё раз оглянулся. Потом извлёк вкладку, сложил пополам и тихо спрятал под рубашку. Вот и всё, ничего страшного. Теперь надо спокойно встать, отнести взятые журналы на место, и операцию можно считать законченной.
Когда Николка шёл к столику, ему почудилось, что остроносый Гоголь ехидно улыбается с овального портрета: «Що ж ти, хлопчик, наробив? Не инакше як чорт тебе поплутав». Тогда Николка посмотрел на другие овальные портреты, висевшие в простенках между окнами. Пушкин мечтательно отвернулся от него, осенённый, видимо, вдохновением. Горький, уже не в тюбетейке, а в широкополой шляпе, смотрел куда-то вверх, будто следил за полётом буревестника. Толстой, насупившись, глядел исподлобья, но он на всех портретах так глядел, улыбающимся писателя Николка никогда не видел и потому не мог понять, осуждает Лев Николаевич его поступок или нет. А других лиц на овальных портретах Николка пока не знал, но все они смотрели в разные стороны и, кажется, были заняты только собственными мыслями.
Дома перед ужином Николка неожиданно встал из-за стола, достал из ранца журнальную вкладку и молча положил её перед мамой. Сашин взгляд буквально впился в репродукцию.
– Это то, что надо! – сказала она самой себе.
– Что надо? – не понял Андрей, очищавший кусочки солёной кеты от кожицы. Не отрываясь с места, он потянулся к вкладке.
– Шурпин. «Утро нашей Родины». И что?
– С этой репродукции я и буду вышивать картину.
– Кому? Своей Гридасихе?
– Андрюш, что так неуважительно? Ведь она столько для нас
– Виноват, исправлюсь.
– Но всё равно ты не угадал.
– Да, а кому же ещё?
– А-а-а
– Мама будет делать подарок Сталину! – выдал секрет Николка.
Андрей оторопело взглянул на сына:
– Будет выдумывать.
Но, заметив, как насупилась Саша, спросил:
– Правда, что ли?
– Ещё ничего не решено. Тем более насчёт картины. Театр хочет приготовить какие-то подарки к 70-летию Иосифа Виссарионовича. Вот Александра Романовна и попросила меня поучаствовать.
– Ну, жена, ты у меня просто гений! Ты согласен, сынок, что мама у нас – гений?
– Согласен! – выкрикнул Николка, довольный, что его труды не пропали даром.
Саша продолжала пытливо рассматривать вкладку.
– Ты лучше скажи мне, где ты это взял?
Николка заёрзал на стуле.
– Так Судя по всему Короче, можешь не отвечать, но дай мне слово, что ты подобного делать больше не будешь.
– Не знаю, что вы тут имеете в виду, прямо как заговорщики, но я считаю, что мама всегда права.
Деваться Николке было некуда, и он, впрочем, нисколько не напрягаясь, ответил:
– Даю.
– Что даю?
– Даю слово больше этого не делать.
– Молодец. Нашёл в себе мужество.
Автор обращает внимание, что Саша в своём выборе руководствовалась крылатой формулой небогатых московских модниц «дёшево и со вкусом». «Дёшево» – в смысле сравнительно сдержанная цветовая гамма с преобладанием светлых тонов, и при этом всего одна фигура на полотне. Правда, фигура историческая и архиважная. «Со вкусом» – здесь имеет место быть интуитивная проницательность Саши Ромашовой в плане идеологической значимости «Утра нашей Родины». Живописец сумел, как ей показалось, преодолеть плакатность, свойственную такого рода полотнам, и вдохнуть в каноническую фигуру и окружающий антураж некоторую теплоту.
И точно, картина на годы, с момента её признания и до смерти вождя, стала самым знаковым художественным брендом страны Советов на рубеже 40-50-х годов. Она принадлежала кисти Фёдора Саввича Шурпина – художника, окончившего Вхутеин, писавшего многофигурные композиции, не оставившие следа в истории советской живописи. В 1943-45 годах он создал картину «Возрождение» – женщина ранним утром бросает семена на свежую пашню. То есть земля ещё изрыта войной, но всходы будут, раны зарастут. Видимо, тогда и родилась идея «Утра» – запечатлеть вождя среди необъятных просторов с линиями электропередач. Художник начал работу в сорок шестом году, в следующем – закончил. Но потом некие консультанты из ЦК посоветовали сделать её светлее, мажорнее.
Когда «Утро» появилось на выставке, посвящённой вождю, на вернисаж пожаловал Сталин с сыном Василием. Посмотрел. Потом сказал Василию: «Ты думаешь, что ты Сталин? Нет! Ты думаешь, что я Сталин? Нет!» Он показал пальцем на картину: «Вот он Сталин!»
За «Утро» Шурпин получил Сталинскую премию, картину приобрела Третьяковка. Фёдор Саввич разбогател, пристрастился к Бахусу. И, несмотря на заказы, утратил прежний интерес к живописи, а после смерти вождя и вовсе художническое мастерство Шурпина как бы трансформировалось в мастеровитое владение бильярдным кием. Что сказать – сублимация!
– Картошка, кажется, сжарилась, – спохватилась Саша. – Мужчины, руки мыли?
Со двора донёсся саксофонный звук клаксона, и окно ослепили фары легковой машины.
– Кто это к нам? – забеспокоилась Саша.
Андрей невольно вздрогнул, вспомнив, как в Москве приезжали к генералу Гордову. Стрелой пронеслась мысль: на работе вроде всё в порядке, в комендатуре он отмечается регулярно.
В дверь затарабанили. Саша пошла открывать.
Вместе с клубами морозного пара в сени ввалилось что-то знакомое – меховая куртка и волчья шапка.
– Александра Романовна?! Вы?!
– Картина Репина «Не ждали», да?
– Проходите, проходите, пожалуйста, – засуетилась Саша. – Дорогому гостю мы всегда рады.
Она подтолкнула застрявшего в дверях мужа:
– Ну, что ты застыл, как истукан? Поухаживай за Александрой Романовной.
– Простите меня. Не каждый день приходится видеть начальника Маглага да ещё в образе такой красивой женщины.
– Да он у тебя поэт, – хохотнула Гридасова, освобождаясь от куртки. – Смотри, Шура
Она огляделась, заглянула в другую комнату, задержала взгляд на вышивке на стене – «Иван-царевич и Серый Волк».
– Вот заехала поглядеть, как ты устроилась Это что же, я прямо к ужину?
– Просим разделить с нами нашу скромную трапезу.
– А где же Ромашов, сбегай к машине, скажи Юрке-водиле, чтоб мой выдал дальстроевский паёк.
Андрей, не одеваясь, выскочил на улицу и через минуту явился с бутылкой водки и пол-литровой банкой красной икры.
– Вот теперь можно и за стол.
Саша достала рюмки.
– У нас сегодня жареная картошка с солёной кетой. Есть ещё капустка с брусникой, огурчики.
– Самая магаданская закуска.
Андрей молодецки разлил водку по рюмкам.
– За что пьём, Александра Романовна?
Хотя мог бы и не спрашивать, на Колыме пьют и в праздники и в будни, по поводу и без повода, в хорошую погоду и плохую, в особенности, когда мороз, а то и просто с хорошим человеком или случайным попутчиком.
– За что? У вашей начальницы настроение паршивое. Чтоб меньше было неприятных сюрпризов от близких людей. За мирное небо и вообще здоровья всем нам.
– И за Вас, уважаемая Александра Романовна, – добавила Саша.
– Только давай без «уважаемых», мы не на юбилее в ресторане.
Выпили, закусили.
– А что это у тебя, Шура? – Гридасова обратила внимание на репродукцию «Утра», лежавшую между тарелок.
– Да вот подбираю к Вашему заданию.
– Симпатичная картинка. Но вопрос пока открыт. Я по наивности опережаю события. Любой эскиз, особенно, что касается – она многозначительно подняла вверх указательный палец, – утверждает начальник Политуправления Сидоров. Или его зам, с которым ты, кажется, уже познакомилась.
Андрей стрельнул глазами на жену:
– Когда это ты успела?
– Скажете, познакомилась. Он и не представился, и имя не спросил. Проезжал мимо, предложил подвезти в Александре Романовне.
– А он имён и не спрашивает, – усмехнулась Гридасова.
На мгновение возникла неловкая пауза.
– Ладно, шучу. Давайте выпьем за вас, за тебя, Шура, за Андрея и маленького Колю. Чтоб всё у вас обошлось. Ешь, Колька, икру, в Москве не видал её.
Не чокаясь, Гридасова залпом махнула рюмку, смачно хрустнула солёным огурцом.
– Налей-ка снова, Андрей.
– Не запьянеете, Александра Романовна? – в шутку испугалась Саша.
– Что ты, Шура, я в Оротукане, бывало, бутылку водки под кочан капусты выпивала, и хоть бы хны. А тут чего? Пешком идти не надо. Юрка будет ждать хоть до утра.
Снова опрокинули по маленькой, налегли на картошку с кетой.
Андрей снял со стены гитару, подаренную Кузьмой Елистратычем. Передвинул стул, сел напротив жены и, задумчиво глядя ей в глаза, стал перебирать струны.
– О! Что я больше всего люблю на свете, так это песни. Спой, Андрюша, чтоб за сердце схватило.
Ромашов чуть откашлялся и запел:

– Далеко-далеко, где кочуют туманы,
где от лёгкого ветра колышется рожь,
Ты в родимом краю у степного кургана,
обо мне вспоминая, как прежде
живёшь

– А, не то – аккорды сбились на сумбур. – По части пения главная у нас Саша. Я только подыгрываю.
Ромашов продолжал вглядываться в Сашу, и вдруг из хаоса гитарных звуков возникла красивая мелодия, и Саша, повинуясь настроению, негромко, но волнительного тембра голосом начала:

– Над широкой рекой
Опустился задумчивый вечер,
И скатилась звезда,
Догорая в просторах степных.
Ты речной стороной
На свиданье с другой,
Напевая, идешь
Мимо окон моих

Гридасова округлила глаза, и Николка заулыбался, он-то знал, как хорошо поёт его мама, она у многих умела, как говорил отец, «вышибать слезу» своим пением. А Саша с Андреем уже не замечали никого вокруг, она пела только для него. Ромашов лишь изредка бросал скользящий взгляд на гриф, чтобы правильно взять аккорд, и опять устремлял взор на Сашу, чтобы не упустить и не спугнуть это очарование невидимой близости.

– Ты не знаешь, что я
Из окошка любуюсь тобою,
Синевой твоих глаз
И волной непокорных кудрей
Разве брови мои,
Разве очи мои
Не черней, чем у ней,
У подружки твоей?..

Критик, знаток лирического вокала, произнёс бы: «Какая нескрываемая обнажённость чувств! И при этом никакой актёрской игры, никакого притворства или форсажа!» И был бы прав. И я бы к нему присоединился. Голос Саши звучал вполсилы, но до краёв был наполнен несказанной нежностью, обращённой к мужу. Даже Николка невольно отвлёкся от бутерброда с маслом и горкой икры и заслушался, даже в нём будто прозрела взрослая мысль, как сильно мама любит папу. Ромашов вдохновенно извлекал аккорды, песня несла его, как на крыльях, восходящий поток любви поднимал его всё выше; он думал: только бы удержаться, не сорваться вниз и не испортить этой прекрасной песни.

Я хочу, чтобы ты
Позабыл к ней пути и дороги
И ко мне приходил
Под окошко вечерней порой,
Чтобы пела гармонь
Про сердечный огонь
Для меня для одной
У рябины родной.

Я всегда поражался любви простых людей. Любви открытой, бездонной, до предела искренней, иногда болезненной и отчаянной, доводящей порой до самоубийства, но никогда не зависящей ни от каких материальных благ. У людей состоятельных она мне кажется не такой, в чём-то фальшивой, что ли, расчётливой, замешанной на каких-то оценках, на взвешивании плюсов и минусов, так что возникает вопрос: а есть ли душа у этих самых людей? Есть ли пламенное сердце, готовое к самопожертвованию? Впрочем, сознаю – вопросы сакраментальные. С той послевоенной поры немало воды утекло, людская психология, взгляды и приоритеты кардинально изменились, и генотип «простого человека» просто-напросто исчез, как исчезли динозавры. Но эта уже другая песня.
Отзвучал последний аккорд, и удовлетворённый произведённым эффектом Андрей ласково прикрыл струны ладонью.
Гридасова, не стесняясь, вытирала платочком уголки глаз.
– Шурка, зараза, что же ты делаешь с нами? Душу наизнанку вывернула.
Ромашов повесил гитару на место.
– Дорогие женщины. Мы вас вынуждены оставить. Сынку пора спать, а мне ещё собаку прогулять надо, а то вон заскулила в соседней комнате.
Николка нехотя выбрался из-за стола.
– До свидания, Александра Романовна.
– Спокойной ночи, Коленька.
– Пальма, ко мне! – позвал Андрей, надевая полушубок.
Овчарка, ткнув носом дверь, бросилась к Ромашову. Пока он прикреплял к ошейнику поводок, Пальма пыталась благодарно лизнуть его в лицо.
– Николка, чтоб я вернулся, ты был в постели.
– Откуда у вас такая красивая собака? Породистая! И не лень было везти в такую даль.
– Это командир Андрея, когда мы уезжали на Колыму, подарил нам, – соврала Саша. – Вот не могли бросить, взяли с собой.
Андрей с Пальмой вышли на улицу. У пыхтевшей недалеко от дома гридасовской «эмки» вспыхнули фары, ослепив человека с собакой, и тут же снова погасли. Так вымуштрован, что даже не дремлет, подумал Андрей, ждёт свою начальницу. Кто-то на автобазе болтал, что водитель «эмки» – любовник Гридасовой. Ромашов равнодушно воспринял эту сплетню и уж, конечно, не проговорился, что его жена попала в подружки начальницы Маглага.
Пока Пальма обнюхивала дворовые сугробы и справляла нужду, Андрей в который раз всматривался в пульсирующее крупными и мелкими звёздами чёрное небо. Сегодня оно особенно притягивало его. Очень часто тайны природы, окружающие нас и непонятные нам, являются предзнаменованием или даже предупреждением грядущей беды. Ведь на самом деле никто на свете не мог предугадать, что Андрей Ромашов видит эту посверкивающую россыпь звёзд последний раз в жизни, завтрашний вечер для него не настанет, и его смерть уже витает над трескающимися во тьме льдинами Охотского моря, неумолимо приближаясь ко встрече со своей жертвой.
А разомлевшая Гридасова, оставшись вдвоём с Сашей, разлила остатки водки по рюмкам.
– Выпьем, подруга, по последней. За нашу непредсказуемую бабью долю. А-а Странно бывает в жизни. Вы счастливы, даже несмотря на все ваши перипетии, вы открыты друг другу А мне, по сути, кроме тебя, даже посекретничать не с кем. Ты не болтливая, ты не испорчена Вот мы с тобой обе на Колыме. Так сказать, по велению сердца. Но ты с любимым, родным для тебя человеком. А я ведь тоже красивая, красивей, может быть, тебя. И душа у меня есть, только получается, она спрятана где-то далеко-далеко, как смерть Змея Горыныча. Вот в этой пухлой холёной ручке с крашеными ногтями есть большая власть над тысячами людей. Могу и казнить и миловать. А мне даже поплакать не смей
– Милая Александра Романовна, у вас такой муж. Он вас любит.
– Любит? – Гридасова залюбовалась игрой света в рюмке, которую держала в руке. – Любил, это точно. Ради меня бросил жену и ребёнка, официально зарегистрировался, спрашивал разрешения у самого Сталина. Семь лет мы вместе Может, и сейчас любит. Но ему уже пятьдесят три! Он старый больной человек. И у нас с ним нет общего будущего. Он мне недавно сам дал об этом понять. Вот придёт вызов на лечение, и тю-тю – уедет в Москву. А там у него квартира и бывшая семья. Сюда уж точно не вернётся. А я-то тут останусь. Что мне прикажете делать? Меня тут ненавидят даже его замы. Приехала красотка неизвестно откуда, без образования, разбила семью, командует всем Магаданом. Что меня ждёт, Шурка, скажи? Плаха, нож или пуля? В лучшем случае, Эльген.
– Вы уж сгущаете краски, Александра Романовна. Может, как раз всё будет не так, и вы уедете вместе.
– Не-е-ет! Я это печёнкой чую. Он всегда уходит от прямого разговора. Как только я заикаюсь, мол, хорошо бы ребёночка заиметь, он начинает психовать: какого ребёнка, вот поеду в Москву, подлечусь А слова «вернусь» не произносит. Да кто его вернёт, он без пяти минут пенсионер. Нет, Шурка, я чувствую, моя песенка спета Давай за твоё здоровье, – и она наконец-то приняла рюмку.
Вернулся Ромашов с довольной прогулкой Пальмой.
– Ух, морозяка какой!
– Да уж, не Сочи. Я вот, Андрей, говорю Шуре: может, вам к нам в самодеятельность? На сцену? Чего с таким голосом жаться? Людей радовать надо.
– Да какие из нас артисты
– У нас только что Эстрадный театр образовался. Директор – Инбор. Инна Борисовна Дементьева. Еврейка кондовая, но баба толковая, своё дело знает. Если что, я скажу ей. Шура будет петь, ты аккомпанировать.
– Нет, нет, – запротестовала Саша. – От этого, Александра Романовна, нас увольте.
– Смотри, Шура. Но если надумаешь Ты знаешь, какой у нас в бригаде певец есть? Ни за что не догадаешься.
– Ну, кто?
– Вадим Козин!
– Да ну! – не поверил Ромашов. – Он же в Москве Или в Ленинграде. Но что-то давно мы его не слышали.
– Вот именно. Он у нас, в Магадане.
– Это же мой любимый певец! – воскликнула Саша. – Мы под его песни с Андреем познакомились.
– Да не может быть, чтоб в Магадане, – упирался Ромашов. – Как же он сюда попал?
– Вот как ты очутился на Колыме? А-а Вот примерно и он так. Только ты спецпереселенец, а он ещё и зыка. В лагере живёт, за колючей проволокой, тут недалеко от вас. Но я его сразу расконвоировала. Такого артиста беречь надо.
– А я думаю, почему песни его не звучат по радио. Да и о концертах ничего не слышно.
– Как-нибудь послушаем вживую. Может, на Новый год что организуем, концерт какой-нибудь
– Ой, прямо не верится.
– Поверится, как увидишь.
– А почему же он на седьмое в праздничном концерте не выступал?
– О, тут такая история была. Только между нами. Как раз год назад Лёнька Варпаховский, наш тогдашний худрук, ставил октябрьский концерт и второе отделение решил целиком отдать Козину. Вы же представляете, этот концерт – политическое мероприятие, а у Козина пятьдесят восьмая статья, и еще какая-то нелепица: то ли сына маршала соблазнил, то ли другому маршалу дорогу перешёл, ну, в общем, как у нас в театре любят говорить, коллизия! А Иван Фёдорович приехал на второе отделение не в духе, план по золоту кое-как, предстоял телефонный разговор со Сталиным, а тут открывается занавес, и на сцене у рояля улыбающийся Вадим Алексеевич, весь в цветах, в сиянии софитов. Иван Фёдорович входит в ложу, его адъютант кричит: «Ура Никишову!», а в зале все уже порядком навеселе, не разобрали, что кому, и давай аплодировать: «Ура Козину! Ура Козину!» Конфуз невероятный. Иван Фёдорович, конечно, рассвирепел и на весь зал: «Вы кому «ура» кричите?! Урке, пидарасту?!» И Козину: «Вон со сцены!» Вадиму Алексеевичу не дали даже рта раскрыть.
Я его потом целый месяц на двадцать третьем прятала.
– А как же продолжение концерта? – спросил Андрей.
– Как, посадили эстрадный оркестр, пели уже другие: «Эх, дороги», «Широка страна моя», «Где ж вы, очи карие»
– И Варпаховскому ничего за это не было? – не унимался Андрей.
– Тогда обошлось. Зато сейчас чуть опять под статью не загремел. Я его на Теньку отправила, от греха подальше, пусть там «икспириминтирует».
– Да-а – вздохнула Саша.
– Самое смешное, – продолжала Гридасова, – что Иван Фёдорович потом интересовался, почему Козин не выступает, то есть долго он зла ни на кого не держал. И как-то сказал: «Раз ты так хочешь, раз народ его любит, пусть поет в концертах, только не на политических мероприятиях. На восьмое марта, под Новый год» Вот Лёшка Бендерский, нынешний худрук, думает пустить его на новогодний концерт.
– Какие страсти здесь кипят, – задумчиво произнесла Саша, – никогда бы не подумала.
Гридасова поднялась.
– Ох, подруга, припозднилась я у вас – чужая изба засидчива. Иван Фёдорович, наверно, голову ломает, куда я пропала. Ну, да его осведомители доложат. Не у любовника же, и то хорошо.
Гридасова рассмеялась, её глаза засветились новым блеском, и с лица исчез весь начальствующий «грим». Андрей помог ей одеться.
– Красавица вы, Александра Романовна, – сказала Саша.
– Да и ты ничего. Ладно, давай поцелуемся, и я пойду.
Она обняла Сашу и крепко, со знанием дела, впилась в её губы, что называется, язык в язык, и не спешила оторваться от этого занятия.
– Сладкая ты, Шурка. Так бы взасос и целовалась с тобой всю ночь. Шучу. Будь здоров, Андрей. Не провожайте меня.
Александра Романовна вышла, и Ромашовы наблюдали в окошко, как она медленно, чуть пошатываясь, шла к машине, а зажжённые фары «эмки» освещали ей дорогу.
– Ну, вы, бабы, даёте, – не очень тепло удивился Андрей. – Так вам скоро и мужики не понадобятся.
– Будет тебе. Ну, подвыпила женщина. Давай лучше ложись. Тебе рано вставать. А я ещё посуду должна помыть.
Саша подошла к мужу.
– Запомни навсегда: для меня нет ничего слаще твоих поцелуев и твоей любви.
Андрей ласково обнял жену:
– Я знаю, я всегда чувствую это.

Глава восьмая

Позднее магаданское утро – холодное, колючее, с чистым небом и негреющим солнцем, едва приподнявшимся над бухтой Весёлой. Николка в школе, Андрей уехал в морпорт, сказал, что вернется поздно – под разгрузкой несколько пароходов. Пальма тоже накормлена и после прогулки дремлет в Николкиной комнате.
Саша оторвала листок календаря и задумалась. Сегодня девятнадцатое декабря – уже восемь месяцев они на Колыме. Ещё четыре с лишним года, день за днём, надо прожить в этом краю. Если, конечно, ничего не случится. А её последнее время не покидает предчувствие близкой беды, и она каждое утро, как в той опере, спрашивает себя: что день грядущий мне готовит? Собрались вечером все за столом и – слава Богу, хоть в Бога она и не верит.
Но знает: нет долговременного счастья, оно тоже имеет свой конец.
Только наладила свою жизнь, как грянула война – четыре года сплошных переживаний. Андрей вернулся с фронта, живой, невредимый, ни одной царапины, через год – квартира в центре Москвы, и вдруг нежданно-негаданно, будто удар молнии, – Колыма, дальняя дорога. Всё благополучие полетело в пропасть. В Магадане тоже слишком хорошо всё получилось: и в морпорту им помогли, и с жильём нет проблем, и работа – дай Бог каждому. Подозрительно гладко всё устроилось. Нет, расслабляться в этой жизни никак нельзя.
Саша глянула на ходики – двадцать минут одиннадцатого. Пора бежать на работу, в свою швальню, шить платье для Снежной королевы. В новогодние каникулы на утренниках в театре будут показывать любимую всеми сказку Андерсена, а потом у ёлки Дед Мороз будет раздавать детям подарки. В каждом пакете два душистых яблока, три мандарина, горсть шоколадных конфет «Белочка», «Мишка на Севере», «Красный мак», «Ласточка» – кому что попадёт (потом можно обмениваться фантиками) и хлопушка с конфетти. Николка уже заявил со свойственным ему юмором, что, пользуясь «знакомством» с мамой, он будет ходить на ёлку в театр каждый день, семь утренников – семь подарков.
Едва Саша успела надеть свою заячью шубу, как дом тряхануло так, что полопались стекла в окне, и сразу же бьющий удар, похожий на звук артиллерийского залпа. Раскатистое эхо пронеслось над Магаданом. Саша выбежала из дома и остолбенела – слева от Нагаевской сопки поднимался серо-жёлтый столб дыма, ужасно похожий на гигантское дерево, кучерявая крона которого увеличивалась прямо на глазах.
Мне, семилетнему пацанёнку, хорошо запомнилось то утро, хотя страшно сказать, сколько времени минуло с той поры. Я стоял на стуле, потому что маме так было удобнее собирать меня на прогулку, натягивать чулки с застёжками-пажиками, как у девчонок, надевать тёплый комбинезон, закутывать в пальто и прочее, как вдруг грохнуло, будто началось землетрясение, в нашем бараке все стекла повышибало. Мама прижала ладони к щекам, испуганно произнесла: «Господи, неужели опять война?!» Народ повыскакивал из барака, уставились на грозное видение, заохали, запричитали, а я, честно признаюсь, в силу глупого малолетства залюбовался этим ужасающей красоты огромным грибом – почему-то все подумали, что американцы сбросили атомную бомбу. Отчётливо помню яркую деталь – кувыркающуюся в клубах дыма пароходную трубу
А случилось вот что. Как свидетельствуют колымские хроники, в ночь с 17-го на 18-е декабря к бухте Нагаева подошёл сухогруз «Генерал Ватутин», гружённый под завязку аммоналом. Сорок седьмой год – худший год для Колымы по добыче золота. Поэтому и говорить нечего, как ждали взрывчатку на приисках для вскрышных и горных работ. Поначалу разгрузка «Ватутина» предусматривалась на временном причале у Каменного венца, то есть на противоположном порту берегу бухты. Но капитан «Ватутина» торопил с выгрузкой, грозился подать из-за простоя «морской протест», и начальник порта в конце концов сделал то, чего категорически не имел права делать, – разрешил судну с красным флагом (означающим наличие на корабле взрывчатки) подойти утром девятнадцатого к третьему причалу.
Обстановка в порту и без того сложилась крайне напряжённая. У причальных стенок разгружалось полдюжины судов, что случалось в зимний период весьма редко: танкер «Советская нефть», пароходы «Минск», «Немирович-Данченко», «Советская Латвия» (на котором два года назад прибыл в Магадан Вадим Козин) На рейде застыл знаменитый «Феликс Дзержинский», на котором мне, кстати, удалось немножко поплавать – вначале 50-х на нём совершались иногда короткие экскурсии по Нагаевской бухте. Кроме того, в трёхстах метрах от пирса дожидался своей очереди «Выборг», – тоже, кстати, с красным флагом, – трюмы которого были забиты детонаторами, капсюлями, бикфордовым шнуром, азотной, серной и соляной кислотами и горюче-взрывчатой бякой – всего несколько сот тонн.
Получив «добро», «Ватутин» приблизился к пирсу, но во время манёвра хорошо стукнулся о кромку льда. Из носовой части сразу повалил чёрный дым, а затем показалось и пламя. Раздался небольшой взрыв. Огонь охватил судно. Команда и пассажиры в панике стали покидать обречённый корабль, прыгали на лёд, в воду. Представляю, что испытывали люди, наблюдавшие происходящее с других судов. По инерции пылающий, как факел, сухогруз понесло прямо на «Советскую нефть». Но катастрофа наступила раньше – «Ватутин» взлетел на воздух, не дойдя до танкера. На «Выборге» сдетонировала взрывоопасная начинка, корабль загорелся и пошёл на дно. От взрыва «Ватутина» поднялась десятиметровая волна, которая довершила трагическую картину в порту.
Нагаевская сопка, столь любимая Николкой, несмотря на двадцатиградусный мороз и снежную корку, горела несколько дней, угрожая огромным бензобакам у её подошвы, в случае взрыва которых мог бы погибнуть вообще весь город. Сопку тушили всем миром – пожарники, военные, добровольцы, зэка и несколько сот пленных японцев.
Взрыв уничтожил почти шесть тысяч тонн продовольствия, и Магадану пришлось пережить одну из наиболее трудных зим в истории города.
Сколько погибло людей – не знаю. По учтённым данным (экипажи судов, пассажиры, работники порта, экспедиторы, шофера), – около ста пятидесяти человек. Сколько сгорело и погибло в близлежащих бараках – никто не ведает. Зато в перечне убытков управления Дальстроя, находившегося примерно в восьми километрах от порта, скрупулёзно отмечено: разбилось шесть настольных ламп, двадцать восемь графинов, семнадцать стаканов, бюсты Ленина и Сталина, шестнадцать занавесок Для кого-то случившееся – жуткая трагедия, для кого-то – просто статистика.
Среди погибших в порту утром 19 декабря 1947 года был и водитель-экспедитор «Колымснаба» Андрей Ромашов.
Оцепенение прошло, но возникло чувство великой тревожности. Заперев дом, Саша помчалась в школу. Залихорадила мысль: что с Николкой, что с мужем? Обычно полусонный зимний город походил на растревоженный муравейник: на улицах толпы зевак, мечущиеся женщины, возбуждённая детвора. По Колымскому шоссе, истошно трезвоня, пронеслась вереница пожарных машин. В домах много разбитых окон. А над бухтой продолжал разрастаться уже на полнеба зловещий жёлтый гриб. Саша вдруг вспомнила, что Андрей с утра должен был ехать в порт, и страшное предположение обожгло её сознание. Надо срочно звонить в автобазу.
Школа, слава Богу, на месте, да и разрушений никаких не видно, кроме выбитых по всему фасаду окон. Дети толпились в раздевалке и столовой. Стоял невообразимый гам. Родители искали своих чад, то и дело в разных местах – раздавались возгласы: «Серёжа, Серёжа Петенька, я здесь Петенька» Саше повезло, в этой толкотне она сразу же увидела сына, его обнаружила по малиновому башлыку. Николка уже успел одеться, стоял у стены и с философским спокойствием наблюдал за школьным бедламом.
– Сынок! – крикнула Саша.
Николка бросился навстречу, прижался к ней.
– Мама, что случилось?
– Не знаю, сынок, – голос у неё срывался, – пошли быстрей.
На выходе они столкнулись с классным руководителем второго «б».
– Ромашова?
– Здрасьте, Евгения Константиновна.
– Здравствуйте. Завтра занятий не будет. Так что до понедельника. Пусть Коля чистописание подтянет.
– А что произошло, Евгения Константиновна?
– Ничего толком не знаю. Люди говорят: взрыв в морпорту.
– Ох! – у Саши потемнело в глазах, она пошатнулась и прислонилась к стене.
– Что с вами, Ромашова?
– У нас там папа работает, – подал голос Николка.
Учительница сразу заторопилась, погрозила кому-то в толпе мальчишек:
– Цыхотский, ты где болтаешься? А ну, марш к учительской, тебя мать там ждёт.
Весь мир померк для Саши. Николка потянул её за рукав. Они покинули школу, пересекли улицу и вошли в театр. В ней ещё теплилась надежда: а вдруг Андрею дали другое задание, или вообще машина сломалась, не заводится – такое тоже бывало, когда морозы стояли.
Она заглянула в кассу театра:
– Агриппина Васильна, разрешите один звонок.
– Давай.
Саша набрала диспетчерскую.
– Автобаза?... Скажите, водитель Ромашов уехал уже? Это его жена звонит Хорошо Получил путёвку и выехал в девять двадцать? А куда? Как обычно, в порт Спасибо
Всё стало как в тумане. В полутёмном фойе до Саши донёсся зычный голос Карманова, дававшего указания техперсоналу:
– Давайте мне стекольщиков, хоть кровь из носу. В гримёрках минусовая температура! А где электрик? Опять заболел?
Увидев Ромашову, удивился:
– Сашуля, ты-то чего пришла? Ах, да, голова кругом. Иди домой, голубушка. Света в городе сегодня не будет, да и завтра, вероятно, тоже. Спектакли отменены. Тебе до понедельника делать нечего.
– Алексей Федотыч, умоляю, мне нужна машина!
– Это ещё зачем?
– Мне нужно в порт, у меня там муж.
– В порт?! – изумился Карманов, но сдержался. И, зная об особом отношении к Саше их общей начальницы Гридасовой, сказал:
– Во дворе Митрич со своей лайбой стоит. Даю на час. Мухой туда и обратно. Ты поняла? Только на час. Тут дел невпроворот.
– Спасибо, дорогой Алексей Федотыч.
Саша с Николкой, миновав пустой зал библиотеки, вышли через чёрный вход и оказались во дворе театра. Обратили внимание, что весь оконный проём сверху донизу вдоль лестничных клеток разбит.
– Митрич! – позвала Саша дремавшего водителя. – Митрич, поступаешь на час в моё распоряжение. Приказ Карманова. Николка, лезь быстрей.
– Куда едем?
– В порт.
– Гм – Митрич задвигал рычагами. – В порт так в порт. Нам татарам всё равно, что – и осёкся.
Через Школьную выбрались на Портовую, покатили мимо хлебозавода. Николка уловил аппетитный ванильный запах и подумал: наверно, сейчас булочки пекут.
С холма вдруг открылась панорама происшедшей трагедии. На берегу бухты, как спичечные коробки, горели бараки. Всё пространство над разбитым льдом было окутано рыжим дымом, в разрывах которого просматривался чёрный силуэт «Феликса Дзержинского», стоявшего на рейде в полукилометре от берега. Порт, точнее то, что от него осталось, представлял собой жуткое месиво огня, дыма и пара. Языки пламени лизали весь северный склон Нагаевской сопки.
– Цусима! – мрачно произнёс Митрич. – Что будем делать?
Саша, обезумев, во все глаза смотрела на это зарево. Потом лицо её сморщилось, и она закричала истерично:
– Не-е-ет!!!
На развилке их остановил патруль. Подбежал майор в полушубке:
– Вы куда?! Дальше хода нет! Поворачивай назад!
Саша зарыдала повторяя:
– Нет!.. Нет!.. Нет!..
– Что с вами, барышня?
– У неё муж там должен – водитель не договорил.
– А-а.. Ну вы видите, что творится. Обождите паниковать Может, он успел выскочить. Или Тут несколько машин «Скорой» увезли раненых и обожженных в больницу. Узнайте там. Вдруг повезёт.
Саша сквозь слёзы с надеждой взглянула на майора:
– Дада
– А вы куда... вашу мать, – майор, махая руками, уже бежал к другой машине.
– Митрич, давай в больницу!
Белые корпуса городской лечебницы располагались недалече, тоже на вершине сопки, за автобазой Колымснаба, поэтому уже через какие-то минуты Саша с Николкой стояли у регистратуры приёмного покоя. Здесь пахло хлоркой и йодом.
Выслушав заплаканную Сашу, дежурная сестра подала журнал регистрации:
– Новую партию ещё не подвезли. Пока поступило восемьдесят шесть человек.
Саша дрожащей рукой перелистывала страницы, водила пальцем сверху вниз по расчерченным графам. Фамилии Ромашов не обнаружила.
– Здесь не все, – сказала сестра, забирая журнал. – Есть ещё человек двадцать в тяжёлом состоянии, не могут говорить.
– Я могу посмотреть их?
– Нет, сегодня нельзя. Кто на операции, кто дожидается очереди. Сегодня никак. И завтра вряд ли. Людей ещё будут подвозить. Не терзайте себя, приходите в понедельник, а лучше во вторник. Тогда ситуация станет ясной. Заодно и морг посмотрите.
– Морг? – упавшим голосом переспросила Саша.
– Ну да. Там есть неопознанные.
– Я буду тут ждать.
– Женщина, тут ждать не положено. Я вам даже журнал дала посмотреть, а это запрещено. Приходите через пару дней. Всё равно вам никто ничего не скажет. Врачи на операциях. Сейчас явится милиционер.
– А где у вас морг?
– Вот как выйдете, повернёте направо и вдоль корпуса до конца. Увидите домик с одним окошком. Только там сейчас света нет. Вы же не станете со свечкой покойников смотреть. Повторяю, приходите через два дня.
Саша потёрла лоб. Что делать? Рвутся спасительные концы, силы на исходе. Она чувствует, что либо сейчас упадёт в обморок, либо сойдёт с ума.
– Мамочка, пошли домой, – захныкал Николка, – я хочу писять.
– Сейчас, сейчас, сынок.
Они вышли на улицу, и Саша в растерянности остановилась.
– Шура! – позвал Митрич. – Ну что? Куда ещё?
– Обожди минут пятнадцать и отвезёшь нас домой.
Взяв Николку руку, она быстрым шагом пошла вдоль корпуса больницы. Дойдя до угла и оглянувшись вокруг, нет ли кого, Саша расстегнула Николке пальтишко и гульфик на штанах:
– Давай по-быстрому, пока никого нет.
Николка окропил угол и повеселел:
– Мам, а когда папа приедет?
– Вечером, сынок, должен вечером. Сейчас я ещё в этот домик загляну, и поедем домой.
На стук никто не ответил. Толкнув дверь, они через крохотный тамбур вошли в полутёмную комнатку. Едко дымила буржуйка. Её рубиновые щели бросали колдовские сполохи на стены. За столом сидел в тулупе человек и читал книгу. Тусклый свет керосиновой лампы слабо освещал его давно небритое лицо.
– Здравствуйте, – как-то неуверенно отвлекла его Саша.
Мужчина оторвался от книги. Взяв в руки лампу, поднялся и театрально произнёс:
– «Кто он, сюда идёт, не мёртвый, в царство мёртвого народа?»
– Меня зовут Саша Ромашова.
– Слыхали, нет? Удивительная книга – «Божественная комедия». Написана в четырнадцатом веке, а всё в ней – про нашу жизнь. И вот даже такая мелочь: цитата под ваш приход. Да-а С чем пожаловали?
– Мне сказали, сегодня привезли вам несколько – Саша запнулась, боясь выговорить слово «трупов», – несколько человек.
– Ищете кого, хотите взглянуть?
Саша кивнула.
– Ты, малец, посиди тут. Погрейся у печурки. Следи за волшебным огнём, дабы не вырвался наружу. А мы с твоей мамкой сейчас вернёмся.
С неимоверным страхом ступила Саша вслед за санитаром в смежное помещение за металлической дверью. Свет лампы высветил стол, покрытый жестью, на котором лежала обнажённая мёртвая девушка.
– Взгляните, какое прекрасное тело. Почему-то покончила с собой. Хотя в условиях Колымы можно предположить Райскому цветку здесь ни за что не выжить. Но нам дальше. Знаете, чувствую себя тут отнюдь не Вергилием, но Хароном, бессмертным проводником в мир усопших и погибших душ.
Вошли в другое помещение. Дохнуло колким холодом и запахом формалина. Саша чуть не потеряла сознание при виде лежащих как попало на стеллажах скрюченных трупов. Колеблющийся огонёк лампы создавал жуткие эффекты освещения мёртвых тел.
– Проходите сюда. Вот на этих четырёх стеллажах – те, кого привезли сегодня.
Саша растерялась.
– Почему они все голые?
– Так положено, это морг. Если не объявятся родственники, с ними цацкаться не будут. Сожгут где-нибудь на окраине кладбища или зароют в общую могилу.
– Ой, я не могу Поддержите меня, пожалуйста Тошнит что-то.
– Ну что вы, голубушка. Они не страшные уже. Вы кого ищете?
– Мужа.
– Тогда женский пол смотреть не будем. Мужчин всего девять.
Шаламов поднёс лампу к застывшему в гримасе лицу рыжеватого мужчины.
Саша отшатнулась.
– Нет, это не он.
– Так, следующий.
– А этот стриженый. У мужа кудри светлые.
– Такой, кажись, один есть. Подойдите ближе.
Мужчина осветил голову покойника.
– Смотрите.
– Ой, не знаю Не знаю – Саша заплакала. – Боюсь Кажется, похож
– Что значит «кажется»? Приметы какие особые у него имелись?
– Приметы? А рот открыть можно? У мужа слева верхнего зуба одного не было.
– Это можно.
Санитар достал из кармана железку, видимо, предназначенную для этих целей, и разжал покойнику губы.
– Ой, нет, – с облегчением вскрикнула Саша. – Это не он. У этого все зубы железные. Блестят как.
– В лагере червонец протрубишь, не так заблестят. Пойдёмте, больше смотреть нечего. А мужик ваш где трудился?
– Водитель. Из порта груз возил.
– Вольняга, значит. Это хорошо. А я записной зэка. Почитай, третий срок чалюсь. Сейчас фельдшером на Дебине. Слыхали, может, лечебница там для чахоточных. Зато вольнохожденец. Послали в Магадан, в командировку, забрать очередных доходяг на лечение, а вот сегодня, в порядке аврала, попал сюда.
– Скажите, когда я снова могу прийти?
– Эха– вздохнул он. – Да разве ж я знаю. Приходи послезавтра. Думаю, вся горячка закончится. Но я, может, и уеду уже. Будет другой Харон стеречь болото Стикса.
Саша с Николкой вышли из морга. Солнце бездушно слепило глаза, сверкал чистый снег. Они молча дошли до машины, и Митрич отвёз их домой.
Всё, что могла, Саша сделала. Осталось самое страшное – ожидание. Ожидание, доводящее до исступления, до полной деградации чувств.
Она сидела за столом, подперев ладонью лоб с ниспадающими локонами и тупо смотрела на несколько засохших на клеёнке красных икринок, оставшихся незамеченными после вчерашнего ужина. На мгновение почудилось: вот сейчас хлопнет дверь, войдёт улыбающийся Андрей и скажет: «Что вы приуныли, мои дорогие? Всем глядеть бодро!»
Саша поскребла ногтем икринки, смахнула их в ладонь и протянула Пальме. Собака слизнула шарики и, присев на задние лапы, стала ждать нового угощения.
– Николка, – усталым голосом позвала Саша сына. – Ты давай погуляй с Пальмой во дворе, а я на минуту зайду в военкомат.
Она решила ещё раз позвонить на работу Андрею.
На вахте в военкомате её встретил пожилой усатый старшина с брюшком, походивший больше на пожарника, нежели на бравого фронтовика.
– Слушаю вас.
– У меня пропал муж. Надо срочно узнать. А больше неоткуда.
Старшина подвинул телефон.
– Звоните.
Саша, сбивчиво попадая пальцем в отверстия диска, нервно набрала номер автобазы.
– Диспетчерская?.. Скажите, водитель Ромашов не вернулся ещё? Это его жена, я вам звонила днём Что?.. Что вы говорите? Три машины ушли, и ни одна не вернулась?.. Это в порт, да?.. Спасибо.
Ну вот, кажется, и всё. Выйдя на улицу, Саша взглянуло на небо над Нагаевской сопкой. Гриб исчез, очевидно, унесённый ветром в сторону моря, только вершина сопки дымилась, будто там тлели плохо погашенные костры. Светило куда-то скрылось, день шёл к концу, и вместе с ним таяла последняя надежда.
У калитки бесились Николка с Пальмой. Увидев осунувшееся слезящееся лицо мамы, Николка отмахнулся от овчарки и стал серьёзным.
– С папой что-то случилось, да?
– С чего ты взял?
– Я не маленький, вижу.
– Правда, сынок, ты у меня достаточно взрослый и должен быть готов ко всему?
– Что значит «ко всему»?
– Пойдём в дом. Затопим печку и будем ждать папу. Мы даже ставни пока закрывать не будем.
– Да, будем ждать.
Саша утёрла остатки слез с лица.
– Понимаешь, сын. Утром он уехал в порт, а там, ты слышал, какой был взрыв, у вас даже занятия отменили. Целый пароход взорвался. Поэтому я не знаю, что с папой. Нам остаётся только ждать. Ты готов ждать?
– Готов.
– Долго-долго?
– Долго-долго.
Поначалу Саша пожалела, что начала такой разговор с сыном. На какие-то мгновения вспыхнула уверенность, что завтра она обязательно увидит Андрея. Пусть раненого, но живого. Что же тогда она наговорила Николке? Однако почти сразу пришло горькое осознание: всё, что должно было произойти, уже произошло, и завтра ничего не изменится, только больше усилится её смертельная тоска.
Спать они легли рано, Николка – довольный непредвиденными каникулами, Саша – с призрачной надеждой на лучшее, надеждой, которая, как известно, умирает последней.
Ночью вокруг дома кто-то ходил. Первой проснулась Пальма, стала тихо рычать, чего с ней никогда не случалось раньше. Николка поднялся, подкрался к окну, увидел месяц на тёмном небе, услышал, как скрипит у завалинки снег. И вдруг за стеклом возникла бородатая физиономия, как будто пытавшаяся что-то разглядеть внутри дома. На миг Николка даже встретился глазами с этой внушающей ужас физиономией. Он так перепугался, что не мог вымолвить ни звука. Зато Пальма вскочила и так утробно залаяла, что фигура за окном мигом исчезла.
Саша спросонья ничего не поняла.
– Что? Что случилось, сынок?
– Там – Николка показал на окно, – там какой-то дядька подходил. Страшный очень.
– Ох, боже мой, – Саша обошла комнаты, посмотрела в каждое окно – в лунном свете действительно просматривались на снегу глубокие следы чьих-то валенок, проверила запоры на дверях. Потом погладила Пальму.
– Вот, Николка, наша защитница. Ложись, сынок, больше этот дядька не подойдёт. Он понял, что здесь есть люди...
Последующие дни прошли в тягостных хлопотах. Саша без конца отпрашивалась с работы – Карманову было всё равно, Гридасова проявляла сдержанность, – моталась то в комендатуру за последними новостями, то в порт смотреть, как идут разборки завалов, то в больницу, не забывая и о каждодневных посещениях морга.
Наконец в комендатуре ей сказали, что все спасательные работы завершены, все найденные тела более-менее опознаны. От остальных, дали ей понять, тех, кто находился в зоне взрыва, не осталось и следа.
Впрочем, в понедельник Саше позвонили на работу с автобазы, попросили зайти. Не помня себя, она примчалась с Митричем буквально через двадцать минут. Начальник колонны молча протянул ей обгоревший жестяный прямоугольник.
– Что это? – растерялась она.
– Пожарники нашли на пирсе несколько номеров машин. В том числе и этот. С «полуторки» Ромашова.
Саша взяла железку, разглядела выдавленные знаки: «МАГ 19–12». Это был «счастливый» номер Андрея. В глазах потемнело, и она упала в обморок.
Когда её привели в чувство, она никак не могла понять, где находится. Опять увидела этот обгоревший прямоугольник из жести, от которого исходил запах смерти, и вдруг с ужасом осознала, что номер машины Андрея совпадает с днём его гибели. Бывают же такие зловещие казусы. Как будто всё в этой жизни предопределено заранее. Но человеку не дано предугадать, что в каких-то комбинациях цифр и записей, имеющихся всегда в каких-то документах, бумажках, вещицах в нашем доме, будь то паспорт или профсоюзный билет, поздравительная открытка, облигация, памятный театральный билет, записная книжка, уже зашифрован день и год нашего ухода. Печальна человеческая беззащитность перед неотвратимостью конца, и, пока есть силы, лучше об этом не думать.
Окончательно растаяла Сашина надежда, душа надломилась, словно стебелёк цветка. Она поняла, что с этой надломленностью ей придётся жить весь оставшийся её бабий век.

Глава девятая

В середине декабря сорок седьмого года в стране отменили продуктовые карточки и была проведена денежная реформа. Другим сталинским подарком народу стал Указ от 23 декабря, устанавливающий первое января праздничным днём. Раньше если кто и «отмечал» в ночь с тридцать первого на первое наступление Нового года, то утром – хочешь не хочешь, хоть не выспавшись и с больной головой – иди на работу. Теперь страна возликовала – есть праздный день для опохмелья!
Однако долгожданные перемены были совсем не в радость Саше Ромашовой, по неписаным законам контраста они только усугубляли её личное горе. Даже об обмене денег, хотя какие у неё деньги, так, мизерные накопления, она узнала лишь перед девятым днём со дня гибели мужа, когда надо было что-то купить к столу.
Саша давно не сталкивалась с таким явлением, как потеря близкого человека. На полях Гражданской погиб её отец, она была малышкой и ничего не помнила. Зато когда умерла мама, Саша хорошо запомнила, что бабушка устраивала поминки, на которые специально никого не приглашала. На столе стояла выпивка с нехитрой закуской, приходили в основном соседи по коммуналке. А Саша была тогда передовой пионеркой и считала, что поминки – это пережиток прошлого.
И вот теперь задумалась: а как в Магадане, придерживаются ли люди стародавних традиций прощания с умершим или погибшим? Саша решила не отступать от церковных правил. На всякий случай утром двадцать восьмого она накрыла стол, для чего купила пару бутылок водки, палку колбасы, отварила картошки, наскребла в бочке, что стояла в погребе, мёрзлой квашеной капусты. Повязала голову платком и стала ждать.
Впрочем, кого ждать? Кто придёт? Кому вспоминать Андрея Ромашова, кроме неё с Николкой? Народ тут сплошь пришлый, да и они сами толком не прижились и не обзавелись друзьями. Живут отдельно, сами по себе, ни у кого ничего не просили, и к ним никто за помощью не обращался, в общем – чужаки. Гридасова – слишком важная птица, Андрей для неё никто, она ограничилась звонком в театр и выразила Саше своё соболезнование. С автобазы тоже вряд ли придут, они даже не знают, где жил Ромашов, да и он ни разу никого с собой не приводил, и к нему никто не приезжал. Может, они и понятия не имеют ни о каком девятом дне.
Невесёлые мысли теснятся в голове Саши. Как теперь жить вдвоём с сыном на эту жалкую зарплату? Питаться прилично, Николку одевать, за дом платить, дрова доставать, воду Боже, о чём она думает? Главное ведь не в этом. Основной вопрос: что её теперь тут держит, на этой проклятой Колыме? Любимого человека нет, в Москве квартира Нет, после праздников надо поговорить с Александрой Романовной об отъезде на материк. А как всё устроить, если денег на дорогу нет. Надо ещё заработать, а это не один месяц пройдёт Господи, дай силы, истина твоя выше облаков
Пришёл Николка и первым делом показал пятёрку в тетради по чистописанию.
– Какой же ты у меня молодец.
– Мам, а что это на столе? Ты ждёшь кого-то?
– Сын, кого я могу ждать, кроме тебя? А это обычай такой. На девятый день после гибели нашего папы вспоминать его добрым словом. Не только нам с тобой, а всем, кто его помнит.
– У нас, кроме Александры Романовны, знакомых нет.
– Александра Романовна – занятой человек, её не будет. Вдруг кто с папиной работы придёт? А нет, мы с тобой вдвоём посидим. Вот и Пальма с нами.
– Мам, а мы в Москву поедем?
– Обязательно поедем.
– Когда?
– Может, летом. У нас сейчас нет денег. Мы же не знали, что у нас несчастье случится. Надо потерпеть.
– Живы будем – не помрём.
– Точно, сынок. Ты кончишь третий класс, накопим денежек и поедем. Давай-ка за стол, я тебе борща сварила. Поешь со сметанкой.
– Мам, можно я сначала с Пальмой погуляю, а поем потом?
– Хорошо, только недолго. Я пока борщ подогрею.
Николка взял на поводок обрадовавшуюся Пальму, и они исчезли за дверью.
Саша налила в рюмочку водки и по-мужски залпом выпила её. Посмотрела на фотографию мужа, стоящую перед ней на столе, – он прислал её с фронта, когда получил свою первую медаль. Счастливое прошлое, а ведь были тяжёлые годы, его жизнь каждый день висела на волоске. Но она верила, что он вернётся. И он вернулся. Их любовь вспыхнула с новой силой. И вот Предательские слёзы опять туманят глаза.
– Смотри, Андрюшка, сопьюсь я без тебя.
В дверь постучали. Саша вздрогнула.
– Входите, не заперто.
В комнату, наклоняясь из-за своего роста, вошёл мужчина в модном пальто и в каракулевом «пирожке», ни дать ни взять – член правительства. В руках он держал футляр, судя по размеру и форме, со скрипкой. Когда визитёр выпрямился, Саша узнала его. Это был музыкант из оркестра, иногда Саша встречалась с ним в кулуарах театра, и высокий скрипач всегда почтительно здоровался с ней, но представлены друг другу они не были, а Андрея он не знал и вовсе.
Мужчина выглядел лет на тридцать с лишним, лицо его было ухоженное, породистое, приятное в своей застенчивости – во внешности ни единого намёка, что он простой советский заключенный. Впрочем, «советского» в нём ничего и не просматривалось. Говорили, что его вывезли из Китая, а в театре он обращал особое внимание на хорошеньких женщин. Конечно, на поминки может прийти любой, подумала Саша, но ему-то, откуда известно, что сегодня девятый день памяти мужа? Что ж, сия тайна неведома, и автору можно только гадать.
Скрипач снял «пирожок» и с виноватой улыбкой заговорил:
– Здравствуйте, Александра Игоревна. В театре нам так и не довелось познакомиться. Так хоть в такой день позвольте представиться: Дзыгар Александр Артамонович. Можно Саша. Как вам удобнее.
– Раздевайтесь, Александр Артамонович. Давайте я повешу Ваше пальто. А инструмент положите вон туда, на тумбочку.
– Благодарю Вас. Я открою футляр, скрипка должна согреться.
Сняв пальто, музыкант оказался в элегантном вельветовом пиджаке с красной бабочкой и таким же красным платком, торчащим из нагрудного кармана.
Вернулся раскрасневшийся от мороза Николка.
– Мам, мы с Пальмой так– не договорив, Николка осёкся, увидев незнакомого человека.
– Познакомься, Коленька. Это Александр Артамонович, музыкант нашего театра. Он будет играть и для вас на утренниках.
– Можешь называть меня дядя Саша.
– Сашей зовут мою маму.
– Ну, тогда Тартамонычем.
– Тартамоныч? – улыбнулся Николка. – Смешное имя.
– Николка, борщ горячий, давай кушать. Александр Артамонович, хотите борща?
– Благодарствую. Я лучше стопочку.
Положив на колени поданное ему полотенчико и налив себе водки, скрипач обратился к Николке:
– Тартамонычем, молодой человек, меня назвала уважаемая Александра Романовна, с тех пор и прилипло. В театре все меня так называют.
– У нас прямо образовывается кружок Саш. Гридасова – Саша, Вы – Саша, и я – тоже Саша.
– Я не имел чести знать Вашего мужа, Александра Игоревна, но нисколько не сомневаюсь, что он был достойным, интересным и смелым человеком. Светлая ему память. С Вашего позволения, – и мелкими глотками Александр Артамонович опорожнил рюмку. Закусил ломтиком колбаски. Потом вытер полотенчиком руки, поправил тщательно приглаженные волосы и встал.
– Понимая Ваше состояние, дорогая Александра Игоревна, я, как видите, захватил с собой инструмент. Говорить какие-то утешительные слова я не мастак, поэтому лучше поиграю вам. Музыка тоже лечит сердечные раны.
Он взял в руки скрипку, ещё раз тронул вскользь свои волосы и как-то весь преобразился. Резко прошёлся смычком по струнам, но, будто вспомнив что-то, опять расслабился и улыбнулся.
- Я вам сыграю Мендельсона. Когда я попал в Магадан, перед этапом на трассу меня всё-таки решили прослушать. Никогда этого не забуду. Это было в лагере, в культчасти. Я находился в страшной депрессии. Начинаю играть вещь и – выключаюсь. Полный провал памяти. В голове мелодия вроде звучит, а аппликатуру забыл. Ничего воспроизвести не могу. Начинаю играть другое – то же самое. Слышу, дирижёр кому-то процедил: «Это чернушник». А Шварцбург говорит: «Я знаю его много лет, мы вместе учились». И худрук Леонид Варпаховский, мой коллега по Харбинскому оркестру, он раньше меня попал на Колыму, поддержал меня перед Гридасовой: «Такой музыкант нужен культбригаде. У него психологический шок от переживаний, но постепенно он отойдёт». Мне поверили И вдруг в один день всё открылось. Это было вечером. В бараке имелся умывальник, я прятался в этом помещении, пытался что-то вспомнить, и вдруг словно прорвало – сыграл полностью концерт Мендельсона, какая-то лёгкость такая появилась. Открываю дверь – тишина, все сидят, слушают, не шелохнутся. А потом начали поздравлять. Вот почему Мендельсон
Дзыгар взмахнул смычком, и сладкие звуки скрипки заполнили комнату.
Саша обняла Николку, встрепенулась Пальма, и семейство Ромашовых замерло от каких-то новых блаженно-волнующих ощущений
Пока Александр Артамнович вдохновенно играет на скрипке, расскажу вкратце его историю. Я вспоминаю, как мальчишкой ходил на вечерние сеансы в кинотеатр «Горняк». Проникал в фойе специально за полчаса до начала, чтобы в верхнем зале послушать «живую» музыку и певцов. Среди музыкантов на небольшой сцене особенно выделялся скрипач – высокий, красивый и безукоризненно одетый мужчина – от его облика и манер веяло чем-то «иностранным». У него был сольный номер – «Цыганские напевы» Сарасате. К концу исполнения этой виртуозной пьесы он входил в такой раж, что у него на последних аккордах эффектно рвалась струна на скрипке. Это производило на слушателей довольно сильное впечатление.
Конечно, я тогда не знал, что скрипача зовут Александром Артамоновичем и что он ссыльный из Харбина. Позже музыкант освободился совсем и перешёл служить концертмейстером в Магаданский муздрамтеатр. Улица напротив храма искусств именовалась среди молодежи «Бродвеем», я частенько там гулял и опять же нередко видел Дзыгара, неторопливо шагающим на работу. Он шёл в том самом модном пальто и в каракулевом «пирожке», в которых появился и в доме Ромашовых, со своей неизменной скрипкой. Мне казалось, вся его фигура была окружена ореолом таинственности
Итак, после продажи в 1935 году Китайско-Восточной железной дороги властям Маньчжоу-Го советские специалисты, обслуживающие КВЖД, стали возвращаться домой, в СССР. К сожалению, многих из них ждала печальная участь: обвинение в шпионаже, заключение в лагерь, а нередко и расстрел.
Дзыгар учился игре на скрипке у профессора Уриэля Моисеевича Гольштейна, директора Харбинской высшей музыкальной школы. В этом же заведении обучался и известный потом пианист Ананий Шварцбург.
После музыкальной школы скрипач переезжает в Мукден и поступает на работу в популярный там ансамбль «Ямато-отель». Как писала одна из местных газет, «талант А. Дзыгара, его музыкальность, чувство ритма и капитальное знание скрипичной литературы выдвинули его в ряды выдающихся концертных исполнителей. Глубокий тон его инструмента, блестящая манера игры, полная экспрессии, определили популярность А. Дзыгара как солиста и участника нескольких оркестровых ансамблей».
И далее газета сообщала: «Ему, одному из лучших русских скрипачей, дана возможность главным представительством граммофонной фабрики «Виктор» в Синьцзяне наиграть пластинки. Это решение администрации фабрики «Виктор» связано с тем, что ниппонская (японская. – Б. С.) публика проявляет большой интерес к пластинкам, наигранным музыкантами, проживающими в странах Восточной Азии, в частности, в Маньчжоу Ти-Го. В столице А. Дзыгар наиграет пластинки с избранными творениями Шуберта, Дворжака, Монти, Пергамента и других композиторов».
Дзыгар принимает участие в Международных конкурсах, спонсором которых выступала «Маньчжурская газета». Его скрипка услаждала слух императора Пу И – последнего отпрыска Маньчжурской династии. В театре «Модерн» он играл и перед лордом Литоном – главой делегации Лиги наций, прибывшей для выяснения правомочности оккупации японцами Маньчжурии в 1932 году.
Кстати говоря, от этой оккупации досталось и Дзыгару. «Хотя я родился в Харбине и был китайским подданным, - говорил мне Александр Артамонович, - у меня отобрали паспорт. Образовалось так называемое «Бюро российских эмигрантов», в котором должны были состоять все выходцы из России. Перевод в эмигрантское состояние лишал практически всех юридических прав. Вы становились изгоем».
В 1943 году Дзыгар вернулся в Харбин: он получил предложение занять должность концертмейстера симфонического оркестра. Кроме того, он стал первым скрипачом первого квартета, вёл педагогическую работу.
Александр Артамонович рассказывал мне: «Из газет мы узнавали об успехах первых пятилеток в Советском Союзе. У эмигрантской молодёжи стали возникать мысли о возвращении в Россию. И когда представился случай, Шварцбург одним из первых уехал в Москву. Прощаясь, он говорил нам, полный энтузиазма и планов на будущее: «Ребята, ну что вы здесь прозябаете? Наше место там! Мы должны учиться дальше, пока молоды. Вдумайтесь в это чудесное прекрасное слово – «товарищ»!» И помахал нам на вокзале рукой. В 1946 году, когда срок его заключения уже заканчивался, он встречал меня на Колыме этим словом «товарищ».
20 августа 1945 года Советская Армия освободила Харбин и передала его Китаю. Генерал Осколков собрал всех творческих работников и призвал их возродить культурную жизнь города. Уже 24 и 28 августа для комсостава советских войск состоялись парадные концерты Харбинского симфонического оркестра. А 31 августа Дзыгара пригласили в военную комендатуру, как выразились, «для пятнадцатиминутной беседы». Чем окончилась эта «беседа», трудно вообразить даже в страшном сне.
Ночью его тайно вывезли на территорию СССР, на станцию Гродеково, и началась другая, менее романтическая часть жизни. Вот ведь какие непредсказуемые зигзаги бытия дарует порой судьба! Еще несколько дней назад – безукоризненный смокинг и аплодисменты, а спустя неделю – арестантская одежда и пугающая неизвестность.
«Весь сентябрь я провел в Уссурийске в здании бывшей жандармерии и всё боялся умереть, - рассказывал Александр Артамонович. – Я там слышал, что у японцев были специальные сыпнотифозные камеры. Если кого-то они собирались угробить, то делали это очень просто. Они вас приглашали и как бы по недоразумению задерживали. Вы возмущались, они извинялись: «Ницего, товарися Иванова, не беспокойся. Заватра, заватра подождём. Заватра Сато придёт, разберёца. Спите спокойно». Вы спите. Но как бы ни спали, эти вши, инфицированные, конечно, обязательно вас покусают. На следующий день говорят: «Господин Сато пришёл». Входит некто с улыбочкой: «Здрасьте. Как спали? Карашо? С вами всё ясно. Можете идти домой. Не сердитесь. Идите». Вы являетесь домой, а через семь-восемь дней заболеваете этой азиатской оспой и спокойно умираете. Такое у них практиковалось. Вот и мне казалось, что только я сяду где-нибудь в углу, так уже и чешусь».
В камере Уссурийской тюрьмы вместе с ним находились писатель Фёдор Даниленко – один из первых строителей КВЖД, автор повестей «Оторванный» и «Вилла «Вечное спокойствие», и бывший литовский консул в Харбине. Уголовники, которыми командовал грузин по кличке Фома, положили Даниленко на верхние нары, чтобы он «толкал романы». Когда-то Фёдор Фёдорович был городским головой в Никольск-Уссурийске и даже заложил первый кирпич в то здание, в котором он теперь находился. «Добрая тюрьма», – усмехался он, похлопывая рукой по склизкой стене. А литовский консул всё хватался за голову: «Зачем я так быстро собрался?» Ещё в Харбине, по дороге в комендатуру, куда его тоже пригласили «для пятнадцатиминутной беседы», он переживал, что забыл надеть фрак – неудобно будет в Москве, где ему придётся выступать перед официальными лицами.
Следователь Устюгов вызывал на допрос Дзыгара и других арестованных в 11 часов вечера. До шести утра он держал всех вызванных в запертой «эмке», стоящей на морозе. Шесть крошечных ячеек в салоне машины были сделаны таким образом, что арестованные не видели друг друга. «Газеты читал?» – спрашивал следователь Дзыгара, имея в виду харбинскую печать. «Читал». А кто их не читал, находясь там, – только слепой да неграмотный. «Оружие имел?» – «Нет» – «Врешь, имел».
Спустя некоторое время его вызвал следователь посолиднее, в ранге майора: «Ну что, Дзыгар, судить мы тебя не можем – нет состава преступления». Александр Артамонович обрадовался: «Так отпустите, у меня там семья осталась». «Нет, отпустить мы тебя тоже не можем. Ведь если бы пришли не мы, а американцы, ты бы с ними кооперировал». Вот такое резюме.
По рекомендации Шварцбурга, который уже находился в доверии у Гридасовой, Дзыгара оставляют в городе при зэковской культбригаде. Поселили в бараке на 4-м километре, на «корпункте», в комнатке вместе с опереточным артистом Приходько.
«Вспоминаю один комический случай. Я прибыл в Магадан в телогрейке и старых рваных штанах. Коля-контрабасист из культбригады говорит мне: «Саша, напиши заявление Власовой (помощнице Гридасовой), чтобы она выдала тебе одежду». Я по старинке пишу: «Глубокоуважаемая товарищ Власова! Убедительно прошу выдать мне то-то и то-то. С искренним уважением к Вам Александр Дзыгар». И передал эту бумагу Лёне Варпаховскому, руководителю нашей культбригады. Лёня подозвал артистов и зачитал моё заявление вслух. И тут как начали все хохотать. «Какая «глубокоуважаемая»?! Пиши просто: «Гражданин начальник такой-то, прошу выдать пару кальсон, рубашку и что там еще». И подписывайся: «Зэка Дзыгар». А кому нужно твое искреннее уважение?»
Кроме концертной работы в культбригаде, я играл и в оркестре театра, где нашим концертмейстером был Эвальд Турган, окончивший Парижскую консерваторию по классу Жака Тибо.
В 1949 году вышел новый рескрипт Сталина: всех бывших заключенных с 58-й статьей, уже освободившихся, вновь отправлять в лагеря. Я стал заключённым № 3-1309. Этот номер был пришит у меня сзади на телогрейке, на шапке и правой штанине. Предписывалось использовать меня только на тяжелой физической работе. В феврале 1949 года я попадаю на прииск имени Лазо. Для начала на лесоповал. Это страшная штука. Лютый мороз. Тупая пила, тупой топор, который, звеня, отскакивает от дерева. Потом стал бурильщиком, испортил пальцы. В лагере все тёплые места заняты либо блатными, либо стукачами. Урки постоянно что-то у кого-то отбирали, торговали, кому-то морду били. Их задача была доставать старшему покурить. Один из вохровских офицеров, по фамилии Зубко, очень любил самодеятельность и потому немного благоволил ко мне. Меня перевели в бойлерную. «Чтобы ты мог заниматься на скрипке», – сказал Зубко. В бойлерной я грел воду и следил за давлением пара. Параллельно я выстругивал из дерева маленькие палочки, похожие на спички, только потолще. Они использовались в качестве довесков при выдаче хлеба: на одной стороне весов – гирька, на другой – отрезанная пайка и две-три палочки, чтобы не крошить ценный пищевой продукт и соблюсти при этом видимость точной нормы. Только хлеба почему-то даже на глаз отрезали всегда меньше положенного и никак не больше. Позже моя одиссея продолжилась на обогатительной фабрике имени Берии. Когда «прославленного наркома» разоблачили, она стала называться фабрикой имени Матросова. Там пришлось освоить профессию штукатура.
После освобождения я перешел на положение ссыльного. Начальство выдало мне справку, согласно которой права передвижения ссыльного Дзыгара ограничивались посёлком Усть-Омчуг в радиусе 25 километров. То есть на рыбалку и за ягодами я ещё мог ходить. Но раз в месяц должен был отмечаться в комендатуре. В Усть-Омчуге я овладел новой специальностью: стал уборщиком при центральном клубе. В мои обязанности входило подметать помещения, наполнять четыре металлические бочки водой и подогревать её при помощи больших кипятильников. Утром приходили женщины-уборщицы и мыли полы в зале. Ну и, конечно, приходилось участвовать в клубной самодеятельности: играл в оркестре и соло.
На Всеколымском смотре художественной самодеятельности в Магадане Тенькинское управление заняло второе место. Старые горожане помнят, что когда-то в «Горняке» перед сеансами играл небольшой оркестр. Там в это время освободилось место скрипача. Ко мне подошёл покойный ныне дирижер Вавржиковский и спросил, согласен ли я работать с ними. Я ответил, что ограничен местопребыванием в Усть-Омчуге и его окрестностях. Тогда он привёл директора кинотеатра, они меня послушали и сказали: «Давайте приходите вечером. Мы пригласим коменданта города, а там посмотрим». Действительно, на вечерний сеанс пришёл комендант Магадана, старший лейтенант Дмитриев. Наверное, моя игра ему понравилась, поскольку он попросил меня явиться на следующий день к нему в комендатуру. Пришёл я. Поговорили о том о сём. Потом он взял мою усть-омчугскую справку и порвал её. Взамен выдал новую. Теперь я уже являлся спецпоселенцем города Магадана и одновременно музыкантом кинотеатра «Горняк»»
В театре Александр Артамонович играл в оркестре, иногда давал сольные концерты, параллельно преподавал в Магаданской детской музыкальной школе. В 1955-58 годах неизменно принимал участие в гастролях по Союзу «опального Орфея» Вадима Козина.
В 1973 году Александру Дзыгару было присвоено (с опозданием, но всё же) звание Заслуженного артиста РСФСР. Отдав три десятка лет Колыме и выйдя на пенсию, Дзыгар вместе с новой женой Алевтиной Белявской уезжают в Москву, где они приобрели однокомнатную кооперативную квартиру на Дегунинской улице.
Переехав в столицу, Дзыгар попытался восстановить и творческую деятельность (хотя ему было уже за шестьдесят), пробовался в известный симфонический оркестр, но ему довольно внятно намекнули, что место скрипача стоит три с половиной тысячи долларов. Такой суммы у него уже не было. Помимо прочего, заболела Алевтина Валентиновна, деньги уходили на лечение. В 1995 году Алевтина Валентиновна умерла. Александр Артамонович тяжело переживал утрату жены. Даже при мне не скрывал слёз, плакал, проклинал врачей, страну, свою поломанную жизнь. Он ушёл из жизни в 2002 году. Таким он и остался в моей памяти: высоким, утонченным, лучезарно обаятельным и бесконечно талантливым. Блестящим музыкантом с трагической судьбой.
Плывут, переливаются, словно драгоценные самоцветы, чудные звуки мендельсоновской фантазии и, словно убедившись в своей незримой власти над слушателями барака, тонкой струйкой уходят через неплотно прикрытую форточку в черное небо. Вот-вот растает волшебный мир, но еще не настала очередь знаменитых импровизаций бывшего харбинца, когда смычок Александра Артамоновича начинал виртуозно плясать над струнами, вызывая всегда неописуемое восхищение, еще продолжались минуты тихого блаженства, но лёгкое беспокойство вдруг вторглось в сознание Саши. Она машинально взглянула в заледеневшее по краям окно, и глаза её ослепил свет автомобильных фар. Так могла подъехать к её дому только Гридасова. Точно, через какую-то минуту в сенях затопали, стряхивая снег, и в комнату вошла Александра Романовна.
Дзыгарова каденция прервалась неожиданной ферматой.
– Ба-а! – театрально удивилась Гридасова. – Кого я вижу! Такие люди – и без охраны!
Она скинула полушубок и, глядя в зеркало, поправила причёску. – Ну, дня не проходит у меня без сюрпризов: то японец себе харакири сделает, то мужики прилюдно целуются, то Дзыгар, несмотря на запрет, по городу шастает в поисках приключений.
– Мы не договаривались, – перепугалась Саша.
– Шурка, да к тебе вопросов нет, ты у меня святая. А вот Тартамоныч ублажает – лихо замышляет.
Она налила себе полстакана водки.
– Как говорила моя бабка, помяни нас, Господи, во царствии твоём.
Булькающими глоточками ухнула водочку, защипнула с тарелки мороженой капустки с брусникой. Усевшись развальчиво на стул, отодвинулась от стола, закинула ногу на ногу и уставилась на растерявшегося Дзыгара.
– Ну что же ты замолчал? Язык проглотил? Давай ублажай двух красивых женщин своими «цыганскими напевами».
Александр Артамонович нерешительно прислонил инструмент к плечу, поёрзал подбородком, нашёл нужную позитуру и, будто ножом, резанул смычком по струнам. Скрипка словно вскрикнула от боли. Его коронное арпеджито вырвало ещё один рыдающий звук, и только потом выплеснулась наружу хмельная мелодия Сарасате.
Гридасова подмигнула Саше: мол, каков мой молодец. Александр Артамонович играл с чувством. И он видел, что его игра доставляет наслаждение прекрасным слушательницам. Но волшебство не бывает бесконечным. В порыве вдохновения лопнула на колке жильная струна, скрипка всплакнула, и чародейные переливы смолкли, будто их никогда и не было.
Дзыгар вытер пот со лба, пригладил волосы, в его кротком взгляде читался вопрос: ну, теперь вы меня простите?
– Браво, Тартамоныч, браво, – вяло похлопала Гридасова. – Настоящий Паганини.
Она сделала ударение на втором слоге, но Дзыгар не посмел улыбнуться.
– Вот если бы у тебя дисциплина еще не хромала, цены б тебе не было. Значит, так, дорогой. За талант тебе благодарность, а за то, что в неурочное время ходишь, где ни попадя, – строгий выговор! Спектакля у тебя сегодня нет, репетиций тоже. Ты где должен находиться в это время, зыка Дзыгар? В лагере. Правильно? Правильно. Так что давай на дорожку прими рюмашку и марш домой.
– Да, да, Александра Романовна, простите меня великодушно, – засуетился Дзыгар, нахлобучивая свой «пирожок». Пить он не стал, уложил скрипку в футляр, оделся и, поклонившись, ретировался восвояси.
– И чтоб дорогу сюда забыл! – бросила ему вслед Александра Романовна.
– Так, Николка, время уже сколько? – спохватилась Саша. – Быстро в постель, дай взрослым поговорить.
И, когда сын недовольно удалился, вернулась к прежней теме:
– Уж больно круто вы с ним, Александра Романовна.
– А их, Шура, в узде надо держать. Я им волю дала! Они у меня в театр без конвоя ходят! Думаешь, легко было убедить в этом руководство. Как же, артисты! Ранимые души А они чем платят? Тот же Тартамоныч только по бабам и шныряет. Я его раз уже наказывала – переселила из городка ВОХР на транзитку, на четвёртый километр. Так он, видишь, и оттуда ухитряется бегать.
– А играет он чудесно.
– Ладно, наливай, подруга. На душе что-то тошно, да и времени мало. Помянем твоего муженька.
Они выпили не чокаясь.
– Александра Романовна, даже не знаю, как вам об этом сказать.
– Говори прямо, чего хочешь? Может, аборт втихаря? Это у меня отлажено.
– Что вы, Александра Романовна. Тут совсем другое. Посудите сами. Муж у меня погиб, а мы ведь ради него сюда приехали.
– Ах, вот оно что! Бежать с Колымы надумала.
– Ну, а что нам делать? Надо возвращаться домой.
– А деньги у тебя есть?
– Да мы не сразу. Где-нибудь летом. Сын третий класс закончит. Денег на дорогу как-нибудь соберём.
– На дорогу?! А то, что государство тебе проезд сюда суточные и багаж оплатило, ты не забыла? И что ты определённые обязательства на себя взяла. Это ещё копать про твоего мужа не стали Послушай меня, Шура. Ты, конечно, вольный человек, и тут власти моей нет. Формально. Ты даже не у меня работаешь, а у Карманова. Но ты заключила договор с Дальстроем на три года. Когда у тебя срок выходит?
– В марте пятидесятого, – упавшим голосом промолвила Саша.
– Вот до марта пятидесятого никто тебя с Колымы не выпустит. Исключительных причин у тебя нет. Ты здорова, сын тоже, родителей нет в живых
– Но гибель мужа
– Шура, пойми, цыплёнок отдельно, табак отдельно. Твой муж был на спецпоселении. Почти зыка. А ты сама по себе, по оргнабору, и нет никаких оснований нарушать порядок.
– А Иван Фёдорович может же решить вопрос? – робко предложила Саша.
– Иван Фёдорович всё может. Кто же, если не он. Но он даже слышать ничего не хочет от меня на эту тему. Те времена для меня давно прошли. Не грех о самой подумать.
Гридасова плеснула водки в стакан и по-мужски залпом выпила.
– Скажу тебе просто, по-бабьи. А ты подумай. Хорошо подумай. Ты девушка видная, самый цимус. Вот если бы за тебя другой генерал походатайствовал.
Саша вопросительно строго взглянула на начальницу, как бы требуя подтверждения своей догадке.
– Ой, совсем забыла, зачем я к тебе заглянула. Вот на Новый год пригласительный в театр. Только для избранных. Твой любимый Козин будет петь. Кстати, будут и несколько нужных в твоём деле генералов и полковников, некоторые из них неженаты. Соображаешь?
– Александра Романовна, вы намекаете
– Шура, ни на что я не намекаю. Ты знаешь, что у нас даже за принуждение к сожительству заключенной, подчёркиваю, заключенной, очень строго наказывают. Могут погоны сорвать, карьеру поломать. Вот расстрелять её за злостный саботаж без суда и следствия – это, пожалуйста. А принуждение к постели – ни-ни, табу. Так то – зак-лю-чён-ная, зыка! А ты комсомолка, договорница. Тут вообще никаких понтов, всё только на добровольных началах. А будешь умненькой, значок «Отличнику Дальстроя» получишь, а глядишь, и орден. Почёт! Не захотела – твоё дело Вот уже почти год прошёл, а ты и не заметила. И ещё два пролетят – не успеешь оглянуться. И улетишь спокойно в свою Москву.
– Не знаю даже, смогу ли я прийти. Мне сына не с кем оставить.
– Проблема какая, возьми его с собой. В швальне спать уложишь.
– Хорошо, я подумаю.
– Не подумаю, а приду.
– Хорошо, приду.
– Вот и славненько. Ну, я погнала. Мне ещё надо «артистический» барак в ВОХРе проверить. А то прямо вольницу почувствовали.
После ухода Гридасовой Саша задумалась. Она поняла, что зря затеяла этот разговор насчёт отъезда именно сейчас. Чувствовалось, что Александра Романовна была в не совсем подходящем настроении, да ещё под горячую руку этот Тартамоныч попался. Ну, совсем не время для серьёзного разговора, чёрт её за язык потянул. Хотя правда Гридасовой рано или поздно всё равно вылезет наружу, разве что не в таком обнажённом виде.
И ещё Саша поняла, что теперь для них с Николкой начинается другая жизнь, более сложная и трудная, и без мужской защиты ей будет невероятно сложно обходиться. Она вздохнула и неожиданно для себя самой перекрестилась. Дай Бог не сломаться, не заболеть и сохранить силы, ведь её главная цель теперь – достойно вырастить сына.

Глава десятая

Николка был взбудоражен предстоящим вечерним походом в театр. Ещё бы, впервые ему предстоит не укладываться спать перед праздником и встречать Новый год не на утреннике, а по-настоящему – гулять всю ночь, в компании взрослых людей. К радости примешивалось чувство гордости, сознание, что после гибели отца он порядочно повзрослел и обязан помогать маме по мере своих сил.
А Саша крутилась перед зеркалом, примеряя платье за платьем, наконец, махнув рукой – кому нужна моя красота, – выбрала крепдешиновое, то, которое так любил Андрей. В голове по-прежнему прокручивался недавний разговор с Александрой Романовной по поводу отъезда на «материк». Ах, как необдуманно она его затеяла, всё на эмоциях, нет чтобы подождать хотя бы до весны, да и настроение у Александры Романовны должно быть подобающе доброе и по-царски щедрое – такое редко, но всё же случается.
На концерт Саше идти не хотелось, но и гневить начальницу тоже не резон. Слава Богу, хоть Николка радуется, ждёт не дождётся, когда они выйдут из дому. Уже вон и ставни все успел закрыть, и собаку успокоил: «Ну, Пальма, мы расстаёмся до утра. Остаёшься за сторожа. Стереги имущество. А утром мы с тобой пойдём гулять».
На улице падал редкий снег. В домах горели окна, кое-где были видны ёлки с мигающими разноцветными огоньками. Николке казалось, что они идут в сказку. Как хорошо, что люди придумали праздник, одинаково любимый и взрослыми и детьми. Всем интересно, все счастливы, все ждут исполнения своих желаний.
Подходя к театру, Саша бросила взгляд на дом начальницы Маглага. За забором были видны только тёмные прямоугольники окон второго этажа. Никишов, наверное, ещё на работе, Александра Романовна, значит, уже в театре. Как же ей, безвестной Саше Ромашовой, несказанно повезло, что в тот морозный день, когда они ступили на колымскую землю, случай свёл её с Александрой Романовной Гридасовой, как оказалось, самой влиятельной женщиной в Магадане. Просто невероятная удача! И это надо ценить, особенно в теперешнем её положении, и не давать ни малейшего повода для разочарований Александры Романовны.
Снаружи театр напоминал древний русский терем. Портал был украшен вырезанными из фанеры, расписанными сценами на темы Киевской Руси, с храбрыми витязями, разбойниками и фигурками диких зверей. По колоннам, окутанным ватой, свисали гирлянды серебристых снежинок. Всё было залито светом, а на площади, перед театром, сверкала увешанная сияющими шарами, игрушками и серпантином огромная ёлка, под которой Дед Мороз и Снегурочка приветствовали дорогих гостей.
Нарядная публика стекалась в театр, и это ощущение праздника и непреходящая грусть странным образом перемешивались в душе Саши, вдруг острое воспоминание пронзило память: они с Андреем шли на новогодний концерт в Большой театр. Так же манили огни, и где-то у ёлки играл духовой оркестр. Она посмотрела на сына, глаза Николки светились нескрываемым счастьем – и то хорошо: останутся какие-то приятные впечатления от пребывания в этом городе на краю света.
Нижнее фойе было переполнено от желающих сдать одежду, но наиболее почтенные посетители храма искусств раздевались не здесь. Поднявшись на несколько ступенек, проходили в кулуары, и уже там, в кабинетах дирекции, оставляли свои тяжёлые шинели, папахи, дорогие шубы и шапки, а потом важно пересекали фойе и поднимались на второй этаж, где находились и буфет, и променадная зона, и входы в большой зрительный зал. А ещё можно подняться на третий этаж и оттуда, опершись на балюстраду, взирать перед началом и в антрактах на чинно прогуливавшуюся по кругу публику.
Я и сам много раз в детстве, да и в юности тоже, поднимался по театральной лестнице, сначала один, а потом с любимой девушкой. Я навсегда запомнил те новогодние утренники, наполненные совсем несовместимыми запахами стланиковой хвои, диковинных южных мандаринов и сизого дыма от хлопушек.
На лестничной площадке между первым и вторым этажами (как раз напротив входа в библиотеку) зрителей встречал тот, чьим именем назван театр, – Алексей Максимович Горький. Скульптура из папье-маше, выполненная художником театра Э. Э. Валентиновым, меньше всего напоминала мне выдающегося писателя. Хотя, быть может, в жизни Алексей Максимович и не походил на такого. Обратите внимание на памятники писателям в той же Москве: что Гоголь, что Пушкин, что Грибоедов, что Есенин, все – не только гиганты мысли, но и гиганты роста, с жутко непропорциональными фигурами. Здесь же, на лестничной площадке, вас встречал хмурый старик-пенсионер с густыми опущенными усами, в распахнутом простецком пальто, с палкой и помятой шляпой в руке. Как-то не вязалась его фигура на коротких ногах с обликом «буревестника революции».
Потом эту скульптуру тихо убрали, и обнаружил я её случайно в лекционном зале театра, затем она и оттуда пропала. Позже, благодаря знакомству с Колькой Ромашовым, я облазил все помещения и закутки театра: от репетиционного зала на третьем этаже в правом крыле здания до оркестровой ямы и подсобных цехов, где изготавливался реквизит и хранились декорации – нигде творения Валентинова так найти и не удалось. Кто-то говорил, что скульптуру якобы увезли на Теньку, не знаю, ничего сказать не могу.
Кстати, художник Валентинов отдал Магаданскому театру восемнадцать лет жизни, а информации о нём в местной печати кот наплакал. Восполню исторический пробел.
Эрик Эдуардович Валентинов родился в 1904 году в семье прибалтийских немцев. Родители ушли из жизни, когда будущему художнику не исполнилось и восьми лет. И посему он воспитывался в детском приюте. Сердобольная тётка забрала его в Свердловск, там он и обнаружил в себе живописный дар и начал трудовую деятельность в качестве художника-оформителя в клубе «Коммунист».
Однажды в Свердловск приехал нарком Луначарский, который остановился в гостинице при этом клубе. Он-то и обратил на способного юношу, малюющего декорации. Посмотрел его работы, побеседовал и посоветовал приехать в Москву, пообещав помощь с учёбой. Так, благодаря протекции Луначарского, Эрик Эдуардович стал студентом знаменитого ВХУТЕМАСа, который благополучно и окончил. Далее работа в театрах Саратова и Свердловска. В приснопамятном 37-м стал главным художником ташкентского Русского драматического театра. Там же Валентинова арестовали, препроводили в Саратов, где ему предъявили обвинение в «контрреволюционной деятельности». Военная коллегия Приволжского округа осудила его на 10 лет лагерей с последующим трехлетним поражением в правах.
Его привезли на Колыму, загнали на прииск, но от кайла и лопаты его спасла профессия художника, крайне дефицитная в культурно-воспитательных отделах лагерей УСВИТЛа. Примечательно, что одним из первых творческих проявлений в Тенькинском лагере стала работа Валентинова на поприще ваяния. Вплоть до середины 50-х годов в сквере перед клубом в Усть-Омчуге радовала и заряжала народ оптимизмом слепленная им фигура Сталина – как известно, «друга всех советских заключенных».
В конце войны по ходатайству руководства Маглага (читай: Гридасовой) Эрика Эдуардовича отозвали с Теньки и назначили главным художником Магаданского театра тире заведующим постановочной частью.
Известно, что во время войны, да и в послевоенные годы положение с материальным и продуктовым снабжением Магадана было аховое. Машины вместо бензина приспособили под дрова. Колбасу и только из оленины ели далеко не все и не каждый день. Позже американские «либерти» стали привозить белую муку (ах, какие пышно душистые буханки из нее получались), тушёнку, лярд Трудности времени в полной мере переживал, конечно, и театр – ощущалась острая нехватка материалов и на декорации, и на костюмы, и на реквизит. А ставили ведь (особенно Варпаховский) в основном костюмные спектакли: «Великий государь», «Травиата», «Мадемуазель Нитуш», «Женитьба Фигаро» Или современные пьесы из зарубежной жизни – для них были нужны фраки, смокинги, манишки, бальные платья, модные пиджаки, шляпы Как ни странно, ощутимая помощь и тут не обошлась без ленд-лиза. Один из «либерти» пришёл в Магадан исключительно с подарками из одежды и тканей. Много чего из привезённого благодаря Гридасовой попало тогда в театр. Но и американского барахла на всё не хватало, и Валентинов в паре с костюмершей Лией Шейниной проявлял просто чудеса изобретательности, чтобы изделие, скажем, «Красной швеи» выглядело на сцене как супермодный заграничный пиджак или обивочный материал превратился в дорогой боярский кафтан.
Первая же совместная работа Валентинова и Шейниной над спектаклем «Женитьба Фигаро» (Эрик Эдуардович уже освободился) настолько их сблизила, что они решили соединить свои судьбы. Это был ноябрь 47-го. Такой осенний месяц выдался – у одних свадьбы, у других поминки.
В 1955 году Валентинов вместе с женой выехал на материк. В 56-м его реабилитировали.
25 лет он проработал в Грозном главным художником театра им. Лермонтова, оформил здесь около пятисот спектаклей и тематических концертов. В 1969 году ему присвоили звание Заслуженного художника РСФСР. Дни Эрика Эдуардовича Валентинова закончились 30 июня 1988 года.
Ну, а пока Алексей Максимович Горький из крашенного под бронзу папье-маше не очень радушно встречает новогодних гостей.
В буфете пахло коньяком и свежими яблоками. Запах спиртного и высокие стойки вместо столиков напомнили Николке пивнушку в городской бане, но здесь хоть просторно и публика другая – солидная, неспешная, среди мужчин много военных в кителях, галифе, начищенных до блеска сапогах, женщины в бархатных и крепдешиновых платьях, с накидками и обильно надушенные. Настроение у всех приподнятое.
Саша раскрыла ридикюль, прикинула финансы.
– Сынок, ты будешь чего-нибудь, там долго сидеть.
– Морс хочу.
– Отлично. Берём тебе коржик и морс, а мне рюмочку коньячку. Ты не возражаешь?
– Папа говорил, что коньяк клопами пахнет.
Саша вздохнула.
– Не знаю, как клопы пахнут, но отвлекает от ненужных мыслей хорошо.
Они пристроились за стойкой у зашторенного окна. Николка из любопытства отодвинул портьеру и увидел за окном елку в огнях, вокруг которой хороводили люди, там слегка вьюжило, и это Николке не понравилось.
– Мама, они что, всю ночь будут на улице? Там же холодно.
– Нет, конечно. Встретят Новый год с Дедом Морозом и – домой, за праздничный стол. Ешь лучше коржик, а то скоро концерт. Ну, твоё здоровье, сынок.
Саша улыбнулась и осушила рюмку.
– Ух, как пробирает.
Кто-то коснулся её плеча.
– Привет, милочка!
Саша оглянулась и узнала балерину Марину Бойко. Как всегда, улыбчива и раскована, с похотливой физиономией немецкой разбитной девки, никого и ничего не боящейся – вот и догадайся, пронеслось в голове у Саши, что она – заключенная, приехавшая на Колыму отбыть свою «десятку», и ничего – не унывает.
– Привет, Маришка.
– Извини, не могу поговорить, транзитом на сцену через буфет. А ты шикарно выглядишь. Платье – люкс, причёска моднячая, почти Ольга Чехова.
– Скажешь тоже.
– Смотри, всех мужиков у нас отобьешь. Шучу.
И она сильными, победными шагами продолжила свой путь.
Прозвенел требовательно третий звонок. Народ потянулся в зрительный зал.
Едва уселись на свои места в третьем ряду с краю, как Саша почувствовала, что на неё кто-то смотрит. Оглянулась, скользнула по верхним ложам, заметила Гридасову. Взгляды их встретились. Лёгкий кивок начальницы, кажется, она в хорошем настроении. И еще Саша отметила, что на Александре Романовне было то самое новое платье. Только почему-то она без мужа, удивилась Саша, да и обещанных генералов что-то не видно.
В зале убавили свет, вспыхнули огни рампы.
Николка, как загипнотизированный, впился в красный бархат тяжелого занавеса, вот-вот он распахнётся, и тогда для него начнётся долгожданное чудо.
Но Николку ожидал неприятный сюрприз. Прошло пять минут, потом ещё десять – концерт не начинался. Занавес слабо колыхался, значит, люди на сцене были, и Николка даже видел, что кто-то изнутри разглядывает зрителей сквозь едва заметную дырочку в занавесе.
– Мама, почему они не начинают?
– Потерпи, какая-то заминка.
Саша глянула на генеральскую ложу, Гридасовой там не было. Тишина в зале сменилась рокотом зрительских разговоров. Наконец перед занавесом появился конферансье, толстый, небольшого роста, смешной дядька, но при бабочке. Прищурился в зал и по-свойски, без всякого «здрасьте» заговорил:
– Да, господа, ой, пардон, товарищи, чего только в театре не бывает. Помню, начинал я в Саратове, в тамошней антрепризе. Играли «Евгения Онегина». И на одном из представлений, в сцене дуэли, представляете, пистолет не выстрелил. Онегин не растерялся и ударил противника ногой. «Понятливый» Ленский с криком: «Какое коварство! Я понял всё – сапог отравлен!» – упал и умер.
По залу прошёл смешок.
– Анекдот просто. А во МХАТе, где я служил почти двадцать лет, у нас случай был. Шёл «Юлий Цезарь» Шекспира. По ходу спектакля статист должен был вынести свиток и отдать его Станиславскому, игравшему Брута. Статист куда-то исчез. Тогда Владимир Иваныч Немирович-Данченко, режиссёр, велел срочно переодеть рабочего сцены и заменить им статиста. И что в результате? Рабочий вышел на сцену со свитком и громким голосом сказал, обращаясь к Станиславскому: «Вот, Константин Сергеевич, вам тут Владимир Иванович передать чегой-то велели».
Народ в зале окончательно развеселился.
Конферансье почесал за ухом:
– Всякое бывало Да, а зачем я сюда вышел?.. А-аВспомнил, – и сразу посерьёзнел, приосанился и стал будто другим человеком, важным и неприступным.
– Уважаемая публика, приносим свои извинения за непредвиденную техническую задержку. Мы начнём концерт буквально через несколько минут, и, я думаю, ваши надежды будут с лихвой вознаграждены блистательной игрой наших артистов, которые тоже с нетерпением ждут встречи с вами.
Проводили его аплодисментами. Однако после столь оптимистического обещания минуло еще минут двадцать. Саша машинально взглянула на никишовскую ложу – пуста! Николка уже не надеялся ни на какое чудо.
– Мама, куда делся этот – слово «конферансье» Николке выговорить было не под силу, – который объявляет монпасье?
– Конферансье, сынок. Я думаю, он вот-вот вернётся.
Неожиданно занавес с шумом раздвинулся, открыв взору замысловатый, но красивый коллаж на заднике – с заснеженными кремлёвскими башнями, фрагментом панорамы Магадана и медальными профилями вождей. Публика облегчённо захлопала.
Показался тот же толстячок, служивший когда-то во МХАТе.
– Дорогие друзья, мы ещё раз просим нас извинить. И хотя Новый год ещё в пути, мы начинаем наш большой эстрадный концерт. Этюд. Музыка Скрябина. Исполняет Ананий Шварцбург.
Вышел симпатичный молодой человек в черном костюме, с бабочкой. Сел за рояль, расправил фалды фрака и как-то деликатно коснулся клавишей, словно тронул некое живое существо, которое тут же отозвалось нежными взволнованными звуками.
Да, это играл тот Ананий Шварцбург, виртуозный пианист, выпускник Харбинской музыкальной школы, о котором я упомянул в предыдущей главе, рассказывая об Александре Дзыгаре. Он недавно освободился и занимал в театре должность заведующего музыкальной частью.
Саша немного знала его, потому что Шварцбург женился на бригадирше пошивочной мастерской Инне Рудинской, тоже бывшей харбинке, и они уже готовились к отъезду на материк.
Отвлечёмся на мгновение и заглянем в их будущее. Списавшись с Шухаевым (известным художником, отбывшим свой срок, работая в театре, обосновавшимся с женой в Тбилиси), Шварцбурги с только что родившейся дочерью тоже подались в Грузию. В Тбилиси пианист устроился педагогом в музыкальную школу, однако через год он был выслан (всё тот же берлаговский ветер) в Красноярский край. Когда «поселение» сняли с него, он работал худруком краевой филармонии. Сначала умерла его жена, а в 1974 году покинул сей бренный мир и Ананий Шварцбург, выдающийся пианист, гордость Харбинской музыкальной школы.
Николке серьёзная музыка не нравилась. Сплошное занудство, думал он, разве можно так начинать праздничный концерт. И не понимал, почему мама, затаив дыхание и даже будто забыв о нём, так поглощена этим невыносимым шумом рояля. Зато следующий номер немножко развеселил Николку. Из-за аплодисментов он разобрал лишь последние слова «монпасье»:
– Исполняют Антонина Винник и Владимир Незнамов!
Из оркестровой ямы показалась лысая голова дирижёра. Взметнулась волшебная палочка, грянул оркестр. На сцену выскочили девушка в платочке и короткой юбочке и парень в матроске. Он уговаривал её после вахты встретиться, она кокетничала, увёртывалась от его объятий, и парочка выделывала такие па, летая от одной кулисы к другой, что у Николки от взволновавших его ножек девушки, открывавшихся всё время выше колен, мигом прошло сонное состояние.

– «Я люблю, когда звонко стучат каблучки», – запел парень.
– «Зато я танцевать не люблю», – весело ответила она.
– «Резвых девушек любят всегда моряки».
– «Не надейтесь на резвость мою».
– «Я люблю-у-у Я люблю-у-у»
– «И я тоже, я тоже люблю»

Они взялись руки и ударились в ещё более задорную пляску.

– «Словно шпаги в жаркой стычке,
Наши вкусы и привычки
Раз сверкнули,
Два сверкнули
И клинками острыми сошлись.
Мы, как север против юга,
Не подходим друг для друга,
Лёд и пламя между нами,
Но глядим мы одинаково на жизнь!»

Оркестр неистовствовал, выдавая зажигательную ритмику канкана.
И опять харбинский мотив. Не в канкане, конечно, а в мелодике романа. Я имею в виду Тоню Винник, сводившую с ума своими ножками и меня, ещё тоже даже не подростка. Она родилась в Харбине, а начала свою трудовую стезю в ателье дамских платьев Дайрена. В сорок шестом году, с приходом советских войск, ни с того ни с сего её обвиняют в «деятельности, направленной на свержение власти» (где?! какой?!) И – прямиком из Порт-Артура на Колыму. Впервые я увидел её на сцене Магаданского театра в 1950 году, она играла в «Снежной королеве» принцессу Эльзу, ей не было ещё и тридцати. Потом, попав в Магадан на 90-летие Вадима Козина, я снова увидел её – в какой-то легаро-штраусовской оперетке в группе миманса, у задника – полную, отцветшую женщину, которой было уже за семьдесят Ах, это беспощадное время, что оно с нами делает.
Аплодисменты, крики «браво» В зале уже царит дух братства и взаимной любви.
– Следующий номер нашей программы – вечнозелёное, несмотря на колымский мороз, танго «Компоросита!» Исполняют Марина Бойко и Василий Чубаров.
– Мама, смотри, это тётя, которая подходила к нам.
– Да, да, сынок, я вижу.
Хотя узнать Марину Бойко, бывшую артистку Украинского балета, в даме с карикатурно раскрашенным лицом, в обтягивающем шёлковом платье, в шляпе с плюмажем, чёрных длинных перчатках и дымящейся пахитоской, было весьма трудно. Жеманные персонажи «Компороситы» вышли из разных кулис, по-кошачьи приблизились друг к другу и едва замерли в страстном объятии, как в зрительном зале раздался шум, где-то наверху захлопали кресла. По рядам прошёл лёгкий рокот: «Никишов Никишов приехал Где?.. Где?.. А вон в первой ложе»
Редко магаданскому комсоставу среднего звена представлялась такая возможность – видеть руководство Дальстроя, Политуправления и УСВИТЛа в полном составе: первые три ложи быль сплошь заняты генералами и полковниками.
В зале бурно захлопали, многие поднялись со своих мест. Танцоры на сцене, устремив взоры на первую ложу, тоже зааплодировали.
Никишов поднялся. Чувствовалось, что он уже хорошо принял на грудь с соратниками, но держался уверенно. Жестом вождя остановил приветствия зрителей.
– Я только что имел разговор с товарищем Сталиным.
Взрыв аплодисментов.
– Он просил передать, – Иван Фёдорович повысил голос, перекрывая шум, – поздравления труженикам Колымы по случаю Нового года и пожелал всем нам новых успехов в освоении несметных богатств Крайнего Севера.
Бурные продолжительные аплодисменты.
Никишов выдержал паузу, снова едва поднял руку.
– И я очень рассчитываю, что колымчане не подведут вождя и план по добыче драгоценных металлов в сорок восьмом году будет выполнен досрочно! Слава великому Сталину, ведущему нас к коммунизму!
Началась безудержная овация. В разных концах зала вскакивали люди и с какой-то свирепой радостью на лицах выкрикивали лозунги: «Выполним досрочно!.. Ура!.. Да здравствует Сталин!.. Слава Никишову!..»
Саша с Николкой поднялись с кресел и тоже хлопали что есть силы, правда, не представляя, какой план они должны перевыполнить в следующем году. Но энтузиазм зала заражал их оптимизмом.
Никишов, стоя, обозревал беснующийся зал, отдавая должное историческому моменту. И когда истерия пошла на спад, зычно выкрикнул:
– А теперь начинайте концерт снова, мы начала не видели, – и плюхнулся в кресло.
Лёгкий шок на мгновение парализовал зал. Занавес моментально закрыли, и через минутную паузу он раздвинулся снова. Как ни в чём не бывало, появился толстенький конферансье, его лицо светилось твёрдой уверенностью в завтрашнем дне.
– Уважаемая публика! Сегодня обычный предпраздничный вечер неожиданно был освящён для нас приветствием нашего любимого Иосифа Виссарионовича Сталина. И это налагает на всех нас, в том числе и на артистов, особую ответственность. Итак, мы начинаем наш новогодний эстрадный концерт. Скрябин. Этюд. Исполняет
И снова Николка был вынужден терпеть рояльный камнепад, рождавшийся под ударами Анания Шварцбурга. Но зато потом стучали каблучки Тони Винник и мелькали её круглые ножки с резинками выше колен. И Марина Бойко с Васей Чубаровым, бывшим артистом Горьковского цирка, а ныне «социально опасным элементом», рвали страсти в клочки в вечнозелёной «Компоросите».
Слава Богу, дальше программа для зала была незнакомой. Металлом звучали стихи о советском паспорте в исполнении бывшего мхатовца Юрия Розенштрауха, который уже, к счастью, отбыл своё и вправду мог достать «из широких штанин» «краснокожую паспортину». Повеселил квартет зэка «смеющийся саксофон». Жанровые народные песни пел колоритный Тит Яковлев, загремевший на Колыму ни больше, ни меньше как за «измену Родине», а ведь до войны блистал в Ансамбле песни и пляски ЦДКА. Потом сцену занял джаз Алексея Богушева, в прошлом концертмейстера Тбилисской оперы, а ныне дважды отсидевшего за «пропаганду и агитацию». Опять пошли безотказные по воздействию на публику дуэты из оперетт. Показали, на что они способны, Вася Акшебаш, бывший солист Румынской филармонии, Аня Янкович (Минская филармония) Толик Приходько (тоже из Минска), одесситка Лида Чечельницкая.
Но звезду номер один советской эстрады 30-40-х годов Вадима Козина Александра Романовна не решилась выпускать на сцену, памятуя прошлогодний концерт, когда певец своим успехом у зрителей просто разъярил Никишова. Да она и понимала, что не место такому артисту в сборном представлении. Бриллиант должен сиять один. Поэтому Гридасова берегла его «на десерт» – интригующее отсутствие в концерте только подогреет интерес к блистательному исполнителю.

Глава одиннадцатая

Концерт закончился около одиннадцати. Разомлевшая было публика энергично покидала театр, торопясь домой к праздничным столам. Саша с сыном тоже засобирались на выход, хотели попить воды, но буфет был закрыт. Едва двинулись вниз к раздевалке, как их остановил знакомый голос:
– Шура! А ты куда?
Саша обернулась – Гридасова, как всегда, везде поспевает и всё видит. Она подошла к Ромашовой с полноватой молодой еврейкой.
– Так вроде всё, Александра Романовна.
– Нет, у нас еще «второе отделение», – многозначительно намекнула она. – Вот, Инбор, знакомься, моя новая портниха – Шура Ромашова. Если будешь хорошо вести себя, она сошьёт тебе платье получше твоих мастериц.
Женщина, не стесняясь, придирчиво осмотрела Сашу и протянула руку:
– Дементьева Инна Борисовна. Для друзей – Инбор. Думаю, мы подружимся.
И тут же, увидев лениво спускавшуюся по лестнице группу военных во главе с Никишовым, хлопнула в ладоши:
– Так, девушки, Лида, Поля, открывайте буфет, приглашайте дорогих гостей. Товарищи генералы, просим к нашему шалашу.
– Мама, я спать хочу, – заскулил Николка, поняв, что интересного для него больше ничего не предвидится.
– Коля, спать будешь в театре, – начальственным тоном сказала Гридасова. – Возражения есть? Возражений нету.
Александра Романовна подошла к Никишову, чмокнула его в лоснящуюся щёку.
– Сашенька, ты сегодня особенно хороша. И платье, что-то я его раньше не видел.
– Сюрприз для тебя, Ванечка, – и сменив тон на мягко-официальный, – Иван Фёдорович, товарищи, проходите, рассаживайтесь. Я только своих девчонок подтяну. Инбор, Поля, Лида, Инночка, давайте активней, поухаживайте за гостями.
Девочки в коротеньких юбочках, смеясь, кокетливо цепляли золотопогонных кавалеров. Входя в буфетный зал, гости крякали от удовольствия. Пока шёл концерт, там произошла некоторая смена декораций. Стойки исчезли, и вдоль стен был накрыт длинный п-образный стол: коньяк, водка, шампанское, горки красной икры, ветчина, балык, нарезанные свежие помидоры и огурцы и прочие закуски, среди которых в разных местах возвышались блюда с жареными поросятами.
Пока передовая часть магаданского общества блазнилась аппетитными натюрмортами, Гридасова повела Сашу с Николкой за кулисы. Проходя через «курилку», Саша увидала, наконец, Вадима Козина. От неожиданности даже не сразу осознала, что перед ней кумир миллионов советских людей. Он беседовал с певцом Титом Яковлевым, чему-то смеялся. Увидев Гридасову, спросил:
– Александра Романовна, полчаса до Нового года. Мне оставаться или можно уходить?
– Погоди, Вадим Алексеич, ты понадобишься. Возможно, петь будешь.
– Возможно, или буду?
– Будешь, будешь, гарантирую. И ты, Тит, пока не напивайся, тоже споёшь.
Миновали лабиринт коридоров и только открыли дверь в костюмерную, а там два мужика из музыкантов целуются взасос. Гридасова взорвалась:
– Когда-нибудь это блядство прекратится?! Вам что, баб мало?! Ну, погодите, праздник кончится, я вам устрою райскую жизнь. Марш отсюда!
Мужики пулей выскочили из костюмерной. Гридасова нервно обшарила все углы, дёрнула штору, за которой стояла кушетка, служившая для отдыха шитниц, что по авралу работают в ночную смену. И, немного успокоившись, погладила Николку по голове:
– Кажется, всё в порядке. Вот здесь Коля может выспаться, никто его не потревожит. Захочешь в туалет, выйдешь в коридор – дверь напротив.
– Всё-таки как-то боязно оставлять его одного. Вдруг кто-то зайдёт.
– Да не боись ты. Все, кому не надо, разбежались по домам. Остальные гуляют под моим присмотром и предупреждены, чтоб после концерта за кулисы ни ногой. Да мы ещё табличку снаружи повесим: «Не входить, идёт примерка», они знают – значит, Гридасова здесь. Свет я выключу, оставлю ночник.
– Ничего, мама, – успокоил Сашу Николка, – мне здесь даже нравится. Жаль только, что Пальмы нет.
– Ладно, сынок, ты ложись, я скоро приду, проведаю тебя.
– Пошли, Шура. А то Иван Фёдорович, наверно, заждался меня. Спокойной ночи, юный дальстроевец.
По дороге Гридасова заглядывала в гримерки – «девочки, пора», – и, когда они с Сашей вышли в фойе, за ними тянулся рой кордебалета и несколько приглашённых артистов.
В буфетном зале прибывшие дамы со смехом вторглись в зону верховного командования и произвели небольшой переполох, бесцеремонно рассаживаясь между генералами и полковниками. Александра Романовна заняла место рядом с Никишовым. У зашторенных окон устраивался эстрадный ансамбль Богушева. Саша кивнула Дзыгару, слегка поклонившемуся ей, и нашла себе место рядом с Мариной Бойко, с другой стороны присоседился грузный Тит Яковлев. За спинами сидящих туда-сюда сновала Инбор, последний раз оглядывая столы, равномерно ли распределены закуски, и попутно справляясь, удобно ли кто сидит, не надо ли еще чего.
Поднялась Гридасова, постучала ножом по графину с морсом.
– Товарищи, прошу тишины. До Нового Года осталось три минуты. Иван Фёдорович уже поздравил всех нас и передал труженикам Колымы приветствие товарища Сталина. Я хочу лишь, чтоб мы не упустили этот торжественный момент – наступление 1948 года. Год, в котором у каждого находящегося здесь пусть исполнится желание, которое он сейчас задумает. Клавдя! Шахт, я к тебе обращаюсь, ты можешь помолчать хотя бы пять минут Друзья, прошу поднять всех бокалы.
В наступившей тишине присутствующие вдруг услышали усиленный динамиками шум Красной площади и до мурашек ощутили важность наступающего мгновения. Раздался бой курантов, сначала трёхкратный перезвон и через секунду – первый удар, для Магадана означающий смену эпох.
– Ура, товарищи! С Новым годом!
Зазвенели бокалы с шампанским, но гости продолжали стоять, пока играл гимн. Потом динамик выключили, и началось славное колымское застолье с временным и обманчивым упразднением всех воинских званий и отменой всех «контрреволюционных» статей, когда забытым на материке балеринкам или актрискам шептали на ухо поддатые толстошеие мужики в кителях: «Да какой я тебе «товарищ полковник» (или генерал), называй меня просто Эдиком (Мишей и т. д.)».
Застольный гвалт вдруг распороли рвущие душу трели аккордеона. Из дверей кинобудки показался в драбадан пьяный (когда только успел?) баянист Боря Ребчинский. Он следовал, видимо, за кулисы, но споткнулся в буфете. Обвёл осоловелыми глазами присутствующих, никого не узнал и двинулся зигзагами дальше, растягивая до предела меха и демонстрируя силой своего голоса новую редакцию вечнозелёной «Компороситы»:

– Новый год, портянки новые, колючей проволокой наш лагерь окружён

На мгновение в разноголосице возникла угрожающая пауза, но музыканты Богушева уже подхватили незадачливого Борю и поволокли его с глаз долой.
Встал изрядно захмелевший Никишов.
– Товарищи! Друзья! Я хочу первый тост в новом году (какой «первый», когда уже по два-три раза приложились, а кто и поболее?) провозгласить за того, благодаря кому мы одержали победу в кровопролитной войне и заслужили право сидеть здесь, за мирным богатым столом, – за нашего любимого вождя Иосифа Виссарионовича Сталина! Ура!
Хмельное ответное «ура» сотрясло стены буфета.
Рассматривая украдкой гостей, Саша поймала себя на вопросе: вот где такое еще можно увидеть, как за одним, ломившимся от яств столом сидели, как ни в чём не бывало «враги народа» и их повелители, рабы и патриции? Где?! Наверное, только в Магадане. Но, кажется, никто не совестился по этому поводу и не испытывал никакого дискомфорта. Этакое дальстроевское братство на одну новогоднюю ночь 1948 года.
Вдруг Саша заметила знакомое лицо. Моложавый полковник, улыбаясь, смотрел на неё и, поймав её взгляд, поднял рюмку. Она ответила тем же, и, как бы чокнувшись, они выпили. Марина Бойко толкнула её в бок:
– Они все здесь холостые, а у самих жены на «материке».
– А Иван Фёдорович?
– Вот он один и примерный. Хотя есть слух, что счастье Гридасовой недолго. Слушай, а тебе резинки нужны?
– Какие резинки?
– Какие?! Чудная ты. Гондоны. У мужиков их никогда нет.
Саше стало не по себе.
– Нет, нет, ничего мне не надо.
Она с грустью подумала, какая участь на эту ночь уготована девочкам из кордебалета, что так весело щебечут за центральным столом. И совсем не видно, чтобы они терзались какими-то страданиями. Ну да, конечно, они знают, чего от них хотят, и сознательно идут на это. А что, лучше сидеть в лагерном бараке и ждать, пока тебя изнасилует пьяный вохровец, и, может быть, не один? А так сказочный мираж, и она – владычица ночи, и есть призрачный, минимальный, но шанс, шансик найти своё колымское счастье, ведь здесь проходят лучшие годы этих женщин, и другой жизни у них не будет.
Так можно ли осуждать Гридасову и её советницу Инбор за то, что они всё это придумали? И продумали. За правым столом – артистки из драмы и оперетты, некоторые из них ещё и вольняшки, за левым, где устроились они с Мариной Бойко, – обслуживающий персонал и музыканты. А в генеральской серёдке – «конюшня», как иронически-снисходительно называла балерин Александра Романовна. С толстым руководителем «Колымснаба» в золотых погонах сидит прима балета Аллочка Розенблюм, высокая, потому всегда немного горбившаяся, ни рожи ни кожи, но на сцене – царица, само вдохновение. Дальше какой-то полковник, умело подпаивает Ириночку Мухину, вдову умершего прошлой весной дирижёра Ладирдо. У пары были какие-то планы относительно новой жизни на материке, но теперь Ниночке всё равно, куда ехать и с кем. Рядом с ней еще одна Нина и её подружка Генриетта, обе из Одессы, по прозвищу «румынские королевы». Во время войны, когда в Одессу пришли румыны, король Михай поместил в газете объявление, что хочет жениться на русской девушке. Подружки написали ему письмо, за что потом схлопотали десять лет лагерей. По другую сторону от Никишова с Гридасовой сидят начальник Политуправления Дальстроя генерал Сидоров (с которым на склоне его лет мне приходилось встречаться. – Б. С.), потом ещё один генерал и две симпатичных балеринки, с которыми Саша ещё не успела познакомиться. По идее, там должна была находиться и Марина Бойко, но она выбрала другое место – как всегда, держится особняком, мечтает после освобождения выйти замуж, но ей ещё сидеть и сидеть. Наконец, у самого излома стола, где он делал поворот к другой стене – к другим по рангу гостям, оживлённо болтала с интересным полковником балерина Клава Шахт. Впрочем, на балерину она походила меньше всего.
Тут, весьма кстати, на импровизированную эстраду перед оркестром Богушева выбрался Тит Яковлев, вознамерившийся по знаку Александры Романовны спеть пару русских народных песен. Почему, кстати? Потому что есть пауза, чтобы кратко поведать о судьбе хотя бы одной балерины – о Марине Бойко.
В начале пятидесятых с очередным этапом в Магадан доставили известного джазиста Эдди Рознера (помним, помним это времечко: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст!», «Разогнуть саксофоны!!!» и т. д.). Закрутился нешуточный роман, и в 1953 году Марина стала лагерной женой Рознера. Семейное счастье оказалось недолгим. Уже в следующем году, освободившись по амнистии, Эдди Игнатьевич бросил жену и родившуюся дочь и покинул Крайний Север. Я хорошо помню Марину Степановну по более позднему времени. Она уже оставила танцы, работала в театре администратором. Я тогда оканчивал школу, околачивался в студии при театре (ради любимой девушки), мечтал поступить в ГИТИС и покорить Москву. Мария Степановна регулярно снабжала меня контрамарками на премьеры. Примерно через три десятилетия она уехала к дочери в Германию. Пару раз мы общались по телефону, вспоминали прошлое. В 2012 году её не стало.
Когда Тит Яковлев, получив свою порцию аплодисментов, вернулся на место, оно оказалось занятым – некто лысый в штатском, с расслабленным на шее галстуком, обхаживал Марину Бойко. Тит скривил физиономию и обратился к лысому:
– Желаете освободиться по амнистии?
Лысый не прореагировал, Яковлев свирепо и раздельно повторил:
– Желаете Освободиться По Амнистии?
– А ты не желаешь переменить место работы? – повернулся к нему лысый. – С завтрашнего дня будешь выступать у меня в клубе ВСО. Театр для тебя вреден.
В это время Иван Фёдорович обратился к своей супруге:
– Сашенька, что-то я давно не вижу Козина. Нельзя в праздник без такого певца. Ведь я его вживую так ни разу и не слышал. Может случиться, что и не услышу.
– Ваня, дорогой, твоё слово для меня закон. Один момент.
Гридасова обтёрла губы и устремилась выполнять боевое задание. Где-то у самого края стола поднялась Инбор Дементьева и последовала за начальницей.
Козина они нашли в той же «курилке», теперь он что-то объяснял своему аккомпаниатору Борису Тернеру.
Борис Евгеньевич Тернер – личность весьма примечательная. В том плане, что он был Санчо Пансой Козина, его вечной тенью. После того как Вадим Алексеевич вынужденно расстался с Давидом Ашкенази, Тернер являлся его аккомпаниатором в течение трёх десятков лет. Как и Козин, он родился в Ленинграде. Учился в музыкальном техникуме имени Римского-Корсакова, но по какой-то причине диплом не получил. В 1940 году был призван в армию, Служил в Прибалтийском военном округе, где окончил полковую школу младших командиров. В августе 1941 года попал в окружение и до 5 мая 1945 года находился в плену. В декабре сорок пятого года на пароходе «А. Невский» был привезён в Магадан, находился на положении спецпоселенца вплоть до 1952 года. До того и после работал пианистом в Магаданском театре.
– Вадим Алексеевич, дорогой, извините за задержку. Народ просит Вас петь.
– А Никишов? – нервно-запальчиво спросил певец.
– Иван Фёдорович первым и вспомнил о Вас.
– Ну, пошли.
В буфете гульба шла к своему пику. Увидев появившегося с Гридасовой Козина и Тернера, музыканты мигом взялись за инструменты. Тернер сел за рояль, по привычке «прошёлся» по клавишам. Вадим Алексеевич что-то шепнул Богушеву, тот – музыкантам, и джаз ритмично начал мелодию, сначала пиано, но с каждым тактом усиливая звучание.
– Выступает Вадим Козин! – громогласно объявила Инбор.
Нежно запела скрипка Дзыгара, мягко вступил в разговор саксофон Смольянинова, под сурдинку закокетничала труба Богушева, и, наконец, определил ритм мелодии аккордеон Васи Дечина, за ним и контрабас поляка Льва Кригера.
На авансцену стремительно вышел Вадим Алексеевич.

– Тихий прозрачный день.
Воздух, весна, сирень
Жалко терять минуты
И сидеть, как ты, надутой.
Воздух пьяный, шальной,
Сердце полно весной.
Выйдем, пройдёмся,
Вместе пойдём со мной

Вдруг певец поймал влюблённый взгляд Саши Ромашовой, и уже припев был адресован именно ей:

– Ну, улыбнись, родная.
Ну, не сердись, родная.
Ну, помирись, родная, со мной.
Ну, подойди, родная,
Ну, посмотри, родная,
Ну, обойми, родная, меня.
Всё, что только может дать весна,
Всё бросает нам она –

Козин широко раскинул руки –
на!
Ну, улыбнись, родная,
Ну, не сердись, родная,
Ну, поцелуй, родная, меня.

Пошёл джазовый проигрыш. Козин вытер платком лицо, взглянул на Богушева, тот показал кулак с отогнутым большим пальцем – отлично!
Девушки из кордебалета, разносившие закуски и убиравшие посуду, вдруг начали под музыку принимать экстравагантные позы времен Иды Рубинштейн и Айседоры Дункан. Потом они сгруппировались перед джазом, выстроились в ряд и выдали такой канкан, вскидывая ноги выше голов, что гости бурно зааплодировали. Козин, вдохновлённый импровизацией кордебалета, приблизился теперь к Александре Романовне:

– Если на то пошло,
Горе давно ушло.
То, что с тобой я в ссоре,
Ну, какое ж это горе?
Эти часы и дни
Надо уметь ценить.
Выйдем, пройдёмся,
Вместе пойдём с тобой.

Гридасова поднялась с места, заставила встать отяжелевшего Ивана Фёдорович, тут же сделала с мужем несколько танцевальных па и потом хищно впилась ему в губы. Никишов покраснел, как рак, с трудом унял супругу и пробурчал довольный: «Сашенька, ну люди же кругом».
А весь стол вместе с Козиным уже пел Гридасовой:

– Ну, улыбнись, родная.
Ну, не сердись, родная.
Ну, помирись, родная, со мной.
Ну, подойди, родная,
Ну, посмотри, родная,
Ну, обойми, родная, меня.
Всё, что только может дать весна,
Всё бросает нам она – на!

Казалось, песне не будет конца. И такое овладело всеми настроение, что дальстроевская знать, эти крепкие серьёзные мужички в погонах и без, словно заправские актёры, подмигивали друг другу и строили глазки, даря нефальшивые улыбки своим пассиям. В какой-то момент в буфетном зале, сверкающем блёстками и серпантином, возникла чудная эйфория, сердечная атмосфера, наполненная всеобщей влюблённостью.
Нечто подобное я видел подростком в середине 50-х в 14-ой столовой, где работала официанткой моя мама, работники общепита отмечали какой-то праздник, пригласили Вадима Козина, к тому времени освободившегося и формально работавшего в областной библиотеке. После двух-трех его песен в столовой начался форменный психоз с первобытными танцами, спонтанными поцелуями и битьём посуды.
Давно Дальстрой почил в бозе, но остался ему памятник – Магаданскиё театр, совершенно уникальное образование и по архитектуре, и людям, которые там работали и создавали ему славу. Не было бы театра, и Магадан не имел бы той притягательной силы, что влекла к нему людей, но, к сожалению, силы, год от года убывающей. И ничего с этим, видимо, уже не поделаешь.
Добавил горечи и снос первой магаданской школы – чья только рука покусилась на уничтожение этой исторической реликвии? Театр и Школа – это была уникальная двойная звёздная система в городском космосе, которой не сыскать больше нигде. Всё ушло в чёрную дыру.
Затянуло в неё и ещё один замечательный памятник нашему детству и вообще истории города – прелестный по своей конструкции Магаданский дом пионеров. Можно сказать, шедевр колымского деревянного зодчества. Потомкам достались зияющие пустоты
Едва Козин закончил петь и еще не остыл угар от всеобщего ликования, как поднялся с места Никишов.
– Товарищи, требую тишины. Вадим Алексеич, я не имею права приказать, но настоятельно прошу от всех присутствующих за столом и от себя лично, – он сделал паузу, – повторить песню, уж больно она заводит душу.
Удовлетворённ6ый таким обращением высокого начальства, Козин не стал ломаться, кивнул Богушеву, и вновь песня понеслась по залу, зажигая сердца. Застольные дуэты, вторя певцу, сливались в нестройный хор:

– Ну, улыбнись, родная.
Ну, не сердись, родная.
Ну, помирись, родная, со мной.
Ну, подойди, родная,
Ну, посмотри, родная,
Ну, обойми, родная, меня.
Всё, что только может дать весна,
Всё бросает нам она – на!

Кто-то дотронулся до плеча Саши. Она подняла голову – моложавый брюнетистый полковник со шрамом на лице, тот, что подвозил её к Гридасовой.
– Разрешите пригласить, Александра Игоревна.
– Никто ж не танцует.
– Это дело поправимо, – ухажёр весело возвысил голос: – Всем танцевать!
Эту команду, кажется, только и ждали. Зал мигом заполнился танцующими парами.
– Вообще-то я собиралась уходить, – сказала Саша, поднимаясь, – мне надо сына проведать. Он спит за кулисами.
– А мы вместе можем проведать.
– Я даже не знаю, как Вас зовут.
– Позвольте представиться. Филиппов Андрей Филимонович. Заместитель начальника УСВИТЛа.
Сашу кольнуло в сердце.
– Моего мужа тоже звали Андреем.
– Понимаю. Я слышал о вашем горе.
Саша тряхнула копной.
– А что такое УСВИТЛ?
– О, долго расшифровывать. Сплошная бюрократия. Давайте лучше танцевать и слушать Козина.
– Никогда не думала, что услышу его здесь. Да ещё в такой приватной обстановке.
– Я тоже. Представьте, эти полканы в Находке полгода держали его у себя, не хотели отпускать, хотя в «деле» у него значился Магадан. Только после личного вмешательства Ивана Фёдоровича он, наконец, у нас.
– Что-то не хочется танцевать. Надо сына посмотреть.
– Я провожу.
– Может, не стоит?
– Провожу, провожу.
Танцевавшая рядом Марина Бойко заговорщицки подмигнула уходящей подруге, от чего Саше стало немного неприятно.
Она прошла с полковником через фойе, в котором тоже оказалось полно танцующих пар. У барельефа вождей покуривали подвыпившие актеры. Чуток оклемавшийся и погружённый в свои думы тихо пиликал на аккордеоне Боря Ребчинский. Рядом поправлял свои шляпу и плащ Юрий Розенштраух. Увидев Ромашову и её спутника, принял позу патриция, задекламировал выразительным, чуть вздрагивающим голосом:

– Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир,
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир

Саша, опустив голову, поспешила дальше. Полковник едва поспевал за ней.
За следующей дверью стояла непривычная тишина, и полумрак, царивший здесь, настраивал на другой лад. Полковник неожиданно привлёк Сашу и, несмотря на её активное сопротивление, поцеловал в губы. Она с трудом отбилась от него. Сзади кто-то заколотил полковника по мягкому месту, и Саша узнала голос сына:
– Не трожь мою маму! Не трожь мою маму!
Саша опешила.
– Николка, ты что тут делаешь? Почему не спишь?
– Не могу я тут спать. Всё время заглядывают дяди и тёти.
– Однако какой защитник у вас, Александра Игоревна, – засмеялся полковник. – Прошу меня простить за несдержанность. Твоя мама мне очень нравится, Николка. Не сердись на меня.
– Ладно, проехали, – махнула рукой Саша. – Андрей Филимонович, Вы бы могли исполнить мою просьбу?
– Всё, что в моих силах.
– Отправьте нас с Николкой домой. Сын спать хочет, да и я не привыкла полуночничать.
– Жаль! – удивился полковник. – Очень жаль. Но я выполню Вашу просьбу. Где Ваше пальто?
– Внизу, в гардеробной.
– Идёмте.
Снова их встретил пьяный хор «Ну, не сердись, родная», но Саша уже ни на кого не обращала внимания, лишь бы поскорей исчезнуть из этого вертепа. Когда спускались по лестнице, Николка попрощался с Горьким из папье-маше: «С Новым Годом, Алексей Максимович!», на что пролетарский писатель никак не среагировал, проклятая чахотка не давала ему разогнуться и порадоваться прелестям жизни.
В гардеробной в ворохе висевшей одежды они с трудом нашли свои пальто. Полковник одеваться не стал, проводил Сашу с Николкой на улицу, где в Школьном переулке тихо попыхивали стоящие в ряд блестящие авто.
Подвёл к одной из машин, сказал водителю:
– Отвезёшь даму, куда прикажет.
И, взяв Сашину руку, поцеловал ладонь.
– Я надеюсь, мы как-нибудь дотанцуем прерванное танго. Могу я Вам позвонить?
– Позвонить?! – изумилась Саша. – Куда?
– В театр.
– Гм Вы, наверно, можете это сделать, и не спрашивая меня?
– И всё же?
Она пожала плечами.
– Звоните. И спасибо Вам. Всего хорошего.
– До свидания, Александра Игоревна.
Чёрная «эмка» тронулась с места, вырулила на Портовую и помчала Сашу и Николку домой, где ждала их обеспокоенная непривычным отсутствием хозяев верная овчарка Пальма. А полковник, посмотрев на часы – половина второго, Новый год продолжается, – опять вернулся на свое место в буфетном зале.

Глава двенадцатая

Февраль безрадостно катился к концу, и солнышко с каждым днём всё раньше заглядывало в широкие окна костюмерной мастерской, заставляя работниц тоже раньше выключать электрический свет. Саша прищурилась на немытое окно, между рамами которого валялось несколько дохлых мух.
Интересно, проснутся они, или уже навсегда усопшие? Вот и её жизнь потеряла летнюю яркость и меняется отнюдь не в лучшую сторону. Зарплаты, которая вначале казалось приличной, на троих, считая Пальму, элементарно не хватает. Да и как может хватать, если килограмм только сливочного масла стоит около семидесяти рублей, а ей платят всего пятьсот в месяц. Нормально работающий заключенный и тот получает больше. В домоуправлении ей, как матери-одиночке, оформили ежемесячное пособие – около пяти рублей, и то благодаря звонку Гридасовой, ведь справки о гибели мужа Саша так пока и не добилась – тело не найдено, и он считался без вести пропавшим.
Еще за счёт театра она получала месячные талоны на бесплатные обеды. Николка с судком из трёх кастрюлек шёл после уроков на фабрику-кухню на углу Пролетарской и Колымского шоссе, а там процедура, знакомая ему ещё по 14-ой столовой, с той разницей, что здесь не надо платить деньги. Пролез без очереди, отдал талончики, получил двойные порции первого, второго и третьего – и домой. Ходу всего десять минут, борщ не успевал остынуть. Бесплатные обеды облегчали жизнь, но как долго это будет продолжаться? Денег всё равно катастрофически не хватало: и за жильё платить – как-никак дом из трёх комнат с сараем и участком, и за воду, и за электричество, и сына одевать надо.
Потом она видела, как Николка каждый вечер крутит в руках фотоаппарат, подарок отца, и ей хотелось как можно быстрее приобрести увеличитель и другие фотопринадлежности, но тогда месяц пришлось бы сидеть, затянув потуже пояса.
Возникла у Саши задумка взять квартиранта в ласточкину комнату (так её назвали, потому что однажды, когда мыли окно, туда залетела ласточка) – это входило и в её планы собрать деньжат на отъезд, но Гридасова категорически запретила подселять кого-либо, Саша так поняла, что у начальницы имелись свои виды на комнату.
Отдельная проблема, возникшая в конце января, – отопление дома. Тот запас дров, который сделал ещё Андрей, незаметно стаял. Дровами домоуправление не занималось. Там Саше ответили: «Лес – стратегическое сырьё, идёт только на строительство и отопление города». Поэтому каждому хозяину приходилось выкручиваться самостоятельно.
Как же Саша завидовала тем, кто живёт в больших каменных домах, там и понятия не имеют о бедах частного сектора. Там можно нежиться в ванной, не думая о количестве воды для мытья и температуре её нагрева. Ей же, чтобы помыться, надо переться в баню к черту на куличках, под самую сопку, где они не так давно жили. Эти походы иногда не обходились без сюрпризов.
Обычно Саша старалась брать билеты в отдельную ванную комнату, но их в бане имелось всего две, и, как правило, они всегда были заняты. А тут без Николки, он был в школе, решила, что обойдётся общим залом. Зашла в парную, мылилась, парилась в своё удовольствие, окатывала себя прохладной водой и в пару не заметила, как к ней приблизились две мужикоподобные бабы, повалили на полок и принялись её терзать с такой изголодавшейся страстью, какой Саша не видела даже у мужа. Они словно поделили её пополам, вдоль тела, всосались в её груди, ожесточённо сжимали её ягодицы, со злостью щипали бёдра.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы в парную не заглянула дежурная по залу. «Ах вы, коблы лагерные!» – она с такой силой стеганула короткой палкой по их худосочным задницам, что они, взвыв, как ошпаренные, выскочили из парной.
После такого приключения Саша решила, что если и будет ходить в баню, то только в ванную комнату. А дома помыться – тоже проблема. Чтобы согреть даже ведро или таз воды, нужно сжечь кучу дров. А уж прогреть, как следует, квартиру, так тут надо хорошо постараться.
Топить печь Саша с Николкой начинали только вечером, чтобы хоть спать нормально, но, как нарочно, в эту зиму стояли лютые морозы и дом к утру остывал, благо день Саша проводила на работе, а Николка – в школе. В свободные дни или в выходной, находясь дома, периодически включали калорифер. Тепла он давал мало, зато энергии потреблял порядочно. Так что режим жёсткой экономии помогал мало. Натуральное прозябание, горько усмехалась Саша.
Пару раз какие-то отходы из столярного цеха театра доставались Ромашовым, так сказать, остатки с барского стола. Однако это всё случайности, потому что и здесь дровяная кормушка была давно «забита» своими людьми, которые тоже любили тепло. Николка как-то проявил инициативу, взял ведро и отправился к пивзаводу. Там вдоль забора удалось набрать опилок. Их целыми грузовиками привозили с дровсклада (очевидно, для топки печей) и ссыпали прямо на дворе завода. Временами налетавший ветер разносил их по всей территории и даже за неё, сквозь щели в заборах. Попробовали новое топливо дома. Смёрзшиеся комки опилок горели плохо, шипели, дымили, а пользы никакой.
Отсутствием дров мучились не только Ромашовы. Вся барачная округа улицы Горького страдала тоже. А топить надо было практически и зимой, и летом, и весной, и осенью, потому что готовили и грели воду в основном на печах. Я и сам по заданию мамы нередко брал ведро и тыкался во все закоулки, чтобы набрать каких-то чурок, щепок, сучьев, палок, по берегу Магаданки, на галечнике собирал мелкий сушняк. И тоже завидовал тем, кто жил в домах с центральным отоплением.
Только теперь Саша оценила, какой поддержки она лишилась с гибелью Андрея. С дровами вообще никакого напряга не было, как будто они пополнялись скатертью-самобранкой. А взять продукты? То свежей рыбы привезёт, то мешок картошки, то ведро жимолости или трехлитровую банку рябинового варенья. При этом зарплату отдавал всю. Жили они с Николкой как у Христа за пазухой. Теперь ничего нет, на душе холод и пустота. За окном, несмотря на март, ледяной ветер. И как дальше жить, если с Колымы не вырваться? В ближайшее время точно не вырваться.
– Ромашова, к телефону.
Саша так погрузилась в свои мысли, что не сразу отреагировала на обращение к ней.
– Шура, ты о чём мечтаешь? Тебе из главка звонят.
– Иду, Лия Иосифовна.
Из главка? Кому она могла там понадобиться? Может, об Андрее что? Она прошла в отгороженный закуток, где недавно сидела их бригадирша Инна Рудинская жена Шварцбурга, а теперь её место заняла Лия Шейнина. Взяла трубку:
– Слушаю. Алло?
– Здравствуйте, Александра Игоревна.
– Здравствуйте. Кто это?
– Уже забыли? Новый год. Прерванное танго. Андрей Филимонович.
– Ах, это Вы
– Вот вернулся из командировки и решил Вам позвонить. Как Вы?
– Мм Помните, у Пушкина: увы, ничем мы не блестим. Вот примерно так. Работа и дом. Дом и работа.
– Хотел бы Вас увидеть. Это возможно?
– Даже не знаю
– Может, в кино сходим? Тут на днях закрытый просмотр организуется. Новый американский фильм «Новый Орлеан» с Луи Армстронгом. Наши друзья союзники презентовали.
– Правда, пока не знаю, – Саша умышленно не называла собеседника по имени, боясь, что по театру сразу поползут ненужные сплетни. – Вы мне оставьте свой телефон, я вам позвоню.
– Запишите. Рабочий Домашний И вот ещё что. Сейчас Вам доставят свёрток, так килограмма на три. Не пугайтесь. Это мой презент с Чукотки. Там мороженые оленьи языки. Деликатес отменный. Если нет морозильника, хранить можно за окном до мая месяца.
– Что Вы! Зачем это?
– Вопрос не обсуждается. Я прощаюсь с Вами и жду Вашего звонка. Очень жду.
– Хорошо. До свидания.
Не успела Саша толком прийти в себя от столь неожиданного звонка, как в дверь заглянул молоденький вохровец.
– Кто тут будет Ромашова?
– Я Ромашова.
– Велено Вам передать.
Солдатик положил рядом с машинкой «Зингер» увесистый пакет, перевязанный крест-накрест шпагатом, и козырнул всем.
– Желаю здравствовать.
– Ой, Шура, – покачала головой бригадирша, – звонки, подарки Смотри. Как у нас говорят, крой да песни пой, шить начнешь – наплачешься.
Саша покраснела.
– Что вы, Лия Иосифовна. Это всё против моей воли.
– А вы что, девочки, застыли, рты пораскрывали? Рабочий день ещё не кончился.
Дома Саша с Николкой дивились на незнакомый им ранее продукт – оленьи языки. Активно пыталась участвовать в осмотре и Пальма, ходившая вокруг стола и не скрывавшая своего волнения, – мясо ей доставалось довольно редко. А тут оленьи языки, деликатес – пальчики, то есть лапы оближешь.
Кто пробовал, знает, о чём я говорю. И что удивительно: мясо северного оленя не отличается сочностью, оно даже суховатое, без капли жира, а язык на вкус – нежнее не бывает. Телячий или свиной ни в какое сравнение с ним – нектар, амброзия. И варится очень быстро, не в пример тем говяжьим языкам, что продают сегодня в магазинах, – их надо доводить до кондиции часами!
Николка пересчитал – тридцать два языка! Это же тридцать убитых оленя, осенило его, целое стадо. И откуда они появились, в магазине он их не видел.
– Военный подарил, – прочла его мысли Саша. – Привёз на работу и отдал – неудобно было отказываться.
Николка задумался.
– Военный? Это, наверно, полковник, который приставал к тебе в театре?
Саша промолчала. А почему, собственно, она должна отказываться, знакомство ведь может оказаться полезным.
– Он начальник? – спросил Николка.
Она уловила в его интонации укор.
– Сынок, ты хочешь уехать в Москву?
– Не знаю. Хочу.
– И я хочу. После гибели папы мы остались с тобой без защиты. Как сироты. А этот человек может оказать помощь. Например, помочь получить разрешение на выезд из Магадана.
– А почему без разрешения уехать нельзя?
– Когда мы поехали сюда, я дала обещание, что отработаю три года. Нам оплатили дорогу, провоз вещей, питание. В общем, если я нарушу обещание, будет крупный штраф, денег же у нас с тобой кот наплакал.
– А Александра Романовна разве не может помочь?
– В этом вопросе не может. А он может, потому что выше её по чину.
– Ты хочешь сказать, что он будет вместо папы?
– Не говори глупостей. Об этом не может быть и речи. Мы с тобой всегда будем только вдвоём.
– И с Пальмой.
– Да, и с Пальмой.
– Тогда давай сварим сейчас один язык и попробуем. Красную икру я уже ел.
– Давай.
В этот вечер в семье Ромашовых получился маленький праздник – проба изысканного северного блюда. Но поскольку с мясом в доме наблюдалась напряжёнка, – котлеты с фабрики-кухни в расчёт не принимались, поскольку делались с изрядным добавлением хлеба или вообще из рыбы, – то дегустация послужила началом затяжного двухнедельного олене-языкового рациона – то с картошкой, то с лапшой, то с тушёной капустой, то с гречкой. Так что Николка даже обрадовался, когда языки наконец-то кончились и можно было с удовольствием навернуть рыбных котлет.
А пока на отрывном календаре – 29 февраля. Странный день, думала Саша, как, впрочем, и сам месяц, лютовавший морозными вьюгами. То ли усеченный – не хватает одного дня до тридцати, то ли удлинённый, потому что в другие года в феврале по двадцать восемь дней.
Дрянной високосный год! Его наступление всегда вызывало в Саше смутную тревогу, ощущение, что неминуемо в её жизни должно случиться что-то нехорошее. Но всё самое ужасное – переселение на Колыму и потеря мужа – случилось в прошлом года. Чего же ещё ждать? Почему не уходит страх, загнездившийся в её душе? Может, потому что ещё не закончился февраль, по словам старых людей, самый тяжёлый месяц в любом високосном году? Как хорошо, что он на исходе и ничего горестного не произошло. Однако год-то всё равно опасный, и пережить его, хочешь не хочешь, придётся в Магадане.
Автор давно приметил, что високосный год не так страшен, как его малюют, и не для всех опасен, многие его вообще не замечают – пришел, ушёл По большому счёту, невзирая на григорианские мудрости, к каждому из нас когда-нибудь приходил, приходит сейчас или придет в недалёком будущем свой тяжёлый год. Сорок седьмой получился горе-горьким для Саши Ромашовой; сорок восьмой больно ударит другую Сашу, казалось, до той поры женщину успешную и счастливую
Милый Николка вообще не мог уразуметь, почему одиннадцать месяцев в году имеют по тридцать или по тридцать одному дню, а февраль такой особый – по двадцать восемь, да в этом году по чьему-то желанию прибавили ещё день. Ничего ещё, что он пришёлся на воскресенье – в школу идти не надо. Но невольным свидетелем тайной силы високосного года пришлось стать и ему, хотя по причине маловзрослости и полного безразличия к магии летоисчисления Николка, конечно, не сознавал, что он какой-то там свидетель и год непростой – високосный. Всякие неприятности могут случиться со всяким и во всякое время.
И вот седьмого марта, в воскресный день, в канун женского праздника, он, как всегда, отправился на фабрику-кухню за обедом. По талонам давали гороховый суп, тефтели с макаронами и подливой и кисель. «Смотри, не обожгись, мальчик, – предупредила подавальщица, наливая в кастрюльку двойную порцию супа, – только что сварили». Всё для Николки приемлемо, кроме киселя непонятного происхождения, с толстой плёнкой и какими-то сгустками.
Сашу с утра вызвали на работу что-то там ушивать, подшивать к вечернему представлению, взамен Карманов обещал дать восьмого отгул – это ведь, несмотря на праздник, рабочий день. Николка же должен был покушать, покормить Пальму и прийти тоже в театр, вернее, в библиотеку, там тепло, можно без проблем заниматься уроками. А потом они с мамой вернутся домой.
День выдался ветреный и морозистый. Николка торопился, чтобы обед в алюминиевом судке не успел остыть, но он не мог отказать себе в удовольствии пройтись вдоль траншеи, где работяги по будням плавили в бочках вар, чтобы потом обмазывать трубы. Слева от главка вырыли большой котлован, там намечалось сооружение громадного здания, и эта длинная траншея тянулась от стройки до большого колодца позади конторы Маглага. Николка знал, что там работала тётя Александра Романовна, подруга его мамы. И по привычке, не доходя до конторы начальницы, он свернул с тротуара в сторону и пошёл по проложенной в снегу тропке, тянувшейся вдоль траншеи. Сегодня выходной, канава пуста, и, если бы не судок с обедом, он мог бы спуститься в неё и пройти по трубам до самого колодца. А там выбраться по короткой лесенке, и рядом его дом.
Какой-то шум привлёк его внимание. Николка явственно расслышал женский вскрик и хриплый голос: «Заткни ей хавало!», но не сразу уловил, откуда донеслись голоса. Потом сообразил – из траншеи. Сердечко его застучало. Он сделал ещё несколько шагов и остановился у края траншеи. То, что он увидел, и поразило, и напугало его. Два страшных, на вид, мужика в телогрейках – один высокий, как каланча, другой намного ниже – тащили по трубам Александру Романовну. То, что это самые настоящие бандиты, Николка понял сразу. Как же среди бела дня могло случиться такое? Они хотят её убить, что же делать? Бежать за Пальмой – не успеет спасти Александру Романовну. И людей вокруг, как нарочно, никого не видно.
Объективно говоря, это была неслыханная дерзость со стороны двух зэка, получивших каким-то образом выход в город и посмевших вот так днём, никого не опасаясь, и, вероятно, проследивших, что охрана отлучилась на обед, напасть на начальницу Маглага и рассчитаться за что-то с ней по полной программе. За что? За что?! Да ни за что, за то, что НКВД, за то, что рожа холёная и ногти крашеные, за то, что вертухаи измываются над зэка, за то, что кормят пустыми щами и ржавой селёдкой, – в общем, за всё хорошее в кавычках. А может, и какой конкретный случай был, связанный непосредственно с ними, мне об этом неведомо.
Зэка подтащили бедную женщину с заломленными руками к самому колодцу, где на погасшем костровище стояла металлическая бочка с ещё не застывшим варом.
– Гляди, кирюха, вар-то ещё тепленький.
– Вот туда её и макнём.
Один из зэка намотал на пятерню роскошные волосы Александры Романовны.
– Ну что, маримонда магаданская, попробуешь нашего деликатесу?
Гридасова упёрлась плечом в бочку, но зэка всё равно сумел наполовину окунуть её голову в чёрную смолу.
– О, ещё сопротивляется. Цимус!
– Да погоди, кирюха, – остановил дружка высокий. – Я хочу эту оберблядь на вкус попробовать. Не всё же одному Никишову подмахивать. А уж потом топи её в этой бадье.
Он пригнул Гридасову головой к трубам, задрал ей юбку и стал стягивать трусы.
Николка совсем оторопел. И вдруг, будто молния смелости ударила его. Он подошёл ближе к колодцу и закричал дискантом:
– Эй вы, бандиты!
Когда короткий зэка повернулся к нему лицом, Николка качнул назад судок и, что было силы, метнул его вниз. Кастрюли попали на грудь зэка, обдав его физиономию гороховым супом вперемежку с тефтелями и киселём. Бандюга взвыл, схватившись за лицо. Длинный оторвался от Гридасовой и с некоторым удивлением увидел у канавы маленького пацана.
– Ах, ты, сучонок, – он попытался схватить мальчишку за ноги.
Николка приготовился дать дёру, но тут ситуация резко изменилась.
Александра Романовна, воспользовавшись, что её выпустили из рук, торопливо подняла подол куртки и вытащила из кобуры наган.
– Ну, босота гнилая, кто первым будет пробовать меня?
Раздался сухой звук выстрела, и длинный тихо уткнулся в бруствер. Вторым выстрелом она уложила поперёк труб «дегустатора» Николкиного обеда. Оправила юбку и, увидев, что малорослый ещё шевелится, подошла и хладнокровно выстрелила ему в затылок.
Николка съёжился от страха, увидев впервые, как по-настоящему убивают людей.
Александра Романовна убрала наган и присела на трубы.
– Страшная я, да?
Она достала из нагрудного кармана гимнастёрки зеркальце.
– Ой, мама родная! Что наделали, гады! Волосы все слиплись. Ну! А лицо?! Как у Поля Робсона Колька, подсоби мне выбраться.
Николка соскользнул в траншею.
– А вон лестница. Пойдёмте, Александра Романовна.
– Мамка дома?
– На работе.
– Всё равно пойдём к вам, и быстрей, видишь, в таком виде я нигде показаться не могу. Хорошо, что Иван Фёдорович в командировке, а то позору не оберёшься.
Пальма, было, зарычала на непрошеную гостью, но, принюхавшись, поняла, что пришёл свой человек.
– А что у вас такой дубор, бр-р-р
– Мы греемся только вечером. Дров мало.
Растопили печь. Гридасова налила из бачка воды в таз и поставила греть.
– А примус есть у вас?
– Есть, но мама прячет его. Запрещает мне пользоваться им в её отсутствие.
Гридасова опять достала зеркальце.
– Ну, ты посмотри, Колька, что они натворили. Власовцы поганые. Подарочек мне на восьмое марта. Слава Богу, на глаза и губы ничего не попало. А волосы?! Колтуны какие-то. Как теперь их отмывать?
– А за что они на вас, Александра Романовна?
– Спроси их, сволочей! Вышла с работы, заглянула за угол, посмотреть, как крышу отремонтировали. А тут сзади напали, скрутили руки, рукавицу в рот и потащили в эту блядскую канаву.
– Ловко вы их. Бах, бах Неужели вправду убили?
– На трассе и не такое бывало. Ты, Коль, мальчик умненький, поэтому то, что видел, забудь. И никому не рассказывай. А с меня тебе подарочек причитается. Договорились?
– Договорились.
– У вас ласточкина комната не заперта?
– Закрыта, но у двери на гвоздике ключ висит.
Гридасова пошла удостовериться.
– Постель заправлена. На ней никто не валялся? Нет? Я сегодня там спать буду. Только надо печь натопить, а то задубею ночью.
Она попробовала пальцем воду и отнесла в комнату таз с водой.
– Скипидар есть?
– Не знаю. Посмотрите в аптечке на стене.
Гридасова раскрыла дверцы ящичка, покопалась, нашла нужный пузырёк.
– Маловато. Ладно, я сейчас напишу записку твоей маме. Пулей лети в театр и передай ей. Только никому не говори, что я здесь. Ни-ко-му! Дай мне карандаш и листок бумаги.
В записке Гридасова писала: «Шура, бросай всё и немедленно иди домой, я жду тебя здесь. Зайди по пути ко мне, скажи охране, что я заночую у тебя, причину придумай. Заодно позови мою экономку, пусть даст тебе бутылку спирта. Разыщи Инбор, она тоже должна прийти. Что я у тебя, в театре никому ни слова. Дуй срочно».
В ужас каком сложном положении оказалась Александра Романовна на Восьмое марта – пол-лица и волосы в смоле! – никуда не покажись, даже домой, вохра непременно потом доложит Никишову, на работу ни-ни – вопросов не избежать, даже по улице не пройдись, не то что в театр заявиться. И как теперь очищаться и отмываться от этого безобразия, она понятия не имела. Хорошо, хоть жива осталась и есть надёжные подруги и дом, где можно привести себя в порядок.
Только Николка успел надеть пальто, как Пальма вдруг ощерилась и зарычала.
– Что это она? – насторожилась Александра Романовна.
– Кто-то калитку открывает.
Гридасова выглянула в окно.
– О, начальничек! Везет мне, как утопленнику. Так, я прячусь. А ты помалкивай. Никого нет. Один.
Гридасова резво прошла в ласточкину комнату и закрылась на ключ.
В дверь дома постучали, Николка вспомнил, что впопыхах её забыли запереть, и едва он хотел спросить «кто там?», как в комнату вошёл военный в папахе. Николка сразу узнал его, это был тот самый полковник, которого он колотил в театре. В руках он держал букет цветов.
Пальма, похоже, уважала военную форму, но приняла боевую стойку и готова была по первому знаку Николки броситься на незнакомца.
– Ты что ж, хозяин, дверь не запираешь? Так ведь и грабители могут зайти. Хотя у тебя серьезная защита. Откуда такая породистая псина? В Магадане я таких не видел.
Николка растерялся и не знал, что ответить.
– Ты что, один? А Александра Игоревна?
– Мама на работе.
– Ох, как неудачно я зашёл. Сегодня же воскресенье.
– Её вызвали.
Полковник вытащил пачку «Северной Пальмиры».
– Закурить позволишь?
– Курите.
– На дорожку одну папироску Да-а, значит, тут вы и живёте?
Полковник огляделся, обратил внимание на ведро со щепками.
– Это ты собираешь? А нормальных дров нет?
– А где их взять.
– То-то, я смотрю, холодрыга такая.
– К вечеру тепло будет.
– Красивые вышивки у вас на стенах. Мама вышивала?
– Да.
– А фотографирует кто? – полковник увидел на тумбочке «Комсомолец».
– Я буду. Увеличитель пока не купили. И ещё кое-что надо.
– Что, например?
– Вы такой любопытный, дядя. Ну, красный фонарь, ванночки
– Неласков что-то ты со мной. Пожалуй, пойду я. Цветы поставь в банку. И передай маме, что приходил Андрей Филимонович. Впрочем, я сам ей позвоню, поздравлю с праздником. А ты, никак, куда собрался? В пальто уже. Смотри, могу подвезти, я на машине.
– Да нет. Мне Пальму погулять надо, – соврал Николка.
– А-а, ну, бывай. Увидимся.
Едва полковник покинул дом, как из своей кельи показалась Гридасова.
– Чего он приходил?
– Не знаю, – пожал плечами Николка. – Цветы маме принёс. Праздник, говорит.
– Ну, везёт Шурке на мужиков. То Дзыгара застукала здесь, то чуть на Андрея Филимоновича не напоролась
Николка нахлобучил шапку.
– Так я пошёл?
– Давай, Коля. Одна нога здесь, другая там.
К вечеру в доме Ромашовых собрался небольшой консилиум. Правда, Саша в плане знаний по очистке лица и волос от смолы была полным профаном, ни с чем подобным не сталкивалась. Зато Инбор оказалась неоценимым помощником.
– Волосы волосы – она критически ощупала голову Александры Романовны. – Можно попробовать вывести с помощью спирта или бензина, но это долгая история, на неделю, а то и больше. И не факт, что мы не испортим волосы. Куда проще их срезать. В рай за волосы не тянут. А что? Гридасова с короткой стрижкой. До свадьбы отрастут.
– Я, кажется, замужем, – возмутилась Александра Романовна.
– Жизнь, Шура, она длинная, всякое может случиться.
– Я думаю, – подала голос Саша, – что для начала надо всё-таки попробовать спиртом.
– Попробуем. Только
– Ладно, – прервала её Гридасова. – Не получится – режьте. Голова по волосам не плачет. А лицо?
– А с лицом надо осторожнее. В женолпе есть одна специалистка-химик. Я помню, ей, что наколки бесследно выводить, что смолу с кожи снимать – всё может. Золотые руки!
– Так давай её сюда немедленно. А она не проболтается?
– Её потом на Дукчу можно отправить, месяца на два, на молоко и свежие овощи. Но мне нужна машина.
– Шура, где ближайший телефон?
– Вон рядом, в военкомате.
– Давай, Инна, иди звони в автобазу, от моего имени бери любую машину – и за ней. Если какие-то медикаменты нужны, загляните на склад, там открыто в любое время, скажите, для меня.
– А что с теми, кто в траншее остался? – полюбопытствовала Саша.
– Шура, тут, можно сказать, судьба решается, а ты с этими хануриками. Закопаем завтра в безымянной могиле. И спишем. Как при попытке к бегству. Я ещё разберусь, кто им пропуска дал. А так копаться никто не будет.
– Там наш судок остался, – деловито встрял Николка.
– Ох ты, дорогой мой Шерлок Холмс, – потрепала его по головке Гридасова, – будет тебе новый судок.
– Николка, – спохватилась Саша, – это нехорошо – слушать разговоры старших. Ступай в свою комнату.
– Давайте лучше мы перейдём в ту келью, где я кое от кого пряталась.
Гридасова что-то черканула на бумажке.
– Инна, заедешь по дороге на промтоварную базу, возьмёшь то, что я написала.
Когда Инбор ушла, Александра Романовна перешла вдруг на игривый тон:
– Шура, обрати внимание на букет на столе.
– Ой, и вправду! От кого?
– К тебе, между прочим, наведывался Андрей Филимонович – поздравлять с праздником. И откуда они только твой адрес узнают?
– Я никому его не давала.
– Ладно, замнём для ясности. Готовь ножницы, полотенца, вату. Большое зеркало пока перенесем в ласточкину. А тебе, Коленька, спокойной ночи.
– И вам, Александра Романовна.
– Вот у меня, боюсь, ночь будет беспокойной.
Николка подбросил щепок в печь и, посчитав свою миссию законченной, удалился к себе и лёг в постель. Он долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Шумели в ласточкиной комнате женщины, выдала свою порцию сдержанного лая Пальма, когда подъехала машина и за стеной послышался ещё один чужой женский голос. Потом он перестал обращать внимание на шум, в сознании опять возникло дневное происшествие: бандиты тащат в траншее бедную Александру Романовну, он отважно спасает её, и она стреляет в них из настоящего нагана. Так они, наверно, и сейчас лежат в этой траншее – мёртвые и окаменевшие от мороза. Ух, страшно там ночью. Днём после школы надо сходить туда и посмотреть Сон постепенно одолел его, и Николка уже не слышал, как в комнату вошла мама и положила на тумбочку рядом с кроватью черный фонарик динамо – подарок Александры Романовны.

Глава тринадцатая

Иван Фёдорович Никишов находился в Москве целый месяц. Формально он числился в командировке, на самом же деле проходил обследование в военном госпитале.
Болезнь его усугубилась после прошлой осени, когда он объезжал прииски, и на переправе его машина провалилась в реку, и он, грузный пожилой человек в тяжелой шинели, к тому же не умеющий плавать, оказался в ледяной воде. Ещё несколько мгновений, и быть Ивану Фёдоровичу на том свете и воочию убедиться, какие ворота ему откроются – рая или ада. Но двое проворных зэка, не раздумывая, бросились в воду и спасли владыку Колымы, хотя, быть может, в другой раз и не проявили бы такой прыти, просто из принципа – не суетиться перед начальством. В тот же день Иван Фёдорович подписал приказ о досрочном освобождении своих спасителей с возможностью выезда на материк. Благие дела, к сожалению, не гарантируют от болезней, и годами копившаяся усталость, нервозность и не лучший климат в этом краю методично подтачивали здоровье генерала, и, в конце концов, пришлось ему отдать себя в руки медиков.
Вердикт московских врачей был однозначен: возвращаться на Колыму ему противопоказано и, более того, требуется длительное квалифицированное лечение.
На приёме у Берии он вручил вторичное прошение об отставке, приложив заключение врачей.
– Что это? – линзы очков Лаврентия Павловича недобро блеснули. Не притрагиваясь к положенной бумаге, нарком одним взглядом охватил её содержание.
– В отставку рвёшься?
Берия поднялся из-за стола, остановив жестом протестующий порыв Никишова.
– Знаю, болен. А родину из руин кто поднимать будет?
Он подошёл к генералу и обнял его за плечи.
– Иван Фёдорович. В прошлом году ты план с золотом завалил. Признаёшь?
– Объективные условия
– Иосиф рвёт и мечет. Страна в развалинах лежит, а мы, несмотря ни на что, улучшаем жизнь народа. Карточную систему отменили. Цены вот начинаем снижать. А ещё бомбу делать надо. Ведь мы толком не знаем: то ли коммунизм строить, то ли к новой войне готовиться. Ты речь Черчилля, надеюсь, ещё не забыл? А где деньги на всё брать? Золото нужно позарез. Я не приказываю, прошу: ещё один сезон. Выжми всё, что можешь, И тебя отпустим. Слово маршала.
– Лаврентий Павлович, вы же знаете, слово партии для меня – закон.
– Молодец. Другого ответа я не ожидал. И подбери себе замену. У меня дел по горло, мне этим просто некогда заниматься.
В который раз самолёт снова доставил его на колымскую землю. Когда «ЛИ-2» остановился и винты недовольно заглохли, он увидел в иллюминаторе, как первой к самолёту бежит его Саша с цветами. Счастливая или делает вид, что счастливая. Он же прежней радости не испытывает, что-то переломилось за прошедший месяц.
В госпитале его пару раз навещала Юлия Ивановна. Он сжимал в руках её теплую отзывчивую ладонь и вспоминал девятнадцатый год, когда он, молодой командир батальона, сделал предложение дочери сельского врача. Двадцать лет брака, полных и безоблачного счастья, и таких же безоблачных месяцев тревог и опасностей. Всё делили вместе. В двадцать первом, когда он сражался с мусаватами на советско-иранской границе, там, в Ленкорани, у них родился сын, которого они назвали Костей. В свой последний визит в госпиталь Юлия Ивановна пришла с сыном – уже возмужавшим молодым человеком в форме офицера МГБ. Сын окончил закрытое училище НКВД-МВД и готовился к карьере разведчика с работой в одной из восточных стран. Вот тогда у Ивана Фёдоровича впервые мелькнула слабая мысль о воссоединении прежней, им же самим разрушенной семьи.
А по лётному полю стремилась к нему его Сашенька, его лебединая песня, хотя сейчас он, наверно, постеснялся бы так сказать ей. Всё ему льстило, ох уж это мелкое тщеславие, что к нему бежит такая красивая женщина. Вдруг платок под напором ветра соскользнул с её головы на плечи, и на миг Ивану Фёдоровичу показалось, что он видит совсем другую женщину. Полноте, Сашенька ли это? Вместо чёрной копны волос, в которые он так любил запускать свои пальцы, короткая, даже чересчур короткая стрижка, изменившая Сашеньку отнюдь не в лучшую сторону и вызвавшая у него ассоциацию с тифозницами или отпетыми уголовницами.
Генерал выбрался из самолёта, они обнялись, расцеловались. Он всё-таки отстранил Гридасову и всмотрелся в её лицо.
– Зачем ты это?
Она широко улыбнулась, обнажив ровные, белые, без единого изъяна зубы.
– Мне сказали, что так модно. Хотела тебе сюрприз сделать.
Он уловил в её интонации некоторую фальшивинку.
В город ехали молча. Александра Романовна почувствовала перемену в настроении мужа и сочла за благо не докучать ему разговорами. Дома Иван Фёдорович налил себе полный стакан коньяку и жадными глотками опорожнил его.
– Ужинать не буду, – сердито буркнул он. – Устал, хочу спать.
Александра Романовна растерянно пожала плечами.
Проснулся Никишов около десяти утра. Тряхнул головой, уже недовольный тем, что встал так поздно. Поднялся с постели, отхлебнул из графина воды. Александра Романовна ещё спала. Одеяло было откинуто, предоставляя возможность полюбоваться телом жены. И генерал на минуту задержался у кровати. Прелести Александры Романовны нисколько не утратили своей упругости и молочной нежности. Он обратил внимание, что жена не только коротко подстриглась, но и тщательно выбрила волосы на лобке, чтобы он увидел её соблазнительную ложбинку, чтобы у него тут же возникало желание обладать ею.
Ещё несколько лет назад обнажённое тело спящей Александры Романовны, её откровенные позы, возникавшие якобы во сне, действовали на него безотказно – он набрасывался на неё, как голодный зверь. Или будил её, и они начинали свои игры. Голая Гридасова надевала генеральскую папаху и бурки и начинала беситься, как ведьма, а Иван Фёдорович, вместо того чтобы настраиваться на работу, гонялся за ней по дому, пока ему не удавалось свалить её где-нибудь на лестнице между этажами или в прихожей на половике и в неудобоваримой позиции скоропалительно совокупиться с ней. Война шла к концу, Колыма черпала золото полной мерой, зэка тянули свои кровавые лямки («лямку три, налегай да при») – «от Москвы до самых до окраин» кипела жизнь, похожая на каторгу. А в уютном магаданском особнячке пряталось бесстыдное человеческое счастье, и двое, как могли, предавались телесным усладам
Но что за подозрительные синяки у неё на предплечьях? Словно кто-то хорошо сжимал Александру Романовну в своих руках. Даже уже не синяки, а желтовато-фиолетовые пятна, бывшие когда-то синяками, примерно десятидневной давности. Вечером он обязательно потребует объяснения насчет их происхождения.
При выезде из дома, охранник, открывавший ворота, козырнул ему и протянул небольшой конверт.
– Что такое? От кого?
– Не могу знать, товарищ генерал-лейтенант. Ночью подкинули под ворота. Написано: «Лично Никишову».
Иван Фёдорович повертел конверт и сунул его в карман.
– Поехали!
Генерал примерно знал, что содержится в анонимном письме. Чуть ли не после каждой командировки он получал такие письма, либо на работе, либо ему вручала охрана. Это были доносы на Гридасову. Скрытых врагов у неё имелось предостаточно. И подмётные послания особым разнообразием не отличались. «Пока вы, Иван Фёдорович решали государственные дела в Москве», или «Пока вы, Иван Фёдорович, совершали поездку по трассе», «ваша супруга тайно встречалась позволяла себе» и т. д.
Никаких проверок по этим доносам Никишов не устраивал и жену не допрашивал, считая подобное оскорбительным для неё. Жена Цезаря выше подозрений. Наоборот, иногда за обедом шутки ради он зачитывал Сашеньке очередное послание, отчего она бледнела и краснела, а он только посмеивался, потом, обнимая жену, успокаивал её: «Ладно тебе расстраиваться, ведь это я должен расстраиваться, а не ты. Возьми это письмецо, попробуй найти автора и накажи его достойно. Только, умоляю, без пыток».
Тут, правда, особый случай. Его долгое отсутствие, эти странные пятна на её предплечьях Он не пригляделся, может, и на ногах есть такие же пятна. Чёрт знает что
Никишов всё-таки не утерпел и, пока ехали до главка, вскрыл конверт. Развернул вдвое сложенный листок.
«Многоуважаемый Иван Фёдорович! Хочу довести до Вашего сведения следующие факты, порочащие Вашу честь кристально чистого человека и крупного руководителя. Эти факты касаются Александры Романовны Гридасовой, которую Вы как примерный муж всегда защищаете. А между тем в ночь на восьмое марта она не ночевала дома. Можете проверить это у собственной охраны. Кроме того, ходят слухи, что она без суда и следствия застрелила двух заключенных почти в центре города и упорно скрывает это. Вас как руководителя, строго соблюдающего социалистическую законность, этот факт должен насторожить. И, безусловно, он требует немедленного расследования. С наилучшими пожеланиями Ваш доброжелательный друг».
Настроение у Никишова было вконец испорчено. Никаких сантиментов по поводу супружеской неверности аноним не разводил, сообщал только сухие факты, которые при желании несложно проверить. Что ж, это повод для серьезного разговора. Иван Фёдорович испытал даже некоторое облегчение оттого, что хоть раз состоится такое объяснение, стало даже любопытно, как его любимая Сашенька станет выкручиваться.
Его распалившийся было ревностный пыл, наполовину сбил начальник Политуправления генерал Сидоров сообщивший, что на Гридасову действительно было совершено нападение и ей в целях самообороны пришлось убить двух уголовников-долгосрочников. Вот и объяснение её пятнам на руках, успокоился Иван Фёдорович, наверняка найдётся оправдание и тому, что она не ночевала дома. Точно так же ведь может подозревать его и она, уж он-то часто бывает в командировках
К Никишову вернулось его обычное ровное рабочее настроение. После доклада Сидорова он вызвал своего заместителя генерала Петренко, такого же трудоголика, как и он сам.
– Вот что, Иван Григорич. Начну без предисловий. Я вторично подал рапорт на имя руководства страны об освобождении меня от должности по состоянию здоровья. На этот раз Лаврентий Павлович дал твёрдое слово, что отпустит меня после промывочного сезона. При этом он настоятельно просил, чтобы я подыскал себе замену. Скажу откровенно, кроме тебя, другой достойной кандидатуры у меня нет. Ты мой первый зам и отлично знаешь положение на приисках. Деловой хватки тебе не занимать.
– Спасибо за доверие, Иван Фёдорыч.
– План года надо выполнить любой ценой.
– Да мы и так резко увеличили вскрышу торфов. Но реальный отход металла оставляет желать лучшего.
– Не знаю, не знаю. Формально я остаюсь в должности, но, считай, фактически с этого дня ты – хозяин Колымы. Не дашь план, Берия с меня голову снимет, а я с тебя. Значит, действуй, Иван Григорич. Первое, что надо сделать, подготовь небольшой доклад с неотложными задачами на текущий сезон вплоть до таких мер, что каждый работающий на прииске обязан сдать в кассу такое-то количество металла. Сегодня же отдай распоряжение в промкомбинат на изготовление двух-трех тысяч лотков, прикинь сам точнее. Может, из города организовывать вахтовые группы, а то я проехался, смотрю, народу много днём шатается по улицам? Что, у всех выходной, делать нечего? Одним словом, основной тезис: лоток – в руки каждому. Завтра соберем актив часов в пять вечера, накачка по полной программе. Кстати, ты в курсе, что с этого года нам разрешили ускоренное судопроизводство в форме «троек»?
– Бумага пришла.
– Тогда сам понимаешь, это дополнительный стимул для повышения производительности труда. Как говорят зэка: закон – тайга, прокурор – медведь.
– Всё ясно, Иван Фёдорыч, – бодро отреагировал Петренко. – Будем работать, мобилизуем все ресурсы.
На самом деле генерал Петренко думал о том, что Никишов прекрасно знает, что план и этого года они не выполнят. Вот в войну просто фарт шёл с перевыполнением, не говоря уже о сороковом годе, когда они взяли за сезон около девяноста тонн золота! Но тогда какое содержание было, самородки можно было выколупывать из песка без всякой промывки. А теперь добыча резко упала и дай Бог намыть хотя бы половину того, что было раньше. Даже если каждый выйдет с лотком. Но как? Как это сделать, если металл иссякает, с рабочей силой туго, люди недоедают, мрут, как мухи, и никакими призывами, угрозами и показательными расстрелами их уже не проймёшь. Да это благо, что Никишов останется ещё на сезон, отвечать в первую голову всё равно ему придётся.
– О чём задумался, Иван Григорич?
Никишов нахмурился, словно прочитал его мысли.
– Да так. Прикидываю, какие скрытые резервы можно использовать.
– Ну, иди, работай.
Допустим, шестикрылый серафим моих ушей коснулся, и их наполнил шум и гам, и я подслушал разговор двух генералов. Возникли кое-какие мысли по поводу. Конечно, каждая область нашей великой страны внесла свой посильный вклад, выполняя призыв партии «Все для фронта, всё для победы!». Но Колыма, далёкая «чудная планета», – это особая статья в летописи победы в Великой Отечественной. Люди Дальстроя жили по суровым законам военного времени. Если солдат на передовой получал (или должен был получать) 35 граммов сахара и 1 грамм чая в день, то магаданцы получали практически ту же самую норму. Строгие лимиты устанавливались даже на свежую, солёную, копчёную рыбу, то есть на то, чем богат и чем питался Северо-Восток в условиях полной продовольственной изоляции. Я уж не говорю об отсутствии свежих овощей, фруктов, молочных продуктов – вся надежда была только на подсобные хозяйства и сбор «даров природы».
И диву даёшься, когда, читая местную газетную хронику, узнаёшь вдруг, что в суровом 1942 году колымчане отправили на фронт целый эшелон отменных продуктов: 22 тонны кеты, 60 тонн сельди, почти 11 тонн красной икры, 16 тонн балыка и копчёной сельди, вагон мясных копчёностей, вагон сахара и вагон хозяйственного мыла. Молодцы, северяне! Интересно, куда всё это добро распределилось? Ну, хозяйственное мыло и сахар ещё могли попасть солдатам, а вот о том, что даже на передовой кто-то видел красную икру или балык, я что-то не слышал и не читал. Эти продукты даже в коммерческих магазинах отсутствовали. Разве что их можно было получить в закрытых распределителях (типа Елисеевского гастронома) для столичной номенклатуры да ещё в закрытых столовых по лимитным книжкам («А» и «Б»), выдававшимся академикам, народным художникам, выдающимся писателям.
Колымчане сдавали свои кровные сбережения на постройку танков и самолётов, сдавали в Госбанк золотые кольца, серебряные портсигары, царские монеты и пр. и пр. Слеза наворачивается, когда читаешь записки директора музея А. П. Хмелинина о том, что из своих фондов крошечный Охотско-Колымский краеведческий музей направил на фронт «пять пар торбасов, меховой малахай и меховую шапку, две пары чулок из оленьего меха, меховую лёгкую куртку, две пары меховых рукавиц, расшитые узором кисеты для табака». Дошли ли они до бойцов-героев?
Однако наиглавнейшая помощь Колымы – золото! Каждый фронтовой год Москва получала по семьдесят тонн благородного металла. На добыче золота работали и вольные и заключенные. Львиную долю плана обеспечивали, разумеется, зэка. Именно ради «презренного» металла на Колыму отправлялись десятки тысяч репрессированных.
Однако тут есть нюанс. В последнее время у нас в СМИ термин «репрессированный» является синонимом термина «политзаключенный». В некоторой мере этому обманчивому сходству способствовало (речь о Колыме) наличие громких имён, осуждённых якобы за «контрреволюционную деятельность»: в Магадане – В. Козин, в Бутугычаге – А. Жигулин, в Дебине – В. Шаламов, на Джелгале – Л. Варпаховский, на Мальдяке – С. Королёв и А. Горбатов и т. д. Возникала иллюзия, что в дебрях Колымы отбывали срок сплошь «враги народа».
На самом деле по отношению к общему количеству зэка количество «политических» не превышало двадцати процентов. Основной тягловой силой являлись уголовники – убийцы, бандиты, воры, насильники, казнокрады, спекулянты и пр. Нельзя сказать, что свою работу они выполняли с повышенным энтузиазмом, с сознанием великой цели – чтобы страна родная стала ещё богаче. Да и откуда взяться у них патриотизму и энтузиазму, если с этим народом обращались хуже, чем со скотом. Лютый холод, зимой и летом жуткий труд, постоянное недоедание, недосыпание, зверства вертухаев вызывали только непреходящую озлобленность и чувство мести. Отсюда бунты, саботажи, побеги, убийства.
Мало кто знает, что в июле 1941 года уголовники даже создали в Магадане «правительство», чтобы идти на поклон к японцам в случае победы Гитлера, которую ждали со дня на день. Первоочередная цель – расправа над руководством Дальстроя. Планировалось устраивать в доме Никишова, в квартирах Сидорова, Титова (начальник УСВИТЛа. – Б. С.) «замыкания» электропроводки и потом заходить к ним под видом монтёров и в темноте убивать. В местах добычи металла нередки были случаи умышленного саботажа, порчи оборудования. На прииске Водопьянова, например, немец сознательно затопил шахту с людьми. Так что, как бы кто ни относился к Никишову, на его долю пришёлся исключительно тяжёлый период в истории Дальстроя (1940-48 гг.), особенно это были годы военного лихолетья.
Несмотря на чинимые препятствия, острую нехватку продовольствия, горючего, взрывчатки, автомобильной резины и много чего прочего, Никишов сумел организовать производство таким образом, что золото, как манна небесная, сыпалось в государственную казну. Даже вице-президент США Г. Уоллес, знавший, что Колыма – это страна заключенных, и понимавший, что в его поездке по Северо-Востоку в мае сорок четвёртого всё будет предельно маскироваться, признал в своих воспоминаниях: «В лице начальника Дальстроя я встретил крупного бизнесмена и менеджера. Он сделал для Колымы больше, чем американцы на Аляске».
Но здоровье Ивана Фёдоровича оказалось капитально подорванным. Однако в Москве, видимо, сильно уверовали и в безграничность его сил, и в неисчерпаемость золотых недр Колымы. А может, там, за кремлевскими стенами, это никого особо и не волновало, там доминировал принцип «Давай металл любой ценой! Стране, как воздух, нужно золото!» Что ж, у каждого была своя правда и своя цена жизни. Требовалось и врага побеждать, и страну поднимать, и народ жалеть – и где тут золотая середина, где объективная правда, где истинная цена человеческим жертвам, одному Богу известно.
Просмотрев почту и набросав несколько распоряжений, Иван Фёдорович снова вспомнил об анонимном письме. Несмотря на кажущуюся ясность, на душе остался неприятный осадок. Вразрез с этим ощущением возникло неодолимое желание рассмотреть получше стриженую Александру Романовну. Вчера он толком не рассмотрел её, а утром его внимание сфокусировалось в основном на нижней части тела супруги.
Он набрал номер телефона начальника Маглага.
– Гридасова слушает.
– Ты ещё работаешь?
– Ваня, ты? Так время только полтретьего.
– Бросай всё, езжай домой.
– А что случилось?
– Особенного ничего. Просто захотелось тебя увидеть.
– Минут через пятнадцать буду. Уже еду.
Александра Романовна шестым чувством поняла, что значит «увидеть». Она позвонила домой и попросила Марию Ивановну, свою экономку, приготовить срочно закуску и накрыть стол (любопытно, что Мария Ивановна Иванова до колымской отсидки была женой председателя Донецкого облисполкома, Гридасова к ней благоволила и уже завизировала приказ о её досрочном освобождении. – Б. С.).
Никишов приехал через полчаса. На ходу скинул шинель, поднялся в гостиную. Александра Романовна сидела за столом, уставленным коньяком, шампанским, традиционными деликатесами, и счастливо улыбалась. Это Никишову почему-то не понравилось. Он молча налил себе стакан коньяку и не спеша выпил его до дна. Вытащил из кармана анонимку и протянул Гридасовой.
– Читай!
Улыбка сползла с лица Александры Романовны. Она недовольно вздохнула:
– Ваня, ну тебе уже точно доложили, как всё произошло. Отпустила машину, вздумалось пройтись пешком. Чёрт меня дёрнул срезать путь и пойти дворами. А там два бугая-архаровца сзади налетели. Заломили руки ласточкой и поволокли в канаву с трубами. От этого и синяки. Думала, всё, амба, утопят в бочке с варом. Хорошо, что почти застыл. Только волосы попортили, пришлось остричь. И представляешь, кто спас?! Десятилетний пацанёнок, сын моей приятельницы, она живёт там рядом. Нёс домой обед с фабрики-кухни в судке, увидел, ну и запустил в них свои кастрюльки и даже попал в одного. Тут уж я опомнилась, вытащила наган
– Кто такие были?
– Двадцатипятилетники! У них потом нашли в карманах поддельные пропуска, якобы мной подписанные.
– Я тебе говорил, что твоя затея с этими вольными хождениями по городу до добра не доведёт.
– Ваня, они могут подделать любую ксиву, даже деньги рисуют.
– Тем более нечего давать лишнюю возможность. А у тебя не только артисты гуляют, а, выходит, и большесрочники А ночевала где?
– Ну, у той же приятельницы. Не могла же я в таком виде показаться на людях. Отсиделась у неё, пока мои подруги не привели меня в порядок.
– Натерпелась ты, Сашенька, по своей глупости
Александра Романовна чутко уловила перемену в настроении мужа.
– Ваня, ты вместо нелепых подозрений, обижающих меня, следил бы за своими подчинёнными.
– Что ты имеешь в виду?
– А то, что некоторые полковники в твоё отсутствие оказывают мне повышенное внимание.
– Ну-ка, ну-ка, кто, например?
– Да хотя бы Андрей Филимонович.
– Какой ещё Андрей Филимонович? Филиппов, что ли?
– Он самый. Как только Никишов в отъезде, так он сразу напоминает о себе. Звонит, интересуется, не скучно ли мне, намекает на свидание тэт а тэт.
Это была явная ложь со стороны Гридасовой. Но давно известно: чем ложь неправдоподобней, тем больше она смахивает на правду. Александра Романовна преследовала две цели. Во-первых, предстать перед мужем верной женой и пробудить в нём чувство ревности. Как опытная женщина, она уже заметила, что Никишов всё больше отдаляется от неё, замыкается в себе, и все эти доносы раздражают его и вызывают растущую антипатию к Гридасовой.
А во-вторых, рикошетом, с помощью мужа она рассчитывала разрушить наметившееся увлечение полковника Филиппова Сашей Ромашовой. Уж так была устроена Александра Романовна, что, несмотря на все свои симпатии к артисткам и просто красивым женщинам, она страшно не любила, когда её пассии заводили интимные шашни с мужчинами. Сама она давно ощущала неутолённость в любви и готова была изменить Никишову с любым интересным мужчиной, даже с тем же Андреем Филимоновичем, но страх быть разоблачённой сдерживал её. Терпение, однако, не бесконечно, и ей всё сильнее хочется чего-то запретного и сладкого, чего Иван Фёдорович уже дать не мог. А тут обласканные ею и ещё даже не вышедшие на свободу девки открыто крутят романы, чем вызывают в Александре Романовне приступы потаённой зависти и совсем нескрываемой злости.
Теперь вот Ромашова вызывала тревогу, стала чуть ли не источником повышенной опасности. Она, конечно, вольный человек, но Александре Романовне от этого не легче, потому что Саша очень нравилась ей. Дзыгара Гридасова отвадила от подруги, подумала даже о том, чтобы на время отослать его на Теньку, но с полковником ситуация вырисовывалась угрожающая. И повод сейчас, чтобы разрушить эту угрозу, появился довольно удачный, лучше не вообразишь.
– Никогда бы не подумал, – неуверенно произнёс Никишов. – Мне казалось, он всегда был равнодушен к женщинам.
– Плохо ты его знаешь.
– Хотя С Титовым он не очень ладит, и Николай Фёдорович как-то мне говорил, что не против избавиться от него.
– Ты бы его отправил куда-нибудь от греха подальше.
– В прошлом году он просил перевести его в Хабаровск, климат здешний ему не подходит. Но места подходящего не было. А этим летом там сразу несколько вакансий появится. Может, в самом деле, перевести его в Хабаровск. На генеральскую должность. Перспектива будет. Пусть там приключений ищет.
Оба на некоторое время замолчали, как будто удовлетворённые достигнутым результатом. Александра Романовна отвела назревавший скандал, а Иван Фёдорович нашёл способ, как устранить козла отпущения.
Никишов снял китель и принялся пристально рассматривать лицо своей жены. Александра Романовна заволновалась.
– Ваня, может, по маленькой?
– Чем поят лошадей? Мне в стакан.
Выпили, закусили ломтиками засахаренного лимона.
– Слушай, а может, они были твоими любовниками? – Никишов подмигнул жене.
– Кто «они»?
– Ну, эти зэка в траншее. Решили испытать нечто новое, а ты их чик-чик.
Лицо Гридасовой запылало гневом.
– Ну да. На трубах ледяных, раком, головой в бочку со смолой!
– Не злись, дорогуша. Я пошутил.
– Ох, и шутки у тебя появляются после двух стаканов коньяка.
– Ладно, иди сюда.
Гридасова подошла:
– И что?
– Разденься.
– Как?!
– Снимай всё. Хочу посмотреть на твоё тело. Я ведь давно тебя голой не видел, при свете.
– Может, я в ванную пройду?
– Нет, раздевайся при мне.
– Хулиган! – Александра Романовна тяжко вздохнула и принялась снимать с себя одежду. Сначала платье – смущённый взгляд на Ивана Фёдоровича, потом ажурные чёрные чулки – ещё более смущённый взгляд, потом лифчик и трусики – и она совсем уж вошла в роль беззащитной девственницы перед не знающим пощады монстром.
Иван Фёдорович скользнул хмельным взглядом по телесам Гридасовой. Ему показалось, что он видит перед собой совершенно незнакомую ему, другую женщину, ещё не потерявшую стройности, но уже слегка раздобревшую, круглолицую, со стриженой головой и какими-то новыми повадками. Только большие синие глаза не давали ему забыть о той девушке, которую он когда-то встретил в Оротуканской конторе; тогда он совершенно обалдел от этой колдовской синевы её очей.
Никишов поднялся, обхватил Александру Романовну за ягодицы, захрипел, теряя рассудок, и потащил её на диван.
– Пойдём в спальню, Ваня, – задыхаясь, прошептала она, – здесь неудобно.
Словно раненого командарма, Гридасова с трудом довела пьяного мужа до постели, на которую они облегчённо и рухнули. Иван Фёдорович рассупониваться не стал, только приспустил свои генеральские штаны с лампасами и забрался на жену. Александра Романовна помогала ему, как могла, и, закинув ноги на плечи мужа, приготовилась к долготерпимому, но сладкому истязанию своей плоти.
Иван Фёдорович вёл атаку по всем правилам боевого искусства – безостановочно и напористо. Однако снаряды быстро закончились, и сон мгновенно сморил генерала. Около полуночи он оживился, принял в гостиной коньяку, запил шампанским и, вновь навалившись на Александру Романовну, с таким остервенением – откуда только силы взялись – продолжил прерванный бой, словно от его удали зависело выполнение плана по добыче золота.
Проснулся Иван Фёдорович около десяти часов утра совершенно разбитым. Ночное сражение явно не пошло ему не на пользу, и он впервые задал себе вопрос: а зачем ему это всё надо? Здоровья нет, ну и нечего пырхаться. Он позвонил Петренко и сказал, что приедет к двенадцати.
В спальне продолжала сладко посапывать стриженая женщина, ещё не знавшая, что сегодня утром Иван Фёдорович принял окончательное решение, что с его лебединой песней окончательно покончено. Такая любовь и эта женщина ему больше не нужны.

Глава четырнадцатая

В середине марта навсегда покинули Магадан ведущий актёр театра Ю. Розенштраух и его сожительница актриса Евдокия Тарасова, балерина-вдовица Ирина Мухина, концертмейстер Ананий Шварцбург со своей женой Инной Рудинской, бывшей до Шейниной бригадиршей пошивочной мастерской.
Их отъезд, а ещё больше весенняя просинь неба в разрывах, казалось, вечной облачности наполнили грустью сердце Саши Ромашовой. Опять всколыхнулось желание вырваться во что бы то ни стало из колымских пут. Терпеть ещё два года – не хватит никаких сил. Особенно угнетали её и подавляли всякий интерес к жизни длинная зима с лютыми стужами и постоянная проблема с дровами. А покупать вязанки поленьев у барыг – слишком накладно. И горячей воды нет, надо постоянно греть. Хорошо, что вообще воду зимой иногда привозят, а летом работает колонка за домом ЗАГСа, иначе непонятно, как нормально жить. Заказы на пошив платьев, на которые вначале рассчитывала Саша, не разрешает брать Гридасова. Говорит, что в театре полно работы, хороших портних не хватает, а на швейке, работающей на нужды всех колымских лагерей, свои планы – оттуда лишнего человека не возьмёшь. Но Саше кажется, что Александра Романовна просто из ревности не хочет, чтобы Ромашова ещё для кого-то шила. Спасибо, что хоть помогла с бесплатными обедами.
«Наверно, мне не хватает элементарной практичности, свойственной одиноким магаданским женщинам», – пришла к неутешительному выводу Саша.
– Ромашова! – окликнула её выглянувшая из-за перегородки бригадирша. – К телефону. Всё тот же приятный баритон.
– Спасибо, Лия Иосифовна Алло?
Здравствуйте, Александра Игоревна.
Саша узнала голос Андрея Филимоновича и сразу вспомнила, как они ходили с ним в клуб УСВИТЛа на просмотр американской картины. Полковник во время сеанса постоянно брал её за руку, она одёргивала, сзади шикали, Николка не понимал, в чём дело, и, в конце концов, Саша смирилась с тем, что её ладонь покоится в крепкой мужской руке. Но после просмотра она сказала строго полковнику: «Прошу так никогда не делать, иначе я никуда больше с Вами не пойду». «Обещаю», – ответил ласково Андрей Филимонович.
– Здрасьте, – Саша умышленно не назвала имени полковника, чтобы её товарки не догадались, кто звонит, но подозревала, что для них всё это было вроде секрета Полишинеля.
– Вы когда сегодня будете дома?
– А что? – она едва улыбнулась. – Опять сюрприз?
– Небольшой. Не бойтесь, лично меня не будет. Никишов всех работой завалил.
– Ой, не знаю, когда освобожусь. Может, часов в семь? – Саша вопросительно взглянула на Шейнину. Та благосклонно кивнула головой.
– Отлично. Потом созвонимся. До свидания, Александра Игоревна.
– Всего доброго.
Что же будет на этот раз, какие вкусности? Золотые гребешки со дна морского? Саша отметила, что в ней проснулось любопытство, и она нет-нет, да и поглядывает на часы. Тонус жизни на несколько градусов стал выше. Она усмехнулась про себя: ещё бы, на вдовий двор хоть щепку брось – уже радость.
Подходя к дому, Саша с Николкой увидели необычную картину. Их дом освещался фарами грузовика, и двое солдат – третий стоял в кузове – таскали через калитку пилено-рубленые поленья и складывали их во дворе. На белой стене соседней двухэтажки, словно на экране, двигались их фантастические тени. Из дома доносился глухой лай Пальмы. Почуяв у дверей знакомый запах, собака успокоилась.
– Вы хозяйка? – обратился к Саше розовощёкий, как помидор, вохровец.
– Да.
– С дровишками мы почти закончили, а вот четыре места надобно в дом занести.
Саша открыла дверь, и вохровцы принялись заносить ящики с трафаретными надписями «Для Крайнего Севера».
– Куда ставить-то?
– Да оставьте в сенях. Послушайте, от кого это всё?
– От УСВИТЛа. Тут ящик рафинада, ящик тушёнки, два ящика макарон, ящик топлёного масла, ящик сливочного масла. А картонная коробка отдельно для Николая Ромашова. Кто это будет? Отсутствует?
– Я Николай Ромашов, – важно доложил Николка.
– Значит, тебе. Сам тут разберёшь.
– Ребята, может, чайку организуем?
Вохровцы окинули взглядом холодную плиту.
– Не, хозяйка, некогда. Мы на службе, – и, покосившись на ощерившуюся овчарку, торопливо удалились.
Саша опустилась на краешек стула и не знала, радоваться ей или плакать. В висках стучало: зачем, зачем он это делает, зачем принуждает её быть обязанной ему?
Николка, не замечая переживаний матери, деловито разбирал содержимое вместительной коробки. Первым делом он вытащил чемоданчик с замысловатыми крючочками. Кое-как раскрыл его и понял, что это разобранный фотоувеличитель. А ещё в коробке нашлись бачок для проявления плёнки, красный фонарь, рамка для печатания снимков, ванночки, фотобумага и химикаты. Он даже растерялся при виде богатства, о котором он только мечтал.
– Мама, смотри, смотри! Тут всё, что мне нужно.
Саша отвлеклась от своих мыслей:
– Что, сынок? Что это? Для чего?
– Чтобы делать фотографии. Увеличитель. Я знаю, это твой полковник подарил. Он, когда приходил, спрашивал, чего у меня нет. Он хороший человек.
– Ты так думаешь?
– Ты же сама говорила, он может помочь нам. Чем это не помощь? Столько добра!
– Ты, наверно, прав, сынок. И, главное, есть дрова. Подумать только, целую машину привезли. А масла и сахара сколько!
– Сейчас печку натопим.
– И будем пить чай.
В этот вечер Николка засыпал переполненный радужными надеждами. Ему снился один и тот же повторяющийся сон: он всовывает в бачок для проявки заснятую плёнку и начинает наматывать её на ось, следя на ощупь за тем, чтобы края плёнки находились в пазах барабана. В последний момент плёнка выскальзывала из пальцев и с лёгким треском моментально сворачивалась, как змея. Эта процедура удавалась ему лишь с третьего-четвёртого раза. Наконец плёнка укрощена, крышка бачка закрыта, остаётся залить проявитель, как вдруг Что это?.. Николка с трудом открывает глаза. Пальма рычит у его кровати, стаскивает с него одеяло. Он пытается удержать одеяло, поворачивается на другой бок, но собака начинает негромко лаять.
– Ну чего тебе?
Пальма тащит его к окну, и сквозь прорези в ставнях Николка видит, что во дворе около штабеля орудуют, словно черти, две фигурки.
Николка мигом натянул штаны, сунул ноги в валенки.
– Мама, мама, просыпайся!
– Что? Что случилось, сынок?
– У нас дрова воруют!
Саша вскочила с постели. Накинула на плечи мужнин полушубок, которым накрывалась поверх одеяла с тех пор, как Андрея не стало, и бросилась в сени. Николка нахлобучил шапку, схватил пальто – и за ней. Впопыхах забыли взять Пальму на поводок, и, как только дверь чуть приоткрылась, овчарка опрометью кинулась к штабелю. Воришки, побросав дрова, бросились наутёк. В несколько прыжков Пальма настигла одного из них и, сходу свалив на снег, вцепилась ему в ногу. Когда Ромашовы подошли ближе и Николка посветил гридасовским фонариком, оказалось, что Пальма удерживает соседского пацана Ромку, одного из братьев Савватеевых. Лицо его было перепугано, и он боялся шелохнуться, потому что при каждом его движении Пальма издавала угрожающий рык.
«Вот так кореш, – подумал Николка, – вместе в прятки играем, на каток ходим, а тут на тебе, ворует у своих же».
– Мальчик, – назидательно обратилась к нему Саша, – возьми охапку дров, и чтоб мы тебя и твоего дружка здесь больше не видели. А то я не ручаюсь за нашу собаку.
Николка молча пристегнул к ошейнику поводок и отвел овчарку от бедного воришки. Ромка не стал собирать брошенные им поленья, а сразу рванул прочь.
– Видишь, сын, – вздохнула Саша, – и дрова нельзя оставлять на дворе. Надо заносить в дом.
Николку уговаривать не надо, он знал, как им доставались дрова, поэтому сказал:
– Мам, так давай сейчас и перетаскаем. А то я их знаю, они всё равно придут.
– Не они, так другие, – согласилась Саша. – А дрова – это для нас почти как золото.
Почти всю ночь Ромашовы перетаскивали драгоценные сухие поленца и складывали их в сенях, потеснив ящики с продуктами, благо места было достаточно. Закончив работу, порядком уставшие, но довольные, они легли в свои кровати и забылись в крепком счастливом сне.
Гонимы вешними лучами, с окрестных гор уже снега О чём это я?.. В голову лезет классика, а я о магаданской весне, так мало похожей на «материковскую». И потоплённых лугов здесь нет, и пчела не летает за данью полевой, и соловей не поёт в безмолвии ночей, это всё из другого мира. В Магадане еще в мае не редкость минусовая температура, на праздники (первого, а то и девятого) обязательно падает снег. Я помню, как мы школьниками мерзли на первомайских демонстрациях, по улицам мела поземка пополам с пылью, и, откричав «ура» трибунам у памятника Ленину, все спешили кто куда, в компании, чтобы быстрей согреться горячительными напитками. Нет, что ни говорите, магаданский май – это хмурые дни, безликое ненастье, которое хочется скорее пережить.
Николка перешёл в четвёртый класс и теперь с завидным усердием осваивал фотодело. Благодаря щедротам Сашиного ухажёра, Ромашовы без приключений пережили затянувшиеся весенние холода. Саша сменила гнев на милость и теперь особо не упорствовала, когда полковник приглашал её в театр или в кино. Она уже не отнимала своей ладони от руки Андрея Филимоновича и даже поймала себя на том, что иногда непроизвольно отвечает на его лёгкие пожатья. Полковник ей нравился, но заводить ни к чему не обязывающие романы – это не в её правилах.
В жизни Саша знала физически всего одного мужчину, своего покойного мужа, и она была счастлива. Теперь мужа нет. И где искать счастье? Не на Колыме же. Тут у местных, как она поняла, совсем другой настрой.
Хотя даже в театре, в этом царстве сплошного флирта, вот уж не подумаешь, случались и серьёзные увлечения, заканчивавшиеся браками и счастливым отъездом на материк.
Вообще в театральной жизни к концу мая произошли кое-какие перемены. Появились новые артисты, среди которых выделялись приехавшая с дочерью-подростком Евгения Лекарева и режиссёр Горшечников. Ушёл на повышение в горком партии директор театра Карманов. На его место назначили капитана госбезопасности Николая Фёдоровича Венгржинского. Войну он начал в пехоте, а закончил в истребительном батальоне СМЕРШа, потом партия направила его в систему Дальстроя.
Немножко странноватый был этот человек в начищенных до блеска сапогах и с аккуратно подстриженными усиками. Он ходил по театру в галифе и тёмно-зелёной гимнастерке, держа руки на широком ремне. Никогда не повышал голоса, любил тихие эффекты.
Саша вспомнила, как он впервые появился в театре. Она сидела в репетиционном зале, что на третьем этаже, у самых дверей, оркестр репетировал «Сильву», мелодии которой Саша очень любила. Тихо вошёл военный, присел рядом, а в перерыве подошёл к музыкантам, поздоровался и, как абсолютно несведущий человек, начал рассматривать инструменты. «Это что?» – спрашивает. «Скрипка», – объясняют ему улыбаясь. «Понятно, а это?» – «Виолончель». – «Ага, это?» – «Флейта». – «А как с ней надо обращаться?» Ему показали. Кто-то покрутил пальцем у виска. Венгржинский взял инструмент, повертел в руках, дунул в него – какой-то нелепый звук получился. А потом вдруг взял и заиграл. Наступила мёртвая тишина. Он улыбнулся и говорит: «Вот и познакомились. Венгржинский Николай Фёдорович, ваш новый директор. А до войны я играл в оркестре на флейте».
В отличие от своего предшественника Венгржинский искренне тяготел к искусству, артистическому миру. Обследовав все помещения театра, он вознамерился внести свою лепту в оформление храма Мельпомены. «Верхнее фойе скучновато у нас, – говорил он главному художнику Леониду Вегенеру. – Хорошо, что зрителя встречает Горький, чьё имя носит театр. Но было бы неплохо установить в фойе, в простенках между окнами, бюсты и других наших великих литераторов: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого. Подумайте, и чтоб к следующему сезону зал как-то духовно преобразился».
С руководством спорить не принято, и Вегенер активно принялся за реализацию указаний нового начальника. К работе Леонид Викторович (Винфридович) привлёк своего коллегу Валентинова, уже имевшего опыт лепки, и художника издательства «Советская Колыма» Антощенко-Оленева, которого чуть позже переманили-таки в театр. Сам Вегенер взялся лепить бюст Лермонтова, и позировал ему не кто иной, как Венгржинский, по словам художника, очень похожий на поэта.
Николка однажды, увидев в фойе Николая Фёдоровича, как всегда, в энкавэдэшной форме, подошёл к нему, на правах младшего тёзки потянул за рукав и показал с хитринкой в глазах на бюст.
– Это вы, дядя Коля?
Бывший смершевец улыбнулся, явно довольный, что его узнают.
– Это, Коленька, великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов. Вот когда будете в школе изучать его творчество, узнаешь, какие хорошие стихи он писал. А лепили с меня, потому что есть портретное сходство.
– Понятно, – немножко разочаровался Николка, и неудивительно – Лермонтова они ещё «не проходили».
В это лето Ромашов-младший решил попросить маму, чтобы поехать в лагерь во вторую смену. Ромка Савватеев и другие ребята говорили, что во второй смене гораздо лучше: ягоды поспевают, шишек много, купаться можно даже в запруде на речке. Да и вообще теплее.
Была ещё причина, по которой хотелось в начале лета остаться в городе. На пустыре у второй поликлиники, что на перекрестке улицы Горького и Колымского шоссе, начали монтировать какой-то странный цилиндр, высотой с двух-трёхэтажный дом, похожий на бензобак, но из деревянных гнутых конструкций. Николка долго ходил вокруг да около, пытаясь понять, что за сооружение будет в центре города.
Потом на улицах появились яркие афиши с изображением мотоциклистов – мужчины и женщины, одетых в какие-то космические костюмы, – и надписью: «Мотогонки по вертикальной стене!» Ух ты! Уехать после этого в первую смену и пропустить столь необычное зрелище Ромашов-младший, конечно, не мог.
Куда бы ни шёл Николка, он обязательно заглядывал на «стройплощадку» аттракциона. Однажды он засёк там Ромку Савватеева – тот тоже, видимо, караулил завершение монтажа. Они перекинулись парой слов и на этом интересе несколько сблизились между собой. Ромка, между прочим, научил Ромашова-младшего некоторым магаданским дворовым увлечениям – играм в «котёл» и «чику», ныне канувшим в Лету.
В детстве я тоже был записным участником этих игр. «Котёл» – это, в сущности, тот же «материковский» «пристенок». На расстоянии примерно полутора метров от какой-то подходящей стены роется ямка, именуемая «котлом», куда участвующие в игре кладут заранее оговорённый взнос – пять, десять, пятнадцать копеек. И потом специальной битой, у кого какой – свинцовой шайбой, плоским округлым камешком, серебряным рублём, – бьют об стенку так, чтобы бита попала в «котёл». Промазал – бьёт следующий. И так по очереди. При каждом промахе в «котёл» добавляется «взнос». Попавшему достаётся всё. Игра в «чику» отличается в основном тем, что здесь битой не бьют об стенку, а бросают её с некоторого расстояния на «кассу» (тот же «котёл»). В каждой игре, разумеется, имеется масса нюансов, но сейчас у нас речь о другом.
Настал день, когда у нового аттракциона открылась касса, возле которой сразу собралась огромная толпа. Но Ромка такой прохиндей, что сумел влезть в очередь у самой кассы, и они с Николкой попали на первое представление. Надо было подняться по крутой лестнице наверх, войти внутрь, и там зрители рассредотачивались по кольцу и, стоя, ожидали представления. На сеанс пускали всего человек по тридцать. Зато сеансов в день было пять или шесть.
По динамику гремел туш, все устремляли свои взоры вниз, где из ниши выходил мотоциклист в экстравагантном наряде, приветствовал публику, затем появлялась девушка, выкатывавшая мотоцикл. Опять раздавался туш. Девушка элегантно исчезала, а мужчина садился на своего железного «коня» и начинал газовать так, что от рёва двигателя закладывало уши и всё вокруг наполнялось сизым дымом. Уже одно это вызывало у Николки неописуемый восторг.
Мотоцикл неожиданно срывался с места и делал несколько кругов по земле, интригуя зрителей и набирая скорость, и вдруг по касательной резко взлетал по стене и начинал бешено носиться по ней то вниз, то опять вверх. Зрелище просто потрясное! Так продолжалось несколько минут. Потом, после короткого перерыва, к мотоциклисту присоединялась девушка. Она садилась сзади со свёрнутым флагом, и опять с диким рёвом начиналась гонка по стене, во время которой флаг разворачивался, и возникала эффектная по красоте картина: будто по небу летят мотоциклисты с развевающимся на ветру знаменем «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Что говорить, аттракцион произвёл на Николку такое впечатление, что он повадился ходить на него чуть ли не каждый день, под разными предлогами выпрашивая у мамы деньги на билет. Один раз он был даже свидетелем, как у мотоцикла на самой верхотуре вдруг заглох мотор, но, к счастью, всё обошлось благополучно – водитель, проявив недюжинную выдержку, сумел моментально по кратчайшей кривой скатиться вниз.
Если бы не этот будоражащий аттракцион, до второй смены в пыльном и ветреном городе Николке просто нечего было бы делать.
В начале июня театр опустел, в фойе гуляли только сквозняки. Труппа, разделившись на две группы, выехала на гастроли на трассу, чтобы нести труженикам золотой глубинки своё искусство, вселять оптимизм, сеять разумное, доброе, вечное. Еще раньше отбыли в Хабаровск эстрадники. В городе, не считая техперсонала, остались только художники, вдохновенно лепившие классиков, и работницы швейной мастерской.
Саша рассчитывала, что с наступлением лета ей станет немного полегче, появится больше свободного времени, можно будет заняться любимой вышивкой, но не дремлющая Александра Романовна озадачила её очередным заказом. Принесла два шикарных отреза – жаккардового зефира и чистошерстяного габардина, привезённые из Москвы Иваном Фёдоровичем, и ткнула в прихваченный журнал мод:
– Хочу к новому сезону обновить гардероб. Пошьёшь вот такое платье и (полистав пару страниц) вот такой строгий костюм. А то я на работе всё время в гимнастёрке, как мужик. Выкроек, как видишь, нет, но, я думаю, ты справишься.
Не было печали, так черти накачали, подумала Саша, значит, любимое занятие откладывается на неопределённое время. И улыбнулась:
– Попробуем. Не боги горшки обжигают. А волосы у вас, Александра Романовна, прилично отросли и, по-моему, даже гуще стали.
– Правда? Ты находишь? – расцвела улыбкой Гридасова, – а я уж думала
– Нет, правда
Да, в общем, шить одежду, даже без выкроек, не такое уж сложное для неё дело. Гораздо больше её беспокоили отношения с Андреем Филимоновичем. Саша отлично понимала, что будущего у их отношений нет.
Однако её уже тянуло к этому человеку, в котором, как ей казалось, внешняя привлекательность сочетались с тактом, добротой и щедростью. Редкий сплав для магаданского мужчины, наделённого определённой властью. При всём этом они ещё ни разу не оставались наедине. Но Саша по одному лишь прикосновению к её руке ощущала его сердечный жар и желание обладать ею.
Она знала, что должна как-то отблагодарить его за то, что он помог ей с Николкой пережить без- витаминную студёную весну, ничего не требуя взамен и ни на что не намекая. Только походы в театр и кино, больше никаких обещаний с её стороны. Хотя, призналась она себе, эти встречи сильно сблизили их.
Недавно Андрей Филимонович пригласил прийти её с сыном к нему на день рождения. Саше понравилось, что не одну её, будто он заранее знал, что к такому подвигу она абсолютно не готова. Или, может, уже смирился, что эту твердыню ему не одолеть.
– Приходите с Николкой, – сказал Андрей Филимонович по телефону, и она подумала, что, наверно, он улыбнулся при этих словах. – Запишите адрес. Улица Дзержинского
Пока Саша, волнуясь, искала карандаш и бумажку, он продолжал:
– Это красный дом на углу Колымского шоссе. Знаете, да? Я бы пригласил Вас в ресторан, но у нас же кругом осведомители. А сплетни не нужны ни Вам, ни мне.
– Ах, Андрей Филимонович, боюсь, что, по крайней мере, в театре и так знают, что у меня есть интересный поклонник.
– Знают – не знают, гадать можно сколько угодно, а ресторан – это прямой намёк Ну, в общем, лучше у меня. Послезавтра, в воскресенье, часов в пять. Придёте?
– Хорошо, мы будем с Николкой.
Саша положила трубку и даже не удивилась, что согласилась так быстро. Но сразу возникла проблема: что подарить? Дорогой презент она делать не вправе, да и денег свободных просто не имелось, всё рассчитано до рубля. Саша вспомнила, что среди вещей, привезённых из Москвы, были положены вышитые ею подарочные носовые платки – мужские из батиста и женские из кисейки, и все с её вензелями «А. Р.». Как раз чтобы дарить по случаю.
Она отыскала в чемодане эти платочки, выбрала три симпатичных батистовых и облегчённо вздохнула – ну вот, вроде мелочь, но приятная. К тому же будет Андрей Филимонович каждый раз вспоминать её.
Полковник жил в самом центре в четырёхэтажном доме красного кирпича, одним крылом, выходившем на Колымское шоссе, другим – на улицу Дзержинского. Он занимал угловую двухкомнатную квартиру на втором этаже с видом на сквер, деревянное здание трибунала и перекресток двух главных улиц.
Саша поразилась спартанской обстановке жилища полковника. Женского глаза тут не чувствовалось. Простецкий стол, заправленный полустёршейся клеёнкой, пара стульев, тумбочка с патефоном, шкаф с несколькими книгами. В простенке между окнами, под репродуктором, светлел едва заметный прямоугольник, видимо, там висела фотография. В смежной комнате из мебели имелись только кровать да комод, ну и телефонный аппарат с длинным проводом, стоявший на полу у кровати.
Зато стол был накрыт по-царски, как Саша и ожидала. Удивило её другое.
– А что, мы только вдвоём, вернее, втроём будем? – растерянно спросила она.
– Я в Магадане два года, но друзьями так и не обзавёлся. А с приятелями я уже отметил на работе. Что Вас смущает, Александра Игоревна? По-моему, так даже лучше и для Вас.
Андрей Филимонович искренне обрадовался подарку Саши. Долго вдыхал аромат платков, закатывал глаза от удовольствия, с умилением рассматривал вензеля.
– «А. Р.» – это Александра Ромашова?
– Нетрудно догадаться.
– Теперь частичка Вашего сердца всегда будет со мной.
– Я рада, что мой скромный подарок пришёлся Вам по душе.
Праздничный обед представлял собой типичное для магаданцев меню (коньяк, икра и прочее), но было и нечто эксклюзивное, так сказать, от полковника Андрея Филимоновича: маленькие, лоснящиеся от масла пельмешки с говяжьей начинкой. А ещё рябиновое варенье к чаю и широкая тарелка с пирожными разных сортов: «корзиночки» с джемом, слоёные «наполеоны» в сахарной пудре, похожие на улитки трубочки с кремом.
Полковник виновато улыбнулся:
– Не знал, какие предпочитает Коля, поэтому взял всё, что имелось в ассортименте.
У Николки глаза разгорелись.
– Можно я все попробую?
– Не можно, а нужно.
– Миленький мой, смотри, только не объешься, – улыбнулась Саша, погладив сына.
– Ничего, живы будем – не помрём.
– Сын у вас с юмором, Александра Игоревна.
– Весь в папу. Кстати, Андрей Филимонович, я никак не могу получить справку о гибели мужа.
– Как?! До сих пор не выдали?! – изумился полковник. – Чем они мотивируют?
– Дескать, тело не найдено, поэтому будет считаться пока без вести пропавшим. А это
– Я всё понял. Кругом сплошные формалисты. Ну откуда в эпицентре взяться телу? Завтра зайдите в трибунал и получите справку. Я им с утра накачку сделаю.
– Спасибо, Андрей Филимонович, а то я уж и не знала, где концы искать.
Саша так обрадовалась, что не решилась попросить заодно и помощи в разрешении на выезд. Слишком много для одного раза, да и полковник может не так её понять.
Она попробовала пельмени.
– Мм Вкусные, прямо во рту тают. Что-то в магазинах я таких ушек не видела.
– Самолично лепил, – расплылся от похвалы полковник. – Я ведь сибиряк, а там пельмени – наипервейшая еда, народное достояние.
– Просто великолепные!
– Подам в отставку – пойду в шеф-повара.
Когда Николка пресытился дегустацией пирожных, Андрей Филимонович усадил его у тумбочки с патефоном.
– Ответственное задание, Коля. Будешь заводить патефон, крутить эту ручку до упора. А мы с твоей мамой немного потанцуем. Силёнок хватит?
– У меня фонарь динамо, там больше сил надо.
– А-а, тогда отлично.
Полковник наклонился, и Николку обдало запахом «Красной Москвы», тем самым одеколоном, которым его обрызгивали в парикмахерской. «Настоящий мужик, – подумал Николка, – и я тоже, мы оба любим «Красную Москву»».
– Вот берём пластинку – что это у нас? Танго «Южное небо» – ставим сюда, на ось. Двигаем в сторону рычажок – пластинка закрутилась. Теперь опускаем эту штуковину с иглой, называется мембрана, на край пластинки. Есть!
Зазвучала с хрипотцой душещипательная музыка.
– Видишь, Николай, всё просто. Когда иголка дойдёт до конца пластинки, осторожно поднимаем мембрану и возвращаем на место. Этим же рычажком останавливаем вращение диска. Переворачиваем пластинку и всё повторяем сначала. Понял?
– Чего не понять? В Москве у нас остался патефон. Я видел, как папа заводил.
– Тем более. Только у меня пружина туговата. Когда будешь заводить, другой рукой придерживай патефон. Так Так Молодец.
Андрей Филимонович подошёл к Саше и галантно поклонился:
– Александра Игоревна, разрешите пригласить Вас на танго.
– С удовольствием.
Николка с нескрываемым любопытством наблюдал за танцующими взрослыми людьми. Неужели эта красивая женщина – его мама? Как далека сейчас она от него. А полковнику она очень нравится, вон как прижимает её к себе. И даже касается щекой её лица. А она не отстраняется. Может, так нужно? Может, танец такой – танго, где люди прижимаются друг к другу. В «трофейном» кино «Петер» там прижимались ещё сильнее.
Музыка кончилась, и иголка с неприятным скрипом заёрзала по пластинке.
– Маэстро, повторить! – скомандовал Андрей Филимонович.
Николке не понравились ни начальственный тон, ни непонятное обращение к нему, но он выполнил просьбу, поскольку мама не возражала.
О чём думала Саша, танцуя с полковником? Может, вспоминала, как ещё до войны они с Андреем ездили отдыхать в Ялту, жмурились от слепящих солнечных зайчиков на море, а вечерами танцевали на танцплощадке то самое «Южное небо». Какая странная связь времён: опять то же танго «Южное небо» и другой мужчина, но с тем же именем – Андрей.
– Вы женаты? – вдруг тихо спросила она и сразу уловила, что Андрей Филимонович запнулся с ответом.
– Трудный вопрос, не знаю даже, что и говорить. Официально не разведены, но два года живём раздельно, она – в Свердловске, я – здесь.
– Почему так?
– Она отказалась ехать со мной.
– Дети есть?
– Дочь примерно Колиного возраста.
– Наверно, переписываетесь?
– Последнюю открытку я получил от неё год назад. По-моему, у неё уже кто-то есть. Послушайте, дорогая Александра Игоревна, давайте закроем эту тему, мне она не очень приятна.
– Должна же я хотя бы немного знать о человеке, который за мной ухаживает.
– Вы правы. Простите меня. Скажу только одно: я её не люблю.
«Мужчина на перепутье, – подумала Саша, – и по какой дороге он пойдёт через день или через месяц, никому неизвестно, даже он сам не знает. Что ж, по крайней мере, честен со мной», – и она, склонив голову на плечо, чуть сильнее прильнула к полковнику.
В понедельник Саше позвонили из трибунала и попросили зайти – справка о гибели её мужа при взрыве парохода «Ватутин» готова. Она облегчённо вздохнула, хоть что-то сдвинулось с места. Саша поблагодарила по телефону Андрея Филимоновича, ещё раз подчеркнув, что без него ничего бы у неё не получилось. Не зная почему, она придавала какое-то особое значение их встрече у него дома. И ощущала, что в их отношениях сделан громадный шаг.
Теперь она ждала от него неясного ей самой продолжения, но полковник, как нарочно, не давал о себе знать. Саша уже начала волноваться: не заболел ли он? Потом решила, что он в командировке, о чём вовсе не обязан её уведомлять. Оставалось только ждать.
Неделя пролетела в хлопотах по устройству сына в пионерлагерь. Надо было и медосмотр Николке организовать, и справку из школы взять, что он не оставлен «на осень» и переведён в четвёртый класс, и купить кое-что ему для лагеря: ботинки, панаму, накомарник А телефон на работе всё молчал. В конце концов, что-то ей подсказало, что надо позвонить самой. В обед, оставшись в мастерской одна, Саша набрала рабочий телефон полковника.
– Слушаю, – деловито ответили на другом конце, она узнала кольнувший её голос Андрея Филимоновича. Ну вот, она волнуется, переживает, а он спокойно сидит на своём рабочем месте.
– Вы как будто забыли меня.
– Александра Игоревна! – запоздалая радость прорезалась в полковнике. – Я всё собирался звонить Вам, да каждый раз откладывал, не знал, как сказать. Неприятная новость у меня, Александра Игоревна.
– Что случилось? – встревожилась Саша.
– Получил назначение в Хабаровск.
У Саши сжалось сердце.
– Как снег на голову. Вызвал Петренко и вручил приказ о моём переводе. Ни о чём таком я не помышлял и не просил. Тем более что встретил Вас. Какой-то злой рок.
– Когда же Вы уезжаете?
– Сегодня пятница. В понедельник я должен приступить к новой работе. Вот заканчиваю дела, собираю пожитки.
Саша не знала, о чём говорить дальше, всё разом оборвалось.
– Я Вам напишу, – продолжал полковник. – Как только там определюсь, так сообщу свой адрес.
– Ладно, Андрей Филимонович, дай Бог, чтоб у Вас всё сложилось хорошо.
– Я люблю Вас, Саша, – он впервые назвал её так, – но видите, как всё получилось.
– Счастливой Вам дороги, Андрей Филимонович. Спасибо Вам за всё.
Она положила трубку и торопливо покинула мастерскую, чтобы не слышать, как он будет перезванивать и что-то объяснять. Всё дальнейшее показалось ей бессмысленным.
Саша вышла на улицу. Светило яркое летнее солнце, а у неё лёгкая темень в глазах. Единственный человек, который мог стать настоящим другом, и того судьба забирает у неё. Ах, Ромашова, гляди бодро, как говорил муж, не вешай носа, жизнь ведь продолжается.
В субботу Саша провожала Николку в лагерь. На улице Сталина, как раз между школой и театром, выстроилась колонна красно-жёлтых автобусов с флажками и номерами отрядов на переднем стекле. Было многолюдно, царила праздничная атмосфера, играл оркестр. Ромашовы нашли автобус с номером 9, вожатый отметил Николку в списке, поставил его чемоданчик в багажник и пригласил в автобус.
Саша обняла сына, поцеловала его.
– Ну, Коленька, не скучай, не болей, я через неделю навещу тебя.
– Скучать мне не придётся, – ответил Николка, – столько работы с фотоаппаратом.
Саша улыбнулась.
– Совсем ты у меня взрослый.
С удивлением увидел Николка Ромку Савватеева с матерью. Того самого, который пытался украсть у них дрова. Оказалось, он тоже едет в лагерь и тоже зачислен в девятый отряд.
– Смотри, Коля, кажется, наш старый знакомый. Надеюсь, вы подружитесь.
Прозвучала команда на отправление. Детвора заполнила автобусы, родители прощально замахали руками. И через несколько минут колонна в сопровождении головной машины милиции тронулась под звуки марша по направлению к Колымскому шоссе.
Провожавшие не спеша расходились, а Саша всё стояла, смотрела на серебристую листву молоденьких тополей у дома Гридасовой и не знала, что делать. Домой идти не было никакого желания. Она зашла в полутёмный театр и с вахты позвонила Андрею Филимоновичу.
– Вы ещё не улетели?
– Александра Игоревна? – полковник взволновался от нежданного звонка. – Вот укладываю чемодан. Завтра еду в аэропорт.
– Хочу сейчас зайти к Вам. Пустите?
– Александра Игоревна. Саша, – голос полковника задрожал. – Я жду Вас. Только у меня ни выпить, ни закусить.
– А ничего и не надо. Чаем угостите?
– Обязательно.
По дороге Саша зашла в третий магазин, взяла бутылку коньяку и полбатона рыбной колбасы. Такой вкусной рыбной колбасы она не видела даже в Москве. Её можно порезать и слегка поджарить – аромат необыкновенный, и под коньяк идёт за милую душу.
Саша всё для себя решила, хотя чувствовала себя как во сне. Возможно, она исполняла чью-то волю свыше, а может, это был порыв сердца, которому она обязана безропотно подчиниться. Ей всё равно, она должна сделать это. Главное, больше никаких просьб, пусть их последняя встреча не омрачится даже тенью какой-то обязанности по отношению к ней. Пусть всё будет, как будет.
«Наверно, у него сейчас и хлеба свежего нет», – с улыбкой предположила Саша. На всякий случай она взяла ещё полбуханки белого и, запихнув продукты в авоську, которую всегда имела при себе, не торопясь, зашагала к краснокирпичному дому на углу Колымского шоссе и улицы Дзержинского.

Глава пятнадцатая

Колымский сентябрь на вес золота. Пора сбора брусники. Эта витаминная ягода лучше всяких лекарств. Ещё по прошлому году Саша поняла, что такое настоящая брусника. На «материке» совсем не то – Саша её и за ягоду-то не считала.
Однажды они с Андреем взяли на Тишинском рынке полкило брусники, так, для пробы – испечь пирог, сварить кисель. Дома рассмотрели: ягода мелкая, бледно-красная, кислая, с сахаром ещё можно есть, а так – никакого смака. Потом в «Дарах природы» на Сретенке купили на развес – даже хуже, всё перемешано, одни ягоды вроде спелые, но сморщенные, другие ещё чуть розовые, мелкие, недозрелые, да ещё с мусором.
А на Колыме брусника крупная, рубинового цвета, на вкус – сочная, сладкая, собирая, можно есть без устали, до оскомины. Особенно хороша, если немного переспела и едва сдерживает живительный сок – чем больше в рот кладёшь, тем больше хочется, тогда и перемазаться недолго, все руки и губы будто в крови будут.
Немудрено, что Саша обрадовалась, увидев на доске объявлений в театре клочок бумаги: «Желающие поехать в понедельник на сбор брусники, записывайтесь у Н. Шайкина. Отъезд от театра в 8 утра, не проспите».
Кто-то сказал, что видел Николая Александровича у музыкантов в оркестровой яме. Саша спустилась под сцену и, проходя по узкому коридору, услышала в дальнем конце взрыв хохота, а затем, подойдя ближе, негромкий, с характерной хрипотцой, голос Шайкина, рассказывавшего, очевидно, очередную байку. Она в нерешительности остановилась у раскрытой двери, боясь своим неожиданным появлением нарушить атмосферу мужского междусобойчика.
– Ну, кто там мнётся, – по-зэковски незлобиво заурчал голос Шайкина, – ходиза – не боиза.
Саша поняла, что обращаются к ней.
– Саныч, может, ещё какой новый анекдотец? – молоденький тромбонист с усиками.
Шайкин покосился на Ромашову.
– Анекдотец? А ты знаешь, керя, кем построен Беломорканал?
– Не-а.
– То-то и оно. Анекдотчиками! – тихий хохот. – Чего тебе, красавица?
– Николай Александрович, я насчет поездки за брусникой, это к Вам?
– А-а. Ко мне, свет очей моих. – Шайкин вытащил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и огрызок химического карандаша.
Только сейчас Саша заметила, что среди музыкантов не видно скрипача Дзыгара.
Шайкин послюнявил карандаш.
– Тэк-с Фамилия твоя, кажется, Ромашина?
– Ромашова.
– Что-то мы её ни разу на сцене не видали Новенькая?.. Кто такая? – раздались смешливые голоса.
– Да она швейка. У Шейниной пашет.
– Жаль, я бы ей все главные роли отдал.
– Сколько вас будет? – спросил Шайкин.
– Двое. Я и сын.
– А что, мужа случайно нет? – игриво поинтересовался тромбонист с усиками.
– Ладно вам, – подавил всеобщее любопытство Шайкин. – Всё хотите знать. Погиб её муж. На «Ватутине» подорвался.
Музыканты притихли.
Саша будто никого не слышала, только спросила ещё:
– Собаку можно с собой взять? Овчарку?
– О! Будет косолапых от нас отгонять. Хорошо, дорогуша. Собираемся в понедельник в восемь утра у театра.
– А народу много будет?
Шайкин заглянул в бумажку.
– С вами уже двадцать шесть персон. Но ещё не вечер. Полагаю, автобус будет под завязку.
Покинув театр, Саша заглянула в школу предупредить классную руководительницу Евгению Константиновну, что в понедельник Николка пропустит занятия. Но главное на сегодня – почему она и отпросилась у Шейниной – это поликлиника, то есть женский кабинет. Возникла серьёзная проблема – уже второй раз подряд у неё не было месячных. Положение просто критическое – дальше медлить преступно. Она и месяц назад почувствовала, что забеременела, но ещё теплилась какая-то надежда: а вдруг нет. Нового ребёнка ей совсем не хотелось, дай Бог поставить на ноги Николку. В её положении никак нельзя заводить второе дитя. На прошлой неделе Саша сдала все анализы, и вот сегодня ей должны сообщить результат.
С нарастающей тревогой поднималась она на второй этаж, остановилась перед дверью главврача, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Постучала и, услышав «Входите», шагнула, как в преисподнюю.
– Ромашова! – воскликнула розовощёкая грузная хозяйка кабинета. – А я только что звонила Вам в театр. Сказали, Вы в отгуле. Голубушка, спешу обрадовать – у Вас будет ребёнок!
Главврачиха продолжала что-то щебетать про материнское счастье, потом про театр, про своё знакомство с Инбор, которая рекомендовала ей Ромашову как классную портниху, а Саша вдруг почувствовала свою полную беспомощность. Минуты женской слабости обернулись настоящей бедой, и надо было срочно что-то предпринимать
– Ромашова, Вы меня слышите?
– Да-да
– Ох, эти будущие мамы, прямо дуреют от счастья.
– Вы разрешите мне позвонить?
– Конечно, голубушка, – врачиха подвинула черный аппарат. – Хотите порадовать отца?
Саша набрала телефон Гридасовой.
– Слушаю, – по-мужски деловито ответила начальница Маглага.
«Последняя инстанция перед Богом», – мелькнуло в уме Саши.
– Александра Романна, здрасьте. – голос Саши задрожал. – Это Ромашова Саша.
– Узнала. Чего тебе?
– У меня... срочное дело – Саша покосилась на главврачиху. – Даже не знаю, как сказать
Она почувствовала, что у Гридасовой проснулся какой-то интерес.
– Кажется, я понимаю, в чём дело. Да?
– Да
– Десять минут я тебе уделю. Подходи, – и в трубке запикали короткие гудки.
На Пролетарскую Саша летела как на крыльях.
Гридасова стояла у окна и поливала из стакана небольшой куст в горшке. Она была в сапогах, юбке чуть ниже колен и перепоясанной широким ремнём гимнастерке, на поясе сбоку кобура с наганом.
– Вот ещё и за лимоном ухаживаю. Помощник Уоллеса подарил, когда они на Колыму приезжали. Обещал, что через пять лет буду есть свои лимоны. Какой-то особый сорт. Вот только не знаю, дождусь ли я. Ладно
Она сполоснула руки под краном у двери, глянула на Ромашову в зеркало и заняла своё привычное место за казённым столом.
– Ну что? Залетела, подружка?
Саша опустила голову.
– И кто он? Небось, Филиппов?
– Да, – едва слышно донеслось в ответ.
– Успел-таки, пидор.
– Я Я сама
– Сама-сама. Видела я, как он на тебя глаз положил, да и люди говорили.
– Кто? Кто? – почему-то испугалась Саша.
– Дед Пихто! И что теперь делать? Аборт? А ты знаешь, что за аборт бывает?
У Саши полились слёзы.
– Ладно, не хнычь. Помогу. Сколько прошло?
– Два месяца.
– Какие наши годы. Кобели проклятые. Живут по принципу: наше дело не рожать – сунул, вынул да бежать Поедешь в сангородок на двадцать третьем. Я туда позвоню. Сегодня у нас что? Суббота? – начальница полистала настольный календарь. – Завтра нерабочий день. Так, понедельник Во вторник сможешь поехать?
– Конечно, смогу.
– Тогда утречком садись на автобус и валяй. А может, кто из театра поедет, я узнаю, и чтобы была там, как штык. Полежишь денька два-три. Сделают в лучшем виде. Не забудь только свою благодетельницу потом отблагодарить.
– Александра Романна
– Ладно-ладно. Платье мне к седьмому сошьёшь.
– Я очень постараюсь
Саша вышла на улицу, и будто в награду из-за туч просияло солнышко. «Какая всё-таки замечательная женщина – Александра Романовна, – думала Саша, – да, у неё есть свои странности, но что бы значила моя жизнь без её опеки».
И всё же что-то подсказывало Саше, что это блаженное покровительство бесконечно продолжаться не может. Всего месяц, не больше, она не видела Гридасову, но отметила некие перемены, происшедшие в облике благодетельницы.
«Какие же? – спросила себя Саша. – Во-первых, голос изменился у начальницы, стал жёсткий, суховатый – никакого упоения властью. Во-вторых, появилась грустинка в глазах, а раньше взгляд хозяйки Маглага был постоянно насмешлив, высокомерен».
Швейки в театре судачили, что супружество Гридасовой дышит на ладан. Будто бы её «замша» Шевелёва по пьяной лавочке проболталась, что Никишов скоро насовсем уезжает в Москву и брать с собой свою благоверную не собирается, потому что решил вернуться к прежней семье. Саша за полтора года так привыкла к театральным сплетням, что всерьёз последнюю новость не восприняла. Теперь прикинула: а вдруг правда?!
Ох, как всё в этой жизни призрачно и непостоянно. Один неверный шаг, и ты в трясине, из которой не выбраться. Как хорошо, что насчёт аборта успела договориться, а то хоть в петлю лезь.
Внезапно Саша остановилась. А на кого оставить Николку на те два-три дня, которые она проведёт в сангородке?
Рядом тормознула «легковушка». Выглянул лейтенантик, блеснул золотой фиксой.
– Подвезти, что ль, куда?
– Что? – растерялась Саша, – Нет, спасибо, не надо.
Она торопливо свернула в ближайший двор. Один уже подвозил, пронеслось в уме, а в итоге всё кончилось аварией. Так как всё-таки быть с Николкой?
Тут Саша вспомнила, как несколько дней назад к ней домой заявилась Нелли-гладильщица, привезла отрезы разных тканей. Режиссёр Горшечников собрался ставить «Вассу Железнову», и Ромашовой поручили разработать эскизы и сделать крой трёх платьев для исполнительницы главной роли.
Нелли прошлась по комнатам и очень удивилась, что Саша, пусть даже с сыном, занимает целый дом. «Да-да, – она хитро тогда подмигнула Ромашовой, – я так кумекаю, что только за красивые глазки такие хоромы не дают». Саша намеревалась было вспылить, но потом осадила себя: «Какие хоромы, Нелли, ни дров, ни воды» – «Ну, не скажи, милаша. И дров доставят, и водичкой напоят, и не только водичкой»
На вид, Нелли было лет двадцать пять, из которых «пятерик» она отсидела на Эльгене как «член семьи изменника родины». Летом Нелли освободилась, прибыла в Магадан, хотела пойти посудомойкой в ресторан, но, видимо, приглянулись её выпирающие в определенных местах формы тела и смазливое личико с копной огненно-рыжих волос всесильной Александре Романовне. Позировать бы Нелли где-нибудь в Париже в мастерских Ренуара или Пикассо, но судьба в лице начальницы Маглага пригрела её в Магаданском театре. Талантов у неё, кроме внешности, вызывающей похотливые взоры мужиков, не было никаких. Марина Бойко, увидев в первый раз Нелли, сразу определила: «Да она типичная ковырялка. Ну, её тут быстро оприходуют». Но за три прошедших после Эльгена месяца никто пока Нелли не уличил в каких-то амурных связях, хотя сама она начала усиленно интересоваться мужчинами, кто на ком женат, кто холост, кто зэка, кто вольный. Подписывая направление в театр, Александра Романовна напутствовала Нелли: «Будешь по вечерам массовку украшать. Шансонетку изображать. А днем у швеек костюмы гладить». К зиме Гридасова обещала ей дать комнатку в «транзитке», а пока несостоявшаяся натурщица Ренуара и Пикассо кантовалась в театре, где придётся: в гримёрках, в бутафорском цехе, на складе декораций, несколько раз ночевала даже в никишовской ложе.
Узрев «хоромы» Ромашовой, Нелли сразу же стала проситься на постой, на любых условиях. Саша разочаровала её: «Я сама здесь на птичьих правах. И потом Александра Романовна строго-настрого запретила мне подселять кого бы то ни было». – «Что, и мусщину на ночь нельзя?!» – «Как можно, Нелли, у меня же сын!»
И теперь Сашу осенило: Нелли-гладильщица – вот её спасение. Наверняка рыжеволосая «шансонетка» будет рада провести две-три ночи в более-менее человеческих условиях, без боязни быть застигнутой театральным сторожем или самим Венгржинским.
К счастью, Нелли нашлась в мастерской – сидела надутая в углу и пыталась свести пятно на театральном фраке.
– Вот, полюбуйся, Ромашова, как наши мусщины изображают из себя графьёв. Бокала держать в руке не умеют.
– И кто же этот недомыка?
– Да Приходько, кто же! Тоже мне Эдвин выискался. И почему именно я должна стирать эти пятна морса? У него есть любовница Верка-козлиха, из «конюшни», вот она бы с радостью
– Ну, зачем так, Нелли? Они собираются пожениться.
– Обещать жениться – не значит жениться. Ему еще сидеть два года.
– Всё ты знаешь. Но я к тебе за другим. Мне нужно срочно уехать. Ты можешь пожить у меня два-три денька? Ну, и за Николкой присмотреть, покормить, уроки чтоб делал.
Нелли расплылась в улыбке.
– Впервые за день слышу что-то приятное. Конечно, я тебя выручу, подруга.
Заметив что-то недоверчивое в Сашином взгляде, прижала палец к губам и подмигнула:
– Никаких мужиков. Даю честное пионерское. Нет, правда, Саша. Я оправдаю.
– Я на тебя надеюсь, – и они крепко обнялись.

Глава шестнадцатая

Народу набралось порядочно. Николка с трудом узнавал артисток, виденных им на сцене в красивых бальных платьях, а теперь они почти все в телогрейках, на которых остались следы оторванных нашивок с лагерными номерами, шумно рассаживаются, гремят вёдрами и бидонами.
В мужчинах как защитниках слабого пола ощущалась явная нехватка. Шайкин Николай Александрович – организатор мероприятия, он умеет создать «атмосферу», и без его прибауток никак нельзя. Но он был уже навеселе и всё держался около Марины Бойко. На заднем сидении разместились вперемежку гитарист Аркаша Жемайло, по прозвищу «зверь», и ластившиеся к нему подружки из кордебалета Нина и Генриетта. Ягодной тары у балеринок не имелось, они лишь придерживали Аркашин рюкзачок, в котором позвякивали бутылки. Гитарист называл балеринок «западэнками» и «невестами короля Михая». Помните, я упоминал, что во время войны, когда румыны оккупировали Одессу, король Михай надумал жениться, и Нина с Генриеттой написали ему письма. В результате после освобождения Одессы очутились на Колыме. Рядом с этой троицей уткнулся в свой баян музыкант Боря, по прозвищу Рябчик, женщины, похоже, его совсем не интересовали.
Всю середину автобуса занимали «драма» и «оперетта», но в основном женщины из миманса, те, кто обычно толкутся у задника и кулис. Николка узнал двух хористок, и то лишь запомнились они ему в театре по диковинным, на его взгляд, именам – Изольда и Джульетта. А потом он услышал, что это их сценические псевдонимы. Никакие они не Изольда и Джульетта, а обыкновенные Дуся и Даша.
Среди женщин затесался удививший всех своим появлением маленький еврей Герц Шлосманис – художник-декоратор. И тоже без всякой посуды, но с массивным этюдником. Вопросов ему задавать не стали – человек едет писать «плэнеры». Да и вообще женский пол им открыто пренебрегал – раз уж рост у него метр с кепкой, тогда какой же длины Да и лицо конопатое, может, он и не еврей, а какой-то непонятной национальности, смесь бульдога с носорогом.
Вот и весь боевой набор – четыре мужика, не считая водителя по имени Воваш. Кстати, никто не ведал, откуда появились, например, Аркаша Жемайло или тот же Шайкин, но весь театр знал, что Воваш прибыл с Санга-Талона. Потому что каждый, кто хоть раз сидел с Вовашом в кабине, непременно слышал от него: «А вот у нас на Санга-Талоне случай был»
Я тоже помню этот пыльный невзрачный поселок с повырубленными вокруг деревьями и колючей проволокой. Там был лагерь «широкого профиля», и однажды моему отцу дали командировку привезти оттуда не то паркетные дощечки, не то дорожные знаки – в общем, кучу всякого барахла, и он взял в поездку меня, чтобы показать Колыму, представлявшуюся мне волшебным Берендеевым царством. Мы даже сделали крюк, чтобы увидеть местное чудо – Озеро танцующих хариусов, и только потом вернулись в Санга-Талон.
Это было тоже живописное место, где Колыма исподволь наполнялась реками и речушками с предгорий пика Абориген и с прочих безымянных вершин, не зря же здесь решили потом строить первую колымскую гидроэлектростанцию. А какие удивительные названия были у тех речек – Конго, Бежин луг, Инга, Зефир, Ошибка, Кулик, Олень, Бедаура – словно и не геологи первыми осваивали эти места, а в авангарде шло некое неугомонное поэтическое племя, изощрявшееся в своих «полевых» названиях.
Тщетно я пытался уже в зрелые годы, ностальгически путешествуя по Колымской трассе, найти эту манящую с детства географическую точку с координатами 61 градус с минутами с. ш. и 14 градусов с минутами в. д. Пучины Синегорского водохранилища навек поглотили и сам посёлок и его окрестности. Как сказал поэт, всё сметено могучим ураганом
Саше нашлось место рядом с Нелли, а Николку с Пальмой усадили на самое почётное место – рядом с водителем. Воваш свысока, но весело взглянул на овчарку и сказал Николке:
– Уважаю!
Поднялся Шайкин, покрутил головой.
– Усе собрались, или перекличка треба?
– Все, все. Музыкантов – целый оркестр, а Дзыгара нет.
– Тартамоныч собирает бруснику на Теньке. По особому распоряжению, гм понятно, кого. А кто это интересуется?
Молчание.
– Ладно, нехай. Володюка, трогай.
Воваш вытащил из-под половика под ногами заводную ручку, похожую на обломок свастики, вышел из кабины.
– Ну-ка, паря, – обратился он к Николке, – нажми ногой вон на ту педаль и держи так. Сможешь?.. Вот, молодца.
Он вставил кривую железяку в двигатель и ожесточенно закрутил её, прерывисто еще напевая при этом:
– Когда нажмут водители стартёры И по горам по тундре по тайге..
Автобус будто пальнул и затарахтел, вздрагивая всеми своими фибрами.
– Порядок в танковых войсках.
Воваш основательно уселся за руль, заскрипел рычагами, пуганул клаксоном бродячих собак, околачивающихся поблизости, и автобус тронулся
Это была не первая Николкина поездка за город – и отец его однажды брал с собой на Дукчу, и в пионерлагерь их возили, но каждый раз, видя за окном всякие диковинные места, он ждал от путешествия чего-то необычного. Например, увидеть хоть издали живого медведя.
По улице Сталина движение было запрещено, поэтому через Портовую выбрались на Колымское шоссе, но едва доехали до первого перекрестка, как Воваш затормозил: со Сталина выезжал никишовский «ЗИС-110».
– О, начальство с утра на работу. А знака никакого нет, чтоб я дорогу уступал.
– Да не, житуха. Так Иван Фёдорович вроде уже в Москве.
– А кто же в его лимузине?
– Известно кто. Александра Романовна с личным шофером, – зачирикала Нелли.
– Ишь раскудахтались, куры, – незлобиво осадил её Шайкин.
– У нас в Санга-Талоне случай был. Помню, снег ещё не выпал, а речка порядком подмерзла. Никишов хотел переправиться на другой берег, да машина под лёд ушла. Мы с двумя корешами насилу вытащили его, в шинели, в бурках. Так он в тот же день корешей освободил.
– А чего ж тебя не освободил?
– Так они же урки простые были, а меня, как социально-вредного элемента, из списков вычеркнули.
– Заливаешь. Небось, на берегу руководил?
– Бля буду.
– Воваш, у нас, между прочим, дети в автобусе.
– Да он уже почти взрослый. На Колыме пацаны в десять лет, что на материке в двадцать.
Воваш потрепал Николку по голове.
– Собачка у тебя больно сурьёзная. Как волкодав. Отродясь таких не видал.
«Это овчарка Риббентропа!» – чуть не ляпнул Николка, но вовремя сдержался.
– Папе подарили. За то, что хорошо воевал. А вы воевали?
Воваш хмыкнул.
– Он воевал, только на другом фронте, – хихикнула кто-то из пожилых актрис.
– Да не, я бронь в Таганроге получил и сразу на Санга-Талон.
Проехали мост, и вскоре слева пошли серые бараки пересыльной транзитки. У распахнутых ворот, которые никто не охранял, выгружались машины с зэка.
Актриски в автобусе прильнули к окнам.
– Девки, смотрите, новые этапники.
– Морды интеллигентные, не иначе пятьдесят восьмая.
– Вчера «Джурма» подошла. Наверное, оттуда.
– Ах, девчонки, может быть, там суженый мой сыщется, – вздохнула Нелли.
– Ага, жди у моря погоды. Их сразу на Адыгалах или Буркандью.
– Или ещё хуже, на Бутугычаг, – добавила Марина Бойко, – на урановые рудники, откуда не возвращаются.
– Девочки, ну что вы всё о грустном, – не унималась Нелли и вдруг вызывающе запела:

– Если я ушла из дома,
Нелегко меня найти.

Нестройный хор без энтузиазма подхватил:

– Я одна могу полсвета
Лёгким шагом обойти.

Нелли сдирижировала паузу и, обернувшись к Шайкину, кокетливо продолжила:

– Не советую тебе я
Повстречаться на пути

Теперь подружки дружно поддержали её:

– У меня такой характер,
Ты со мною не шути

Потом были другие песни. Слушая этот импровизированный концерт, Николка удивился, что его мама, так любившая петь дома, совсем не поддерживает общего настроения. Ему показалось, она была где-то далеко в своих мыслях. «Конечно, папы сейчас нет, а она любила петь с папой. Интересно, куда всё-таки деваются люди, когда они умирают. Неужели и я когда-нибудь исчезну, и меня больше не будет? Страшно»
Николка вздохнул и уставился в переднее окно, где вилась пыльная дорога и за каждым поворотом возникал новый пейзаж. Пальма, как верный друг пограничника Карацупы, словно понимала его состояние и тоже напряженно вглядывалась в открывающиеся дали.
Редкие леса, подступающие к Дукчинской пойме, давно пожелтели, но каждое дерево всё равно имело свой оттенок, а некоторые, наперекор природе, будто горели рябиновым цветом, и только колючий стланик словно кичился своей яркой зеленью и никак не готовился к приходу зимы. Это осеннее многоцветье природы вызывало тихую радость в душе Николки. И ещё он подумал, что никаких красок не хватит маленькому Шлосманису, чтобы передать эту красоту.
Вдруг на склоне одной из сопок его внимание привлекло серебристое пятно, будто даже лучик солнца, отразившись, попал в глаза.
– Что это? – спросил он водителя
– Самолёт, – не поворачивая головы, ответил Воваш. – «Ли второй» грабанулся прошлым летом. Шёл на посадку в тумане, а горючее на исходе, на второй заход не хватило
Ах, милый Колька, дружок моих детских проказ, я тоже помню эти блестевшие на солнце обломки самолётов – непременные атрибуты окрестных пейзажей тех лет – и на сорок седьмом километре, и на тринадцатом, и даже на ближней за Магаданкой сопке. Печальные мысли навевали оне. Ведь когда-то эти серебристые птицы парили под облаками, а потом – раз! – и непредвиденная трагическая встреча с землёй. У одних сжималось сердце при взгляде на эту деталь пейзажа, а других, проезжавших до аэропорта, эти останки просто раздражали. В конце концов, чтоб не мозолили глаза, их приказали убрать. И они исчезли тихо, незаметно, непонятно каким образом. Только спустя годы я вдруг по дороге на пятьдесят шестой обратил внимание, что ни на каких сопках ничего уже не блестит.
Некстати вспомнился ещё случай, не совсем в тему, но связанный с малой авиацией. 70-е годы, какой-то городской праздник. За Магаданкой, из «аннушки», периодически прилетавшей с 13-го километра, прыгают парашютисты. Внизу, на капустном поле и на Пролетарской, десятки зевак. Вот очередное появление «двукрылки». Хорошо видно, кабина открывается, и на длинном, примерно 20-30-метровом тросе опускают гимнастку, которая начинает показывать акробатические фигуры. Наконец упражнения по идее закончены, но самолёт продолжает кружить над полем. Неожиданно раздаются режущие звуки, доносящиеся из «аннушки». То будто что-то пилят, то бьют кувалдой. А самолёт всё кружит. Наконец до зрителей доходит, что случилась беда. По какой-то причине не могут поднять в самолёт гимнастку, а парашюта у неё, естественно, нет. Меня просто потом обдало от такой безысходности. Прокружив полчаса с ужасающими звуками «ремонта» и висячей на тросе гимнасткой, «аннушка» улетела в сторону 13-го. Что было дальше? Что стало с бедной гимнасткой? История, покрытая мраком.
– Долго нам ещё трястись, начальник? – недовольно потянулась Марина. – Ножки затекать начинают.
– А может, мотанём на Ланкучан? – предложил Воваш. – Я там такие места с ползуникой знаю.
Николка удивился:
– Я такой ягоды не слышал. Какая она?
Воваш улыбнулся:
– Разная. Ну, голубика, смородина, морошка. Это общее название.
– Какой Ланкучан?! – поднялся с места Шайкин. – Давай за аэродромом ещё километра два. Налево будет небольшой заезд по ручью. Там и остановимся. Бруснику граблями собирай. А то ползунику ему подавай.
Мелькнул столб с отметкой «15-й км». Пропылив ещё немного, автобус скатился на неприметную дорогу и вскоре остановился на поляне у ручья, затенённого ещё зелёным ивняком. Следы золы у груды камней свидетельствовали, что место это не совсем дикое.
– Поднимайтесь, граждане артисты. Прибыли. Командировка Брусничное Эльдорадо!
Когда народ, то бишь преимущественно женщины, порядком размякшие после дорожной тряски, вывалился наружу, Николай Александрович придирчиво осмотрел всех.
– Я знаю, что актёры как дети. Но всё-таки порядок блюдём такой. Дружно поднимаемся по распадку наверх и кучками расходимся по сторонам. Ягоды на всех хватит, я вам обещаю. После загрузки своих емкостей или на случай дождя, его, я полагаю, не предвидится, сбор на этом же месте. Автобус будет дежурить. В пять тридцать отъезжаем. Ждать никого не будем. Отдельные энтузиасты, – он покосился на Аркашу Жемайло, – могут двигаться пешедралом до остановки на пятнадцатом и добираться самостоятельно. Всё ясно?
– Ясно. А наш автобус где будет?
– Повторяю для слабослышащих: постоянно будет здесь. Если кому надоест, спускайтесь. Полагаю, у Володюки чайник с заваркой всегда наготове. Итак, все за мной!
За Шайкиным, бодро устремившимся вверх по змеевидной тропке, шёл Боря Рябчик, игравший бравурный марш типа «Эй, товарищ, больше жизни!», дальше основная масса алчущих и жаждущих, в конце вереницы – Саша с Николкой, едва сдерживавшим на поводке Пальму.
Маленький Шлосманис, карабкавшийся где-то в середине группы, потихоньку отставал, пока не очутился рядом с Ромашовыми.
– Александра Игоревна, – задыхался он от волнения, – Александра Игоревна, позвольте, я напишу Ваш портрет. Так сказать, на пленэре. Я давно ждал этой минуты.
– Милый Герц, мы, кажется, собрались по другому делу. Мне надо вот ведро ягод набрать – витамины сыну на зиму.
– Да я Вам помогу. Мы их соберём за два часа.
– Ну уж. Вот Вы даже посуду не взяли.
– Я могу ему свой бидон отдать, – проявил сообразительность Николка. – А мне с Пальмой надо быть.
– У меня есть волшебный совок, позволяющий увеличить производительность труда в несколько раз, – продолжал Шлосманис.
– Что же это будет? – к Саше вдруг вернулось хорошее настроение. – Девушка, освещённая солнцем? Колымский вариант?
– Не спорю, мне до Серова далеко, я ещё только учусь портретному искусству.
– А меня уже, скажу Вам по секрету, рисовали. Художник такой есть – Лактионов. Александр Иванович. Слышали, может?
– Это который «Письмо с фронта»?
– Он самый.
– Как же он опередил меня.
– Так получилось. Рисовал генерала, начальника моего мужа, увидел меня и, как с ножом, пристал. Мол, задумал картину, ищет женские типажи.
– Да, лицо у вас неординарное, светлое, но светящееся внутренним светом, как у мадонны. И что-то от Боттичелли. Сейчас таких женщин уже не встретишь.
– Не преувеличивайте, Герц.
Поотстала и Нелли, услышавшая разговор Саши со Шласманисом.
– Знаешь, Ромашова, мне тоже ни к чему эти ягоды. Где их держать, своего угла пока нет. Буду собирать для Николки.
– Ого, ещё помощник! – обрадовался Николка. – Так мы, мам, быстро наберём.
– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.
– Ничего, живы будем – не помрём.
– О, ты мой дорогой, – Саша прижала голову сына к груди. – Папу помнишь
Подъём кончился, и взору открылась череда пологих сопок, плавно переходивших одна в другую, почти безлесых, с мелким кустарником и редким стлаником, лишь седловины с рощицами стройных желтеющих лиственниц как бы обозначали границы этих сопок.
Шайкин дождался арьергарда группы.
– Усё, граждане артисты. Далее я вам не проводник. Ступайте на все четыре стороны. Желательно по двое, по трое. Перекрикивайтесь, пойте, здесь и за три километра можно и услышать и увидеть. Места открытые, но дикие, осторожность не помешает. Особливо женщинам.
Народ пошушукался и начал расходиться. Первыми исчезли Аркаша Жемайло и его подружки – «невесты короля Михая». Марина Бойко с группой товарок направилась в другую сторону. Хористки Дуся и Даша выжидающе бросали взгляды на баяниста – куда двинет он, туда и они. Нелли пыталась создать свою компанию и неожиданно звонко запела:

– Гармонист у нас один,
А ну-ка, девочки, дадим

Но коалиции не получилось, Рябчик предпочёл одиночество. Надвинув набекрень кепку, наигрывая всё тот же марш, пошёл сам по себе. Кто-то из оставшихся всё же нерешительно потянулся за ним.
– Эх, мужичков-то у нас не хватает, – расстроилась Нелли.
– А Герц Шлосманис чем не мужчина?
– Герц уже положил глаз на одну особу. Подчёркиваю, художественный глаз.
– Угомонитесь, женщины, – просипел Шайкин. – Вы за ягодами приехали или за чем?
– Или за чем.
– Совместить приятное с полезным. В городе-то не получается.
– Ладно, девчата, время терять. Расходись кто куда. Кто хочет, за мной.
Саша с Николкой в сопровождении стремящейся куда-то Пальмы пошли сами по себе. Маленький Герц держался поодаль. Дошли до ближайшей ягодной поляны, где спелая брусника просто стелилась бордовым ковром.
Шлосманис освободился от этюдника, вытащил совок с тонкими, как шило, зубьями и принялся так проворно снимать ягоду с кустов, что у Николки глаза полезли на лоб.
– Мама, смотри!
– Да-а, и вправду волшебный совок. Сразу видно, подготовился человек.
– Ага, а посуду не взял, – съязвил Николка. – Он хочет тебя рисовать.
– Что в этом плохого, сынок? Может, и ты меня когда-нибудь нарисуешь. Или сфотографируешь.
– Как же я фотоаппарат забыл? – горестно вздохнул Николка. – Здесь так хорошо. И ты такая красивая.
– Сын, может, спустим Пальму погулять, она, бедная, измучилась на поводке, а тут такой простор.
– Она не убежит?
– От нас куда ей деться.
– С Колымы ещё никому не удавалось убежать, – улыбнулся Шлосманис, не переставая шустро елозить совком по кустам.
Николка приблизил Пальму, погладил её и отстегнул поводок.
Овчарка, обретшая вдруг свободу, радостно запрыгала вокруг людей и бросилась к ближнему кустарнику. Почти сразу же вернулась, благодарно ткнулась носом в Николку и снова исчезла в кустах.
Порыв освежающего осеннего ветерка донёс звуки баяна.
– «Амурские волны», – определил Николка.
Саша с удивлением взглянула на сына.
– А он всегда их в театре играет, когда один.
– Смотри-ка, всё ты знаешь.
Саша сняла платок с головы, тряхнула копной волос и снова повязала платок, теперь вокруг лба.
– Брусничная страда началась. Начнём и мы, сынок.
Первые ягоды гулко упали в Сашино ведро.
Николка облюбовал себе одинокий куст жимолости и стал любовно отрывать крупные продолговатые ягоды и с наслаждением отправлять их в рот. Маленький Герц энергично трудился на своём участке. Идиллическая картина.
Если бы небесный кинооператор пролетел с камерой на высоте птичьего полёта над окрестностью, то запечатлел бы немало интересного. Как носилась по кустам счастливая овчарка Риббентропа (предполагали ли она своим собачьим умом, что покончит свои дни на неведомой Колыме?), внезапно останавливаясь возле каких-то норок, чтобы принюхаться, и порычать для порядка, и потом снова нестись по неизведанным местам. Как, сидя на валуне, невесть как попавшем на сопку (следствие наступления ледников, или камни сами обладают возможностью двигаться?), Боря Рябчик в полном одиночестве (!), склонив голову на меха, тихо наигрывал «Амурские волны», так и не воспользовавшись возможностью познать теплоту изголодавшихся женских тел Изольды и Джульетты (а хотя бы Дуси и Даши), а может, оно ему и не было нужно? Но зато, обозрев бегло всю сопку с копошащимися там и сям ягодниками и спустившись чуть пониже в сторону дальнего склона, небесный оператор, покрутив трансфокатор, с азартом бы зафиксировал, как в укромном местечке, сплетясь в немыслимый клубок, занималась плотскими утехами знакомая троица: гитарист Аркаша Жемайло и несостоявшиеся невесты короля Михая. Удовольствие покруче вкуса спелой брусники, да и морошки с жимолостью тоже. И, наконец, наплывом бы возникла конопатая физиономия Маленького Герца, вдохновенно орудующего волшебным совком. Прошло каких-то два-три часа, Николкин трехлитровый бидон уже был полон, пересыпан в ведро, ещё несколько стахановских усилий, и можно отдаться творчеству – написать портрет (было обещано!) красивой женщины, которая позировала Лактионову, а в Магадане не позировала никому. Но этого небесный оператор уже не видел, он уже покинул обозримые пределы. Да и вещая птица Гамаюн, предупреждающая нас о несчастиях, пронеслась мимо
В смутной тревоге почему-то вспомнилось мне, как спустя два десятка лет я на той же сопке, уже многажды исхоженной и обследованной всякими любителями природы, случайно заглянул в редкий хвойный лесок. Впрочем, леском назвать группу лиственниц на площади примерно тридцать на сорок метров, пожалуй, слишком. Ягод там не водилось, зато грибов было полно – и маслят, и подосиновиков, и подберезовиков, за какой-то час я набрал почти полный рюкзак. Просто не переставал удивляться: всю сопку обошёл – лишь на два маслёнка набрёл, и то оказались червивыми, а тут на небольшой плантации и такой щедрый урожай.
Не успел я сполна нарадоваться своей удаче, как тишину нарушил дальний истошный крик женщины, я даже не понял, с какой стороны он донесся. Но это был вопль ужаса. Он прозвучал всего раз, однако меня охватил такой дикий страх, что даже колени задрожали и мурашки поползли по коже. Надев рюкзак, я выскочил из хвойника и быстрым шагом поспешил к линии передач, пересекавшей сопку. Там абсолютно безлесое место, всё хорошо просматривается, чуть что, какой зверь – можно с перепугу на мачту сигануть, а главное, оттуда шёл открытый спуск к дороге. Сердце моё колотилось, и я постоянно крутил головой, как бы не прозевать некоего нападения. Успокоился, только когда увидал внизу у дороги зелёную будку – автобусную остановку «15-й км».
Солнце постепенно приближалось к пологим вершинам сопок. Небо оставалось чистым, но изредка со стороны Магадана долетали клочья тумана, видимо, уже накрывшего город непроницаемой пеленой.
Маленький Герц вдохновенно творил портрет Саши Ромашовой, склонившей голову на колени, как васнецовская Алёнушка. Ведро, полное брусники, стояло рядом. Баянист Боря Рябчик играл уже где-то поблизости.
Николка, набив от ягод оскомину, переключился на шишки. Занятие оказалось нелегким. Кое-как нагнёшь подходящую мохнатую ветку, а она норовит вырваться и колко хлестануть по лицу. Да ещё руки потом остаются в смоле. Зато как приятно, в смысле быстроты, наполнять шишками авоську, по времени никак не сравнишь с этими ягодами, там одна возня. Если бы не этот художник с волшебным совком, думал Николка, и не рыжая Нелли, они бы и полведра не набрали. А так и ягоды есть, и шишек полная авоська, и ещё карманы тоже шишками набиты.
Я помню, как в конце августа, в последние деньки перед школой, совершали мы набеги на окрестные сопки. Спелость шишек достигала того максимума, когда кроющие чешуйки уже были полураскрыты, обнажая коричневые орешки. Шишки легко отрывались от ветки, легко шелушились, и если набить ими карманы, то, пока доберешься домой, принесёшь горсть очищенных орешков, только шелуху убирай. Те шишки, что остались на стланике не сорванными, либо сами упадут в мох, либо так и будут зимовать на ветках в качестве корма для лесных зверушек. Дома мама прокаливала орешки на сковородке, отчего они приобретали ещё более аппетитный вкус. А если я приносил шишки не совсем спелые, зеленоватые, с трудно отдираемыми чешуйками, то их просто варили в кастрюле – тоже пальчики оближешь.
Кстати, прошлым летом, по случаю, я побывал в селе Семибратове (а, каково названьице?!), что в Ярославской губернии, и там мне довелось отведать варенья из еловых шишек. Не пробовали? Советую. Оригинальный вкус. Значит, не возбраняется поэкспериментировать и с лиственничными шишками и уж тем более со стланиковыми орехами
– Ну вот, почти закончил, – Шлосманис повертел над портретом головой и с укоризной взглянул на заходящее солнце. – Освещение быстро меняется. Ничего, в театре займусь лессировочкой.
– Ну, показывайте, что получилось? – Саша поднялась и подошла к мольберту. – Ой, Вы прибедняетесь, Герц. У Вас ничуть не хуже, чем у Серова. И колорит, и композиция. Только я у Вас лучше, чем на самом деле. Польстили натуре, признайтесь?
– Я вижу Вас именно такой.
Шлосманис вытер тряпкой руки, собрал краски, сложил мольберт и закрепил портрет в крышке этюдника. Быстро закончив со своими причиндалами, пока не подошли другие любители покритиковать, он предложил:
– Давайте, Александра Игоревна, поменяемся: я понесу Ваше ведро, а Вы мой этюдник, он намного легче.
– Николка!.. Николка!.. – позвала Саша. – Ты где? Мы уходим!..
Сын отозвался из кустов стланика:
– Мама, тут столько шишек! Сейчас. Пальма, Пальма!
Подошёл Боря Рябчик, стал на камень, где позировала Саша, и заиграл «Прощание славянки». Заиграл так громко, что его услышали бы и на соседних сопках. Наверно, он сигналил «сбор труппы».
Показалась Нелли со своей двухлитровой банкой.
– Это тебе, Саша.
– Ой, спасибочки, Нелли, у меня уже полное ведерко.
– Ничего, я доставлю до дома в целости и сохранности.
– Идёмте, идёмте, Александра Игоревна.
Маленький Герц с большим ведром ягод, смешно переваливаясь, зашагал по склону и скоро исчез в кустарнике.
– Слышим, слышим тебя, Орфей, – оглядываясь на Рябчика, мимо прошли женщины во главе с Мариной Бойко. – Мы первые, что ли? А где остальные?
– Только вас и дожидаемся, – сказала Нелли. – А первый у нас Шлосманис. Уже, наверно, на передовой, у автобуса.
– Маленький, да удаленький.
– Николка!.. Николка!...
– Что ты волнуешься, мама? Тут стланик густой. Еле продрался. Пальму ищу.
Вдруг раздался панический крик пробегавшего мимо обезумевшего Шайкина:
– Медведь! Сматывайтесь в темпе!
Все на мгновение оцепенели – шутит или нет? Но тут затрещал стланик, и на открытое место выскочил огромный разъяренный медведь. То ли собака его доняла, то ли «Прощание славянки» не понравилось, то ли вообще разозлился он на людей, покусившихся на его ягоды, но намерения у зверя были нешуточные.
Если вы, будучи безоружным, не встречались нос к носу с медведем, я вам завидую – вы не испытали этого поганого чувства полной беспомощности и животного страха. Недолго думая, косолапый устремился тяжёлыми прыжками на Борю Рябчика, стоявшего на камне.
– Ах ты, сволочь! – подвыпивший Боря Рябчик швырнул в зверя свой трофейный баян фирмы «Вельтмейстер» и бросился бежать. – Атанда, спасайся, кто может!
Пока медведь терзал стонущий всеми диезами и бемолями «Вельмейстер», народ, побросав вёдра, ринулся в распадок.
Саша, подхватив сына на руки, устремилась за всеми. Ноги подкашивались, предательский мох не давал твёрдой опоры. «Господи, если ты есть, спаси нас!» – прошептали её губы.
Неожиданно из кустов выскочила пропавшая Пальма и, злобно ощерившись, стала кружить вокруг зверя. Медведь, разделавший баян на щепки, попёр буром на овчарку, но та не давалась в лапы, увиливала то в одну, то в другую стороны, словно дразнила косолапого. Вдруг, на мгновение, оказавшись сзади, Пальма одним прыжком оказалась на спине медведя и вцепилась мёртвой хваткой в его загривок. Медведь заревел от злобы. Он резко повалился на спину, захрустели собачьи кости, и Пальма испустила дух, так и не разомкнув челюстей. Так вместе с повисшей на нём мёртвой овчаркой косолапый и кинулся наутёк. Трагедия!
Когда при поступлении на сценарный я писал на экзамене «литературный этюд», я взял за основу этот случай, рассказанный мне потом Николкой. Тогда приоритетом в кинотворчестве пользовалась военная тема, помните: «Баллада о солдате», «Судьба человека», «Иваново детство» и т. д. Что ни фильм – премии Международных кинофестивалей!
Здесь война никаким боком не проходила, я её не знал и был пацаном уже другого поколения. Но овчарка Риббентропа! Это мне не давало покоя, и в конце концом моя расплывчатая фантазия оформилась в некую аллегорию: русский медведь раздавил фашистского пса! Наивность и надуманность сплошные, но «отл.» я отхватил, кажется, один из всей группы. Ладно, дело прошлое, сценарный всё равно пришлось бросить. А тогда на сопке случилась настоящая трагедия. Тихая и моментальная.
Между тем у автобуса тревожно шумела массовка. К тому же с ягодами оказался один Шлосманис, остальные побросали вёдра на тропах безоглядного бегства. Остались на страшной поляне останки баяна и брошенный Сашей этюдник.
Николай Александрович, уже пришедший в себя от испуга, достал листок и устроил пофамильную перекличку.
– Так, спокойно, спокойно, граждане артисты. На данный момент отсутствуют три человека: Жемайло и его, гм, балерины. Сейчас пять часов. Ещё час будем ждать.
– Я без этюдника никуда не поеду, – заявил вдруг маленький Герц. – Там портрет, он важен для меня.
– Что значит «не поеду»? – разозлился Шайкин. – С ума спятил, Шлосманис?
– А медведь?! – зашумели вокруг. – Медведь!
– Он давно ушёл.
– Что за прихоть, Герц? – продолжал злиться Шайкин. – Какой-то этюдник, какой-то портрет Выискался тут Дориан Грей.
– А что? – подал голос Воваш. – Я его понимаю. У нас на Санга-Талоне
– Да иди ты со своим Санга-Талоном! – психанул Шайкин.
Воваш достал из-под сидений забытые кем-то с сенокоса вилы.
– Нет, братцы. Как хотите, а я пойду. Выручать надо товарища.
– А мне баян забрать нужно, – грустно вздохнул Рябчик. – Казенная вещь как-никак. А то ещё скажут, что пропил. Я тоже пойду. Доказательство собрать надо.
– От твоего баяна остались рожки да ножки.
– Девки, а нам, может, пока светло, свои ягоды поискать?
– Коляша, у нас ещё час времени. Можем использовать по своему усмотрению.
– А идите вы, куда хотите. Ты, Дуся, спи с Дашей, а ты, Даша, спи с Дусей. Делайте, что хотите.
В распадке послышался громкий шорох, все напряглись, но затем услышали знакомые голоса, на тропе показались «зверь» Аркаша Жемайло и его «западэнки» Нина и Генриетта. У гитариста гитара сзади, в одной руке – перламутровые стенки баяна, в другой – этюдник Шлосманиса.
– Перепились, что ли? Это чьё? А-а, секу: гармонь – Рябчику, а ящик с красками – Герцу.
Шлосманис не поверил глазам своим. Открыл этюдник – портрет на месте. От радости Герц присел на месте и заморгал глазами.
– Аркаша По гроб жизни
– А что случилось?
– Медведь, медведь, – загалдели женщины. – Видишь, что с баяном сделал? Мы еле ноги унесли.
– А-а. Да-да, видели мы, как косолапый по другой сопке чесал, по-моему, с собакой на спине.
– Вот она нас и спасла. Погибла, болезная, за искусство.
– Ох ты! Жаль, красивая псина была. А тропинка сюда вся в ягодах рассыпанных.
– Да чёрт с ней, с ягодой! Поехали уже отсюда. Шайкин, командуй, все в сборе.
Тут только Николка осознал, какая непоправимая беда случилась. Нет больше на свете любимой Пальмы. Из глаз брызнули горючие слёзы. Он рыдал, не стесняясь чужих людей, окруживших его.
Все притихли и старались утешить его, как могли: кто-то гладил по головке, кто-то совал конфеты, кто-то обещал хорошего щенка.
Для Саши это был тоже удар. Пальма давно стала для них верным другом, членом семьи, её любил покойный муж, а Николка вообще боготворил – и как теперь им быть без неё?! Что за жизнь на Колыме – каждый год ужасные потери! В прошлом году не стало мужа, в этом – Пальмы. А в следующем? И как всё просто происходит – быстро и обыденно. А тут ещё завтра ехать аборт делать. Николку же нельзя оставлять в таком состоянии. Господи, за что всё это
Воваш пошёл крутить кривую железку. Двигатель захрипел, поймав зажигание, автобус задрожал, затрясся, как заждавшийся конь.
Всю дорогу ехали молча, о пропавших ягодах уже никто и не вспоминал. И так же без разговоров выходили, кому где надо, и прощались, махая рукой.

Глава семнадцатая

В школу Николка пошёл, не сделав домашних заданий, сидел за партой насупившись. «Ромашов, – удивлялась Евгения Константиновна, – как можно являться на урок таким неподготовленным?» Николка молчал, демонстрируя полное отсутствие интереса к происходящему. «Уж не заболел ли ты, Коля? – она потрогала его лоб. – Ой, да у тебя, по-моему, температура. Лобик горячий. А ну, давай-ка пойдём в медпункт».
Школьный врач померил Николке температуру, дал выпить какой-то порошок, выписал освобождение на три дня и сказал, чтобы родители вызвали на дом доктора. В этом смысле всякая болезнь для школьника – настоящий праздник. Ещё бы, можно вполне законно не посещать школу, не зубрить заданного, а пойти на «протырку» в «Горняк» или «УСВИТЛ» на какой-нибудь трофейный фильм вроде «Танцующего пирата» или «Охотников за крокодиловой кожей». Можно наведаться в парк или с пацанами рвануть в Нагаево половить бычков. Да мало ли чего можно придумать, но сейчас Николка никакой радости не испытал, в голове стучала только одна мысль: «Пальмы больше нет, как жить дальше?»
Дома хозяйничала тётя Нелли. Николка осмотрелся. Вся комната напоминала ему прачечную, виденную однажды в Москве. На растопленной плите дымилось паром ведро с водой. На табуретке стоял таз со стиральной доской. Через всю комнату протянута пара веревок, увешанных лифчиками, трусиками, рубашками, чулками и прочими тряпками. Нелли, закатав рукава халата, стирала своё бельё, накопившееся, видно, за долгое время. Она так ерзала руками по стиральной доске, что Николка увидел, как колыхались в не запахнутом халате её круглые груди с коричневыми сосками. «Не успела мама уехать, а она уже ведёт как у себя дома», – с неприязнью подумал Николка.
Нелли удивилась, увидев мальчика, поправила халат, вытерла руки.
– Коля?! Ты почему так рано? Отменили занятия?
– Заболел.
– Я думала, управлюсь до твоего прихода.
Она засуетилась, очищая стол от тряпок, отодвигая в сторону табурет с тазом.
– Вот бельё развесила, на улице побоялась, могут стащить, не углядишь. А тут быстро высохнет.
– Ничего, – равнодушно произнёс Николка.
Он прошёл в свою комнату и, бросив ранец, не раздеваясь, лёг на кровать.
Краски мира поблекли. Пальмы нет и никогда больше не будет. Как жить дальше? А тут ещё эта тётка. Хоть и красивая, но всё равно чужая. Конечно, она не виновата, её пригласила мама, так что два-три дня придётся потерпеть.
– Коля, ты кушать будешь? – донеслось из-за двери. – Я пожарю картошки.
– Не хочу.
Николка отвернулся к стене и упёрся взглядом в мамину вышивку «Иван-царевич и Серый Волк». Сейчас он по-другому смотрел на эту картину. Это его и маму уносит в прекрасную страну сильная, добрая и любимая им Пальма. Она почти летит над таёжными колючими дебрями, а впереди уже светят спасительными маяками кремлёвские звёзды.
Он дотронулся до картины и погладил вышитую волчью морду. Пальма, Пальма, где ты? Где могилка твоя?.. Никто больше не будет так будить Николку, стягивая с него одеяло, никто не будет согревать для него холодный половик у кровати, никто не будет защищать от непрошеных гостей Папа когда-то говорил, что жизнь у людей идёт полосами, то чёрная – плохая, то светлая – хорошая. Неужели сейчас наступает чёрная полоса
К вечеру Николка затемпературил основательно – тридцать восемь и пять показал градусник.. «Ах ты, боже мой», – заволновалась Нелли. Она достала из погреба бутылку с молоком, налила в кружку, поставила греть. Наскребла на блюдце остатки мёда из банки, облизнула ложку: «Ах, вкуснотища! Сейчас, миленький». «Чего она переживает? – удивлялся Николка, наблюдая за ней из-под одеяла одним глазом. – Боится, что ли, что мама будет ругать её, что у меня температура? Подумаешь, температура, ну и что, она завтра пройдёт».
Нелли вышла в сени, чтобы набрать дров, что-то завозилась там, и вдруг Николка услышал звуки, похожие на барабанную дробь по ведру. Неужели эта тётка писает?
Догадка почему-то взволновала его. Он вскочил с постели и в сенях прильнул к двери сарая, там была между досок небольшая щелочка, сквозь которую он действительно увидел Нелли, присевшую над ведром. Юбка у неё была задрана, он увидел ее голые ноги выше колен, живот, и как она перестала писать, ваткой осторожно провела между ног и бросила её в ведро.
Задыхаясь, Николка бросился в комнату, задев кочергу у плиты, она предательски загремела, Николка забрался с головой под одеяло и притворился спящим.
Нелли ничего не заподозрила. Подкинула дров в печку и потом пришла в комнату Николки.
– Коля, Коля, – она ласково потрепала его по голове, – давай попьём горячего молочка с мёдом.
Только из-за боязни быть разоблачённым Николка согласился сделать несколько глотков кипячёного молока с пенкой, которое он страшно не любил, и съесть две ложечки мёда. Потом сразу отвернулся к стене.
Сон приходил урывками. Чёрное небо и луна, мелькающая среди волнующихся туч, громадные, качающиеся под напором сильного ветра деревья, и Пальма, несущая его по сопкам, полям и перелескам, через реки и озера. Он едва держался на ней, обняв за шею, но на одном из крутых виражей ветер сорвал его с овчарки, Пальма не заметила падения и унеслась вдаль, а он остался, беспомощно барахтаясь в холодной грязи среди бескрайнего поля. «Мама!» – крикнул он и проснулся.
Вошла Нелли, зажгла ночник.
– Что, миленький? Что случилось?
– Холод Холодно
– Да ты весь дрожишь.
Она взяла его на руки, перенесла в большую комнату, уложила в мамину постель. И сама легла рядом и прижала его к себе.
– Я тебя погрею, миленький, – шептала она, поглаживая Николку по голове, – Я тебя погрею. Спи.
Незаметно Николка уснул. Дурные видения его больше не мучили, но проснулся он рано. С удивлением обнаружил, что спал в маминой кровати. Неужели вместе с Нелли? Вот сюрприз.
Нелли хлопотала у плиты.
– Проснулся, миленький. Тебе лучше?... Лобик горячий. Значит, денёк ещё придётся полежать. Блины готовы. Щас чайку скипятим. А мне сегодня на работу пораньше надо. Спектакль заменили, надо срочно костюмы приводить в порядок. Начальство попросило.
– Начальство не просит, а приказывает, – возразил Николка.
– Какой грамотный, а. Ладно, не будем уточнять. Давай садись за стол.
Они ели блины со сметаной и пили горячий чай с рафинадом.
– Красивые у тебя мама вышивки делает.
– Да, – с гордостью согласился Николка. – Она в Москве погоны генералам шила. И даже маршалам.
– Ух ты! Хорошо, потом расскажешь – бежать надо. Коля, на окне кастрюля с гречкой, котлетами. И там бутылка молока. В обед подогреешь себе. Не скучай. Я буду часов в шесть-семь.
Нелли глянула на ходики и подтянула до самого верха гирьку.
– Мама велела запереть дом на ключ, так что ты уж не обижайся. Включи радио или возьми книжку и ложись в постель.
Она накинула пальтишко и выпорхнула из дома. Николка слышал, как снаружи щёлкнул замок, но по поводу запертой двери он не переживал, так как, когда ему было нужно на улицу, он вылазил через форточку и таким же манером возвращался назад в дом.
Чай он не допил, почувствовав себя страшно усталым и одиноким. Он вернулся в свою комнату, сел на кровать, ощутив под ногами холодный половик, который всегда согревала Пальма, и горько заплакал.
Он рыдал долго, благо никто не видел – стесняться было некого, и потом ему показалось, что он выплакал все слёзы и что никогда больше плакать не сможет. Николка взял книжку «Золотой ключик», он давно собирался начать её, но чтение не полезло в голову. Может, назло Нелли выбраться на улицу? Он подошёл к окну и увидел, что за стеклом лютует ветер, поднимая тучи пыли и бумажный мусор. От окна веяло холодом, и всякое желание гулять сразу отпало. Обедать ему не хотелось, и огонь в печи тоже поддерживать лень, так что оставалось только лечь в постель. Он взглянул с безмерной грустью на мамину вышивку с Царевичем и Серым волком, забрался в кровать, свернулся под одеялом клубком и затих.
Тикало время на ходиках, остывали угли в печи, ветер за окном стал меньше колобродить, только Николкина болезнь никак не унималась. А может, это и не болезнь была, а острый приступ боли душевной?
К вечеру появилась Нелли.
– Ой, плита совсем остыла, – она заглянула в кастрюлю на подоконнике, – и ты ничего не ел. Коля, разве так можно?
Нелли подошла к нему, потрогала голову:
– У тебя опять жар!
– Не знаю, мне холодно.
– Если ты не будешь кушать, никогда не поправишься. Еда придаёт силу.
– Я пил чай, – соврал Николка.
– Чай – это не еда. Я купила рыбной колбасы, сейчас поджарим и поедим.
Рыбную колбасу Николка любил, она всегда была сочной и аппетитной, уже от одного запаха её начинали течь слюнки. Но откуда Нелли знает об этом? Он разумно предположил: наверно, у мамы спрашивала, чем меня кормить.
Нелли расшурудила кочергой едва тлевшие угли, взяла старую газету с портретом товарища Сталина, чуть отвернулась, чтобы Николка не заметил, и, скомкав газету, сунула её в печь. Вспыхнуло пламя, Нелли набросала мелких дровишек, и вот уже огонь весело заполыхал. Она зачерпнула в ведре воды и поставила на плиту чайник.
– Щас будет Ташкент! А пока немного полечимся. Я принесла настойку. Сказали, хворь как рукой снимет.
– Мой папа всегда спиртом лечился. А что это?
– Волшебная жидкость! Здесь водка, перец и ещё десяток каких-то трав.
Нелли налила из тёмной бутылки треть стакана и подала Николке.
– Выпей, только залпом.
Николка понюхал содержимое стакана.
– Отравой пахнет.
– А ты пил? Отравой! Вот, смотри, я за компанию выпью.
Нелли сделала два глотка прямо из горлышка. И, игриво смеясь, передернула плечами.
– А-а, до костей пробрало! Давай, Коленька, не дрейфь.
Николка зажмурил глаза, залпом не получилось, но пересилил себя, выпил тремя глотками – и сразу закашлялся.
– Ну-ну, – Нелли ободряюще похлопала его по спине. – Всё в порядке. Аллюр три креста!
Николка улыбнулся и повторил понравившееся ему выражение:
– Аллюр три креста!
Он почувствовал, как обжигающая жидкость приятно растекалась по телу, но мелкая дрожь внутри него не прекратилась, а как бы даже усилилась.
– Кушать будем?
– Не хочу, – осоловелым голосом пролепетал Николка.
Когда Николка протёр глаза, часы показывали половину одиннадцатого утра. Долго же он спал. Нелли давно ушла на работу.
В дом постучали. Николка вздрогнул от испуга и нарочито громко спросил:
– Кто там?
– Домоуправ. Жировку за свет получите.
– Мама на работе. А меня закрыли.
– Я что, по двадцать раз должен к вам ходить? В понедельник приходил, тоже никто не открыл.
– Я не знаю. Вы в форточку мне передайте, окно рядом.
Николка подвинул в комнате стул и, забравшись на него, открыл форточку. Снаружи подошел хромой дядька в галифе.
– Где ты там? Расписаться тут надо в получении. Сможешь?
– Я уже в четвёртый класс хожу.
– О, незаконченное начальное.
Дядька просунул ему измятую разграфлённую тетрадь.
– Тут галочка против фамилии Ромашовы. Там и расписывайся. Ты ведь Ромашов?
– Ромашов, – Николка старательно вывел свою фамилию и вернул тетрадь.
– А где ваша собачка? Всегда лаем встречала.
– Гулять ушла, – холодно ответил Николка и закрыл форточку.
Он положил жировку на тумбочку, где лежали всякие квитанции для оплаты, и сел к столу. Нелли на ходиках в упор смотрела ему в глаза. Опять зашевелились в голове нерадостные мысли. Налил в стакан молока, выпил.
Вдруг его осенила гениальная идея. Если ему стыдно будет смотреть в мамино лицо, то лучше всего уйти из дома. Куда? Куда глаза глядят. Лучше где-нибудь на сопке замёрзнуть или погибнуть, чем жить с таким позором. Конечно, его будут искать и, может, спасут. Хорошо, если спасут. Тогда его совесть будет чиста. А могут ведь и не найти.
Николка заплакал. Выплеснув своё горе, он всё-таки решил не отступать от своей идеи. Он собрал свою одежду – пальто, кепку, шарф, варежки – и выпихнул через форточку. А после и сам выбрался наружу. Оделся и долго топтался во дворе.
Как, оказывается, нелегко порвать связь с домом. И в какую сторону теперь идти? Может, к пивзаводу, за ним – висячий мост через Магаданку, на другом берегу – капустное поле, дальше – сопка, там его долго не найдут.
Он стоял и тянул резину, потому что пришла ещё одна мысль: а если сейчас придёт мама, ведь два дня уже прошли. Увидит его, несчастного, и пожалеет. И всё забудется.
Не, глупо так чего-то ждать. Уж не струсил ли ты, Николка? Нет? Тогда вперёд. И он решил двинуть к автовокзалу. Оттуда отправляются автобусы на трассу. У детей билеты не спрашивают, только смотрят, с кем едет. Ничего, прошмыгнёт как-нибудь. И поедет смотреть матушку Колыму. В Усть-Омчуг или в Ягодное, ему всё равно. А может, в Санга-Талон. Скажет, что от Воваша, там Воваша всякий знает.
Николка медленно брёл закоулками, встречаемый лаем дворовых собак. В районе Управления Маглага вышел на Пролетарскую, вдруг Александра Романовна, мамина подруга, заметит его в окно, выйдет и спросит, куда это он направился.
Но никто его не окликнул, не остановил, и Николка с тоской продолжил свой путь. Посередине площади, перед Дальстроем, возвышался огромный дощатый короб, огороженный забором. Что там внутри, Николка не знал, а лезть туда на виду у всех не хотелось. Но кто-то сказал, что, скорее всего, будет памятник Сталину или Ленину.
Когда он добрёл до столовой-кухни у поворота на Колымское шоссе, в нос ударил запах еды. Пахло щами, котлетами, еще чем-то. Над перекрёстком из уличного репродуктора разливалась смешливая песенка:

«Ах, Самара-городок,
беспокойная я,
беспокойная я,
успокойте меня»

Николка сглотнул слюну, пожалев, что не поел дома, и перешел через Пролетарскую. У вокзала он насчитал три автобуса. В самом дальнем, у дороги, уже шла посадка. Он подошёл ближе и прочитал на борту «Сусуман».
– Дяденька, – Николка дёрнул за рукав мужика с чемоданом, – а на Санга-Талоне он делает остановку?
– Санга-Талон? Не знаю. Я сам первый раз еду.
– Возьмите меня с собой.
– Вот те на. А ты чей будешь? Беспризорник?
Николка заморгал глазами.
– Я с Санга-Талона приехал. Город поглядеть. А теперь домой надо.
– Что ты мне тут лапшу вешаешь?
Мужик обратился к окружающим:
– Граждане, чей пацан?
Николка не стал дожидаться, пока будут разбираться или отведут его в милицию, и рванул через дорогу к телеграфу. Никто за ним не погнался. Он остановился и хотел юркнуть в дверь телеграфа, чтобы отсидеться там, как вдруг услышал режущий душу крик:
– Николка! Сын!
Он оглянулся и увидел маму. Она стояла у раскрытой дверцы «эмки», держась одной рукой за платок на голове.
Николка не верил глазам своим – это было чудо!
– Николка!
Он бросился к ней и припал к маминой груди.
– А я еду и вижу: ты дорогу перебегаешь? Что случилось, сынок? Почему ты не в школе, почему здесь?
Николка молчал, только сильнее прижимался к маме, лишь счастливые слёзы катились по его щекам.

Глава восемнадцатая

Декабрь. Зима давно укутала Магадан в белое одеяло. Крахмальной чистоты сугробы последнего обильного снегопада скрыли от людских глаз всю грязь и неухоженность строящегося города. А по вечерам, когда над Магаданом курился дым из сотен бараков и зажигались электрические огоньки, когда солнце ещё не исчезало за сопкой, а пряталось в дымном чаду и окрашивало край темнеющего неба в оранжевые тона, улицы будто терялись в мягкой сизой дымке.
Николку, возвращавшегося после второй смены, всегда привораживало это состояние природы. Он вдыхал морозный воздух и любовался невиданным сочетанием цветов неба. Темно-изумрудное над головой, оно тонко меняет цвет, постепенно переходящий в нежно-жёлтый. А потом у самой сопки становится почти красным. Дымчатые улицы и по краям дорог – горы синеющего и сверкающего под фонарями снега. Дивные краски, вселяющие новые ощущения в детскую душу. Ах, если бы он был художником. Может, попросить Маленького Герца давать ему уроки рисования? А как же фотография? Не освоил одного дела и браться за другое? Надо всё-таки решить для себя, что ему ближе.
Единственное, что вносило некоторую дисгармонию в его мироощущение, – это стройки. Правильно, людям нужно жильё, особенно если весь город, ну почти весь – одни бараки. Но строят как-то сумбурно, после себя оставляют грязь, по городу невозможно ходить, летом надо уворачиваться от туч пыли, обходить лужи, тротуары только на улице Сталина и немного на Колымском шоссе. Нарушена и их мальчишеская среда обитания. Хотя вот это уж совсем никого не интересует. Котлован возле барака Маглага, где они после дождей катались на плотах, исчез – там вырастает какое-то гигантское здание с квадратными колонами. Ударными темпами поднимаются дома на Колымском шоссе, Портовой, Ново-Магаданской, других улицах, на задворках которых они «играли в войну», совершали набеги на «вражеские» территории. И вечная мерзлота не являлась помехой для строителей даже в декабре. В траншеях жгли по ночам покрышки – к утру земля становилась рыхлой, как на пахоте.
Недалеко от центральной котельной строился дом, там всё было огорожено, но сквозь дырки в заборе Николка с компанией видели настоящий паровоз, правда, без колёс, на толстенных лыжах, но он пыхтел так, будто готовился вот-вот тронуться в путь. Пацаны просто балдели от такой картины. Вокруг паровоза суетились работяги, протягивали шланги, сверлили грунт, втыкали трубы. Оказалось, «кукушка» тоже растапливала вечную мерзлоту. В «Советской Колыме» это называлось «зимняя парооттайка – передовой метод в строительстве фундаментов».
Строительный бум, охвативший столицу Колымского края в конце 40-х, не обошёл своим наступлением и улицу Горького, в частности дом Ромашовых. Но здесь пришлось не радоваться, а плакать. Однажды в один из декабрьских дней, когда на улицу и носа не высунешь, прибежал к Ромашовым хромой домоуправ Лопатин. Достал из папки новый ордер.
– Вот, гражданка Ромашова. Ваш дом подлежит сносу.
Слова прозвучали, как удар грома. Внутри Саши всё оборвалось.
– Как сносить?! Почему?
– Школу будут строить.
– Школу?..
– Да. Вашему сынку легче будет. А то морозит так, аж по-за кожей пробирает. А так школа под боком.
– Под боком от чего?
– От вашего барака, где жить будете. Да его отсюда видно, Горького пять «б». Было семь «б», теперь – пять «б». Так что готовьтесь. Подводу я вам дам.
Новое жилище повергло Сашу в ужас. Дряхлое аляповатое сооружение, так сказать, вольной застройки а ля «одесский курятник», слепленное из пяти «разноуровневых квартир», имевших каждая свой вход. Видно, что строились они, вернее, пристраивались одна к другой в разное время, но ещё до войны. Более-менее приличный вид хотя бы снаружи имели квартиры по краям барака. Один торец вообще был огорожен глухим зелёным забором, в щели просматривалась ухоженная территория с огородами, белёные стены дома, три окна с наличниками – на улицу и три окна – с тыльной стороны дома.
И ещё там бегала пристёгнутая колечком к длинной проволоке здоровенная собака, гулко лающая на каждого, кто подходил к забору. Она так и норовила наброситься на каждого, но мешала туго натянутая проволока.
Жильё на другом конце барака имело широченный застеклённый эркер, как у старинных дач, и небольшой участок – немножко морковки, немножко редиски, немножко укропа и лука, – огороженный штакетником.
В крайних квартирах проживали «куркули», как их называли другие соседи. Ромашовым предоставили квартиру почти посередке, под номером четыре. Вход с улицы, сразу за дверью – не то сени, не то сарай, потом четыре ступеньки и вход в саму квартиру – крохотную кухоньку с печкой на две конфорки и смежную комнатку с одним окошком. Общий метраж – одиннадцать квадратов.
Если кто и радовался переезду, так только Николка. Прежний дом давно стал чужим и вызывал неприятные воспоминания, связанные с гибелью Пальмы, болезнью и пребыванием в доме Нелли. И он старался как можно быстрей забыть всё это.
Но до смены места жительства случилась в конце ноября ещё одна беда. Ромашовых обворовали. Некоторая доля везения при этом всё-таки присутствовала. Воры успели открыть только входную дверь, винтовой замок в жилые комнаты не успели сломать, что-то помешало им, монтировка, которой отгибали скобы, валялась на пороге. А может, в первую очередь их интересовало то, что хранилось в сенях. Вынесли они немало и наверняка использовали грузовик. Два ящика макарон, ящик тушёнки, ящик рафинада, мешок угля, ящик топлёного масла. Незваные визитёры попотрошили и ласточкину комнату, благо напрягаться с её вскрытием не надо: пни ногой – и дверь с петель. Вынесли меховое пальто покойного мужа, которое Саша не решалась продать, постельные принадлежности, подушки
– М-да – неопределённо посочувствовал домоуправ, прослышавший о краже. – Это кто-то из ваших знакомых, тех, кто хорошо знал о вашем отсутствии.
– Каких знакомых? – возмутилась Саша.
– Ну как же. Средь бела дня. Вы на работе, сын в школе, собачки вашей, извиняюсь, давно нет. Счастье, что их спугнули. Второй замок не доконали. А что у вас украли?
Саша закусила губу.
– Да ерунду всякую. Пальто мужа, пододеяльники, наволочки, простыни
– Ну, это всё на базаре всплывёт. Вы в милицию сходите. Они быстро найдут.
Рассказывать домоуправу, а тем более писать заявление в милицию Саша не стала, тогда уж точно не избежать вопросов: откуда у вас было столько тушёнки, рафинада, масла, где взяли уголь, какая у вас зарплата? Спекулировали? Незаконным надомным промыслом занимаетесь? Вместо помощи срок запросто можно получить.
В общем, с формальностями всё обошлось, но экономический урон Ромашовым был нанесён очень серьёзный. Хорошо ещё, в погребе остались с полмешка картошки, Бочка с капустой, бутыль с засахаренной брусникой.
– Теперь мы бедняки, да, мама?
– Что такое ты говоришь, сынок? Забудь это слово. Бедняки и богатые были до революции. А мы живём, как все. Просто летом нам немного не повезло.
– Мам, после Пальмы у нас началась чёрная полоса, да?
– Похоже на то.
«Что-то она затягивается», – подумала Саша. – И вот новое подтверждение. Как же так? О переезде ей сообщает домоуправ, а ведь сюда её поселяла не кто-нибудь, а сама Гридасова. Выше её в городе никого нет. Значит, по правилам она должна первой уведомить её о выселении. Не изменилось ли по какой-то причине её отношение к Саше? Если так, прощай, привилегированная жизнь – и с жильём, и, наверно, с работой тоже.
Что, что могло поколебать доверие Александры Романовны? Саша перебирала в уме возможные варианты. Единственное её упущение – она не работает над вышивкой «Утро нашей Родины», намеченной как подарок вождю к его семидесятилетию. Но Александра Романовна сама просила её повременить с вышивкой – то ли охладела к этой идее, то ли другое что придумала. В театре говорили, что группа художников делает какую-то замысловатую шкатулку на манер Бажовских сказов, да ещё из Анадыря обещали прислать гигантский моржовый клык с резьбой «Чукчи слушают выступление Сталина». Нет, дело явно не в вышивке.
Саша вспомнила, что с момента последнего разговора с Александрой Романовной насчёт аборта она так и не видела свою покровительницу. Сентябрь, октябрь, ноябрь – больше трёх месяцев. А вдруг Нет, это скорее из области фантастики. Впрочем, почему бы и нет? Недоброжелатели донесли Никишову, что его супруга посещает некий дом на улице Горького. А Иван Фёдорович долго разбираться не станет – дал приказ хозяев переселить, а дом снести. Да, но Никишов, она слышала, уже уехал из Магадана или собирается уезжать, ему не до того, теперь вроде новое начальство. Тогда и Александра Романовна должна была уехать с ним. Да нет, кто-то из театра с ней недавно разговаривал. Выходит, она осталась.
Ах ты, боже мой, как же Саша забыла. На прошлой неделе, на вахте у служебного входа, спускаясь по лестнице, она случайно услышала обрывок телефонного разговора вохровца, очевидно, с Венгржинским. Охранник стоял навытяжку и говорил в трубку невидимому собеседнику:
– Как не пускать?!. Да, да Слушаюсь, Николай Фёдорыч. Есть, не пускать в театр Гридасову Александру Романну.
Саша даже остановилась на лестнице. Вохровец тогда порядком опешил и всё бормотал вслух: «Как же так Не пускать Да меня самого пускать не станут. Хорошо, если в лагерь не отправят»
Первое, что пришло Саше на ум, – чья-то злая шутка, какие в театре любят. Тот же Шайкин может так изменить голос по телефону, что и не подумаешь, Венгржинский звонит или это розыгрыш.
Звонить Александре Романовне по поводу переезда ей показалось неудобным, не тот случай, она помнила слова Гридасовой, сказанные год назад: «Поживёте пока тут». Вот это «пока» и кончилось. Раз начальство в лице домоуправа вручает ей новый ордер, да ещё предоставляет телегу с лошадью да в помощь дворника, значит, нечего гадать, надо переезжать на новое место. Ещё, может быть, повезло, что близко – только дорожку перейти.
На следующий день Ромашовы кое-как перебрались в новое жилище. Разложили пожитки, расставили кровати. Теперь они с Николкой будут спать в одной комнате, расстояние между койками не более метра с небольшим. Даже стол для Николки нельзя втиснуть, пришлось поставить тумбочку.
– Уроки будешь делать на кухне, там теплее.
– Ничего, я и на тумбочке смогу писать, – оптимистично заявил Николка. – А чистописания у нас давно нет.
Саша посмотрела в окошко – видна часть другого барака и территория, окружённая колючей проволокой. У неё сжалось сердце: неужели лагерь рядом?
Домоуправ разъяснил:
– Нет, это не лагерь. Дом Васькова отсюда метров сто, через три барака, а здесь место тоже отведено под школу, для спортивной площадки, что ли.
Саша облегчённо вздохнула.
– Ну, раз спортплощадка, куда ни шло
– Будут мячом по окнам бить, – провидчески заметил Николка.
– Да школу будут года два строить, – успокоил домоуправ.
– Надеюсь, мы к этому времени отсюда съедем, – сказала Саша, имея в виду, что они уже будут в Москве.
– Вы ещё хорошо устроились. Жильё маловато, зато здесь самая тёплая квартирка в бараке, дров меньше пользовать будете. Еще плюс – на кухне есть погреб, и ещё один в коридоре. Других вон поселят на «транзитке», там и весной, и осенью полы вообще заливает.
Вечером Саша, едва отошедшая от тягот переезда, сготовила омлет, они с Николкой перекусили и стали думать, как жить дальше. Формально им оставалось продержаться на Колыме ещё полтора года – ровно половина того срока, который обозначен в договоре с Дальстроем. Дольше их держать не имеют права. Это в теории, а как получится на самом деле?
В её отношениях с сыном произошли едва заметные перемены. Саше показалось, что Николка стал несколько скрытен и временами замкнут в себе. Особенно после трагедии с Пальмой. От внезапного горя он даже заболел. В школе ей тогда подтвердили, что Коле Ромашову дали освобождение на три дня. С Нелли она ничего выяснять не стала, никакой её вины не усматривалось, а почему Николка оказался на автовокзале, и так ясно – у мальчика произошёл нервный срыв. Николка предпочитал не распространяться на эту тему, и Саша поняла, что её расспросы доставляют ему только боль.
Что ж, он имеет право даже на маленькую тайну, похоже, что её мальчик потихоньку взрослеет. А в остальном они, кажется, стали ещё ближе друг к другу. Она чувствует его привязанность к ней, как и он ощущает её любовь к нему.
Мысль о Гридасовой всё-таки не давала ей покоя: что с её благодетельницей, не заболела ли, и вообще в городе ли она? Возвращаясь с работы, Саша каждый раз обращала внимание на окна особняка Никишова, и всё время на втором этаже горел свет. А вдруг Иван Фёдорович давно в Москве? Как же так? В театре она слышит одни сплетни, никто толком ничего не знает, сегодня говорят одно, завтра другое. Нет, надо всё разузнать досконально.
В середине недели, когда в театре царила предпраздничная суета, улучив минутку, Саша спустилась из мастерской и зашла в приёмную дирекции. За столом секретаря в цветастом крепдешине с рукавами-фонариками сидела раскрашенная Нелли.
– Шура! Вот кого не ждала здесь увидеть!
– Здравствуй, Нелли, – удивилась Саша. – Я думала, ты в отпуске.
– Нина Афанасьевна заболела, меня попросили заменить. Так что до конца недели я – врио.
– Мои поздравления. Растёшь.
– Как Коленька? Не болеет? Ты сама как?
– Ничего, держимся.
Нелли хитро улыбнулась:
– В командировку не собираешься? А то я
– Спасибо, Нелли. Я буду иметь в виду. А Николай Фёдорович
– Пока один. Один.
Саша постучала в кабинет. И первое, что ей бросилось в кабинете, – яркий плакат на стене: «Любимый Сталин – счастье народное!».
Венгржинский за столом, в косых лучах солнца, изучал какие-то театральные эскизы. Увидев Сашу, изобразил на лице неподдельную радость.
– О, Ромашова! Александра – он запнулся.
– Игоревна.
– Александра Игоревна, – капитан скрипнул ремнями гимнастёрки, – мне тридцать три года, вроде не старый, а память подводить стала. Нехорошо.
– У вас большой коллектив, за короткое время трудно всех запомнить.
– Да С чем пожаловали, Александра Игоревна?
– Николай Фёдорович, я даже не знаю, заслуживает ли внимания мой вопрос, но больше не к кому обратиться.
– Слушаю вас.
– В прошлом году Александра Романовна Гридасова поручила мне сделать картину ко дню рождения Иосифа Виссарионовича.
– Так-так, – залюбопытствовал Венгржинский.
– То есть это не совсем картина. Вышивка размером метр на два. Копия картины «Утро нашей Родины». Я подготовила пяльцы, канву, но нужных ниток ни по цвету, ни по количеству не получила. Работа же трудоёмкая, примерно на год, а Александру Романовну я не вижу, она перестала этим интересоваться. Я не знаю, как мне быть. Время уходит, я боюсь остаться виноватой.
– Дорогая Александра Игоревна, вы правильно поступили, обратившись ко мне. А то у нас в театре любят посудачить, не зная дела. Давайте расставим точки над «и». Во-первых, Гридасовой больше нет. Она снята с должности, которую занимала, и уволена из органов. Так что забудьте о ней. Все производственные вопросы решаю я, творческие – наш новый режиссёр Георгий Николаевич Кацман. Вот его первый спектакль «Пигмалион» видели, надеюсь? По-моему, неплохая работа. Несколько лет назад он уже трудился в Магадане, мы его хорошо знаем. Во-вторых, у нас недавно создан худсовет и утверждён план, ч т о мы можем подарить великому Сталину. Художники уже работают. Скажу вам по секрету, мы получили инструкцию – никаких вышивок. Их уже много по стране. Ставка на местные материалы, национальный колорит, вы меня понимаете?
– Да. Золото, цветные камни, клык, мозаика
– Вот-вот. Так что считаем, эта тема закрыта.
Саша растерялась.
– Понятно Простите меня. А что же с Гридасовой, где она?
– Вопрос решается, – многозначительно произнёс Венгржинский и улыбнулся. – Как узнаю, Вам сообщу первой.
– Спасибо, Николай Фёдорович. Простите моё любопытство.
– Подождите, Александра Игоревна. Теперь я понял, кому предназначена одна посылка.
– Какая посылка?
– Никишов, когда уезжал, просил передать её в театр. А фамилии не назвал.
Венгржинский подошёл к шкафу, в котором поблескивали на полках строгие тёмно-бордовые тома сочинений Сталина. Открыл нижний ящик и вытащил внушительного вида коробку. На крышке красовалась иностранная этикетка «Hergestellt in Deutschland».
– Сделано в Германии, – показал своё знание немецкого капитан. – Трофейная, значит. Тут еще сверху карандашом что-то написано, не разберу. Индатр
Коробка была вскрыта, и, заглянув внутрь и увидев цветные катушки, Саша ахнула:
– Индатреновые нити! Это для вышивки.
– Выходит, я не ошибся, это для Вас.
– Как же
– Вы не волнуйтесь, Александра Игоревна. Я распоряжусь. Вам их доставят домой. Адрес в приёмной оставьте. Сегодня же и привезут. Считайте это моим новогодним подарком. Кстати, Шейнина вас очень хвалит. Это Вы же делали платье для Вассы?
– Да.
– Замечательная работа. Казалось бы, для сцены, зритель далеко, мелочи не разглядит даже с первого ряда, а всё натурально, как в жизни.
– Старалась, как могла.
– А правда, что вы маршалу Рокоссовскому погоны шили?
– Кто такое мог сказать?
– Слухами земля полнится, – уклонился от ответа капитан.
– Ну Для маршалов шила, а кому они достались, не знаю.
– Хорошо, успехов Вам, Александра Игоревна, и счастливо встретить Новый год.
Саша с облегчением покинула кабинет. Ну вот, полная ясность с Гридасовой. И теперь понятно, почему её переселили. Смена начальства, новая метла по-новому метёт. Теперь у неё нет абсолютно никаких привилегий. Теперь они будет жить, как все. Да Саша ведь и не рассчитывала ни на что иное, когда ехала в Магадан. Им просто невероятно повезло, что в самом начале их нелегкого пути встретился такой человек, как Александра Романовна, дай ей Бог здоровья. А теперь всё вернулось на круги своя. Что ж, будем жить и терпеть.
Оставшиеся до Нового года дни Николка посвятил знакомству или, точнее, изучению своих новых соседей. Справа от жилища Ромашовых, в пятой квартире, за тем самым зелёным забором с цепной собакой, жили Прокопуки: отец, мать и их сын Игорь, который казался и ростом повыше, и постарше Николки года на два. Он был толстый, круглолицый, малоподвижный, такой рыхлый, что Николка его нисколечко не боялся и при случае мог бы дать ему по сопатке. Но никакой агрессии Игоряша не проявлял и даже страдал, что окружающая пацанва его не принимает, подтрунивает над ним, а братья Савватеевы прозвали его «Киселём». Инстинктивно он потянулся к Николке, и Ромашов-младший не возражал против дружбы, ибо он, в отличие от многих мальчишек, считал, что нельзя смеяться над человеком с физическими недостатками, надо просто не замечать их.
Внутренняя стена дома, разделяющая Ромашовых и Прокопуков, была бревенчатой, основательной, с обеих сторон хорошо оштукатуренной, так что никакие звуки сквозь неё не проникали, и Николке порой казалось, что никто там вообще не обитает, и кого охраняет собака, неизвестно. Зато левую квартиру отделяла фанерная стена, внутри набитая опилками, со звукоизоляцией, оставлявшей желать лучшего. Там жила мать-одиночка с дочкой по имени Зося, по возрасту чуть младше его. Зося носила косички с бантиками и была всегда приветлива. Николке она понравилась сразу, и скоро он ревновал её уже к каждому мальчишке, который с ней разговаривал. Училась она в третьем классе, тоже во вторую смену. Поэтому в первой половине дня, когда мать была на работе, Зося заводила патефон, и Николка, отложив учебник, начинал прислушиваться к доносившейся музыке. В основном Зося крутила танго и фокстроты своего кумира Казимира Малахова. А если приставить кружку к стене, то можно даже разобрать, о чём говорят Зося и её подружки. Теперь Николка думал, что патефон она заводит специально для него. Он стучал негромко три раза в стенку, давая понять, что слышит музыку, и Зося стучала в ответ, тоже три раза. Так они перестукивались чуть ли не каждый день, и между ними установилась некая тайная связь, которая доставляла Николке радость.
Во второй квартире проживала баба Нюра, известная бараку тем, что держала в коридорчике, оборудованном под сарай, пару свиней. Однажды Саша послала сына занять немножко соли у бабы Нюры, так он, чтоб попасть в её квартиру, с трудом протиснулся вдоль стены сарая, чтоб не измазаться, да еще свиньи сквозь жерди так и норовили побольней ткнуть Николку. По поводу скотины к бабе Нюре периодически наведывался домоуправ. По закону разрешалось иметь одну свинью и содержать её до года, то есть не для продажи и наживы, а исключительно для личного пользования. Баба Нюра оправдывалась тем, что свиньи у неё разновозрастные: одну она вот-вот зарежет, пока не нашла, кто за это дело возьмётся, а второй нет еще и полгода. «А чем вы их кормите? – ядовито интересовался домоуправ. – Хлебом кормить категорически запрещено. Если хлебом, то можно и ответить». Он кивал на окно: «Лагерь-то рядом». Но у тут бабы Нюры имелся козырь: она работает посудомойкой в столовой, и там ей разрешают уносить каждый день ведро с помоями. Ну, а лишку хлеба она добавляла тоже, но кто за этим уследит?
В квартире с эркером жил белобрысый третьеклассник Валерка Луценко, по прозвищу Рыжий Луцик. Жил с матерью; отца, сторожа промтоварного склада, убили бандиты. Ни с кем Валерка особо не дружил, но он учился в одном классе с Зосей, часто списывал у неё домашние задания, и уже по этой причине Николка смотрел на него с некоторым презрением.
Так что никто из обитателей барака, кроме Зоси, особой приязни у него не вызывал. Еще больше их сблизил последний предновогодний день. Ромашовы наряжали небольшую ёлочку, сделанную из стланиковых веток.
Неделю назад Саша с Николкой наблюдали, как на площади у театра монтировали главную ёлку города. Поставили вертикально трубу с просверлёнными по всей поверхности дырками, в основании укрепили сварными распорками и обложили всё большими кусками ваты. Потом подъехала полуторка, гружённая доверху стланиковыми лапами. Рабочие выбирали лапы и втыкали в дырки трубы – большие ветки шли в самый низ, повыше – лапы поменьше. Рядом стоял автокран с клетью на конце стрелы. Работяга набирал веток в клеть, лез туда сам, и его поднимали к середине ёлки, потом выше и выше, пока, наконец, он не водрузил на самой верхушке красную звезду. Ёлка получилась стройной, как утончённая пирамида.
Зрелище для Саши и Николки оказалось довольно любопытным: никогда они не видели, чтоб так делали елку, – что поделаешь, настоящие ели в магаданских лесах не росли.
Работяги же, заметив в толпе зевак красивую женщину с ребёнком, не остались равнодушными, тут же смастерили из брусков крестовину, достали полуметровый обрезок ствола лиственницы, насверлили в нём дырок, куда навтыкали веточек стланика, и торжественно вручили Николке, растерявшемуся от такого драгоценного подарка. Другим пацанам достались лишь остатки стланика, валявшиеся на снегу, не пошедшие в дело.
Саша купила в «Когизе» набор картонажных игрушек и гирлянду из крошечных лампочек. Дома они добавили к украшениям несколько шишек, оставшихся с осени, зажгли гирлянду – получилось очень красиво. Когда Саша почти закончила делать из ваты фигурку Деда Мороза, в дверь постучали.
– Сынок, спроси кто. Дверь не открывай.
Но, услышав знакомый голосок, Николка открыл. На пороге стояла Зося. В руках она держала тарелочку с небольшим тортом – «наполеоном».
– Мам, иди сюда. Зося пришла.
– Здравствуйте, Николка. Это вам. Мама велела поздравить вас с Новым годом и сказать, что сегодня у всех Николаев день именин. И у меня сегодня тоже день именин.
«Какое совпадение, – подумал Николка, – последний день декабря – именины и у меня и у неё».
– Зосенька, спасибо большое, – Саша засуетилась, вытирая руки о фартук. – Ты погоди минутку.
Она порылась в сундучке и извлекла пару батистовых платочков.
– Это тебе, деточка, и твоей маме. И мы поздравляем вас с наступающим Новым годом и желаем вам счастья.
– Ой, какие красивые платочки, у меня таких никогда не было. Спасибо вам, – обрадовалась Зося и тут же убежала.
– Видишь, Николка, неплохие люди живут рядом с нами. Знают даже, когда у тебя день именин. А мы его никогда и не отмечали. Как у тебя всё хорошо совпадает: день рождения с седьмым ноября, Новый год с именинами.
– Лучше бы не совпадали.
– Почему?
– Подарков было бы больше.
Новый год – семейный праздник – Ромашовы встречали дома. Саша поджарила куриные ножки, испекла брусничный пирог, открыла припасённую банку персикового компота. Николка всё порывался отщипнуть кусочек от подаренного соседями «наполеона», но Саша легко шлёпнула его по руке.
– Сынуля, надо дождаться полуночи, когда пробьют по радио куранты.
Николка смотрел на ходики, где лукавая Нелли стреляла глазками, – минутная стрелка словно застыла на месте.
– Мам, что за традиция такая – наедаться на ночь? Нет, когда я вырасту, то буду кушать только вечером, а спать ложиться стану в одиннадцать часов.
– Поживём – увидим. Сын, откуда ты слово такое знаешь – традиция?
– Мам, меня скоро в пионеры примут. Нас в школе Евгения Константиновна без конца учит, что мы должны быть верны заветам Ленина. Должны беречь традиции революции. Ну, память, что ли.
– Молодцы. О, слушай, Красную площадь включили.
Николка прислушался к репродуктору.
– Легковушки сигналят. Мам, а когда мы вернёмся в Москву?
– Скоро, сынок. На следующий год обязательно вернёмся.
Раздался мелодичный звон кремлёвских часов. И через паузу – узнаваемый баритон Левитана: «С Новым годом, товарищи! С Новым тысяча девятьсот сорок девятым годом!»
– Ура-а! – закричал Николка, и он чокнулся с мамой стаканом персикового компота. Между прочим, Николка любил этот компот не только потому, что он вкусный. Из косточки персика можно было сделать свисток. Это ему показывал отец. И пацаны научили в пионерлагере, где хоть раз за смену, но давали персиковый компот. Косточку подсушиваешь и стачиваешь на камне, если нет напильника, один конец, чтоб получилась небольшая дырочка. Выскребаешь гвоздиком изнутри весь орешек и – свисти, сколько влезет. А если внутрь пустой косточки поместить крошечную дробинку, то трель получается не хуже милицейского свистка – можно и прохожих напугать.
Выпив компота, Николка первым делом отведал «наполеон». Ах, какой вкуснящий торт был приготовлен из тонких хрустящих пластинок, между которыми слоился тонкий сладчайший крем, и всё это обсыпано сахарной пудрой с добавлением каких-то изысканных на вкус специй.
Потом очередь дошла и до поджаристой курочки, и до брусничного пирога под прохладную газировку.
– Мам, я не понимаю: если в Москве еще день, почему бьют куранты и Левитан поздравляет нас с Новым годом?
– Сынок, наша страна большая, Очень большая. Ты уже знаешь про разницу во времени. Если на Дальнем Востоке заканчивается рабочий день, то в Москве он только начинается. Поэтому поздравления для нас, живущих далеко от столицы, записываются заранее. И так для каждого часового пояса, в котором живут люди.
– Я понял.
Николка снял со стены старый табель-календарь и повесил на гвоздик новый – отрывной. Оторвал обложку и прочитал вслух: «1 января 1949 года. Суббота». Полюбовался нарисованной Спасской башней с заснеженными елями и обнял Сашу.
– Мамочка, я тебя очень люблю!
У Саши чуть не брызнули слёзы из глаз.
Она обняла сына:
– И я тебя очень люблю! Ты смотри, Дед Мороз нам подмигивает. Наверно, подарок тебе приготовил.
– Где? – Николка пытливо вгляделся в ватную фигурку под ёлкой. – Не вижу.
– Ты рукой там пошарь.
Николка протянул руку и сразу нащупал за ёлкой картонную коробку. Разглядел.
– Диаскоп! Ура-а! О, ещё диафильмы! Так «Серая шейка» «Новогодняя ночь» «Цветик-семицветик» Мои самые любимые мультфильмы. Я «Серую шейку» в «УСВИТЛе» раз десять смотрел. А теперь у меня есть диафильмы. Спасибо, мамочка! У меня тоже для тебя подарок.
Николка взял свой ранец и вытащил небольшую, затейливо вырезанную деревянную рамку, в которую он вставил фотографию, сделанную ещё в Москве: родители и посередине он, тогда ещё первоклассник.
– Эту рамку я изготовил сам на уроках труда.
– Ой, сынок, как это здорово! – Саша провела пальцами по краям рамки. – Какой ты у меня талантливый! Теперь эта фотография всегда будет висеть на виду.
– И мы всегда будем помнить папу.
– Конечно, сынок.
По радио перестали зачитывать правительственное поздравление советскому народу по случаю Нового года и объявили праздничный концерт. «Прослушайте песню Мокроусова на слова Фатьянова «Мы люди большого полёта». Исполняют солисты Всесоюзного радио Владимир Бунчиков и Владимир Нечаев». Популярный дуэт сходу заряжал неистребимым оптимизмом:

2Мы люди большого полёта,
Создатели новых чудес,
Орлиное племя – пилоты,
Хозяева синих чудес2

Ромашовы любили эту песню, поэтому со второго куплета стали подпевать:

2Летим мы по вольному свету,
Нас ветру догнать нелегко.
До самой далёкой планеты
Не так уж, друзья, далеко!..2

Ах, эти «праздничные концерты» и «концерты по заявкам» по воскресеньям! Я тоже приникал к чёрной бумажной тарелке репродуктора и даже теперь, не напрягаясь, могу назвать типичную программу радиоконцерта конца 40-х – начала 50-х годов: Бунчиков и Нечаев – «Летят перелётные птицы» (или что-то другое того же дуэта), Журавлёв всегда читал Маяковского («Стихи о советском паспорте» или про Теодора Нетте), Вера Красовицкая – «Заздравную чашу до края нальём», Тарапунька и Штепсель – конферанс (куда ж без них?), Обухова или Максакова (с романсами типа «Нет, не тебя так пылко я люблю»). Звучало ещё что-то из камерной классики, но уже инструментальное – соло на ксилофоне или на трубе, обязательно басня Михалкова (особенно я запомнил в исполнении автора «Рубль и доллар» – «А ну, посторонись, советский рубль идёт!»), Воронежский хор с частушками Мордасовой, «Самара-городок» и так далее.
Заснул Николка поздно, и сон его был таким крепким, что чуть не проспал поход на утренник в театре. И Саша тоже встала с трудом. Но ничего, в театре они свои люди, можно и опоздать немножко, так что попили чайку с примуса, доели «наполеон», собрались и вышли на улицу.
Морозная свежесть взбодрила их и открыла как бы второе зрение: чистые снежные сугробы под лучами солнышка сверкали всеми цветами радуги, и под ногами будто скрипели жемчужные россыпи. Улицы пустынны, народ ещё не отошёл от полуночных гулянок, даже собачьего лая не было слышно, И Саше с Николкой казалось, что они идут по Зимнему царству на праздник Чудес.
В фойе театра они попали в самый пик: Дед Мороз и Снегурочка, в которых Николка распознал артистов Николая Александровича Шайкина и Марину Бойко, готовились зажечь ёлку.
Снегурочка – Марина, кивнув Саше и не выходя из образа, продолжала:
– Говорят, под Новый год, что ни пожелается, всё всегда сбывается. Ребята, пусть каждый из вас задумает заветное желание. Задумали?
– Да-а-а! - протяжно ответили дети.
– А теперь, весь зал, замри! Дед Мороз, давай сигнал!
Шайкин поправил ватную бороду и прикоснулся к ёлке волшебной палочкой:
– Красотой нас удиви. Ёлочка, зажги огни!
Засверкала, замигала разноцветными точками-тире гирлянда, вспыхнула рубином пятиконечная звезда! И пошла традиционная новогодняя круговерть: танцы, викторины, хороводы на тему «В лесу родилась ёлочка», апофеоз – раздача подарков. Шайкин копался в большом красном мешке, доставал бумажные пакеты, приговаривая: «Целый год я собирал по всему миру разные волшебные подарки, уж не знаю, кому что достанется».
На самом деле в каждом пакете было одно и то же, всё строго по ассортименту и по количеству. Но Николка, уже отвыкший от «материка», верил, что он получил нечто необыкновенное: два крепких румяных яблока, три пахнущих экзотикой мандарина, шоколадный батончик с начинкой, жёлто-красная пачка бисквита «Юбилейный», несколько конфеток в красивых обёртках и хлопушка.
Праздничную эйфорию нарушил театральный звонок. Распахнулись двери в зрительный зал, и детвора хлынула занимать места поближе к сцене.
Шайкин окликнул Сашу:
– Ромашова! У меня тут остался лишний пакет, возьми для Кольки.
– Да что вы, Николай Александрович, неудобно.
– Бери-бери. Если Дед Мороз приказывает – бери. Не то рассержусь. А мне бежать надо, переодеваться. Чудище буду изображать.
В зале стоял ребячий гомон и шелест раскрываемых пакетов, всем не терпелось узнать, что внутри.
Вдруг свет погас. В наступившей тишине полилась тихая музыка, и с лёгким шелестом пополз в разные стороны занавес, открывая зрителям расписной терем богатого русского купца. Началось представление по сказке Аксакова «Аленький цветочек».
И, забыв обо всём на свете, четвероклассник Коля Ромашов, уже познавший кое-что в этой жизни, со всей доверчивостью детского сердца погрузился в захватывающие перипетии аксаковских персонажей. Он остро переживал за судьбу Настеньки, младшей купеческой дочери, отважившейся пойти в царство Чудища, чтобы спасти своего отца (в скобках замечу, что у Аксакова не названы имена дочерей, но в сценических вариантах встречаются и Настеньки, и Алёнушки). Особенно привели его в трепет декорации таинственно-мрачного леса с лешими и кикиморами. И когда из-за корявого пня выползало умирающее Чудище, Николка совсем забыл, что это играет дядя Шайкин, а весь зал вздрагивал, понимая, что от чувства сострадания Настеньки к этому безобразному существу зависит и его жизнь.
Всё хорошо, что хорошо кончается. Любовь всесильна, и Чудище превращается в прекрасного юношу, которого заколдовала злая ведьма. Финал тонул в горячих ребячьих аплодисментах.
Вечером в крохотной нетопленой квартирке Ромашовых стоял фантастический аромат хвои, мандаринов и свежих яблок. Это был запах колымского Новогодия. И моего детства тоже.
Топилась на ночь печь, тепло расползалось по углам. Николка, переполненный впечатлениями дня и немного уставший от них, счастливый, улёгся в постель.
Саша пошла выносить помойное ведро, она это делала всегда, когда на улице было темно. Случайно бросила взгляд на свой бывший особняк и с удивлением увидела свет в окне. Она остановилась, появилось искушение подойти поближе, рассмотреть. А может, это жулики?
Саша дошла до угла военкомата, но дальше идти не решилась. В окне мелькнула тень, и свет вдруг погас. Только сейчас Саша обратила внимание на «эмку», стоящую в каких-то пятнадцати-двадцати метрах от неё. Острая догадка мелькнула в уме. Из особнячка вышли двое: женщина и мужчина. Саша пригляделась. Ну, точно, к «эмке» подошла смеющаяся и слегка навеселе Александра Романовна Гридасова в сопровождении молодого человека, моложе её минимум лет на десять. Сели в машину и укатили в неизвестном направлении.
Ну вот, теперь окончательно ясно, что её начальница если и не приложила к этому руку, то, по крайней мере, знала о переезде Ромашовых. Ну и хорошо. Новый 1949 год всё равно начался неплохо и вселял в душу оптимистические надежды.

Глава девятнадцатая

После школьных каникул для Ромашова-младшего наступили ответственные дни. Он готовился стать пионером. В классе всем раздали листки с «Клятвой пионера» и «памятку» с вопросами и ответами – всё требовалось выучить назубок. Николку сразу заинтересовал вопрос: «что означают три конца пионерского галстука?» Он немного подумал и решил, что не знает. Заглянул в ответы. Оказалось, что «концы галстука символизируют единство трёх поколений – коммунистов, комсомольцев и пионеров». Но одного вопроса, который вертелся у Николки на языке, в «памятке» не было. Дома он спросил:
– Мам, а из чего шьют галстуки?
– Ты имеешь в виду материю?
– Да.
Саша пощупала галстук.
– Есть такой материал – ацетатный шёлк. Зачем тебе это?
– А вдруг спросят.
Саша улыбнулась.
– Вряд ли.
На дополнительных уроках под руководством старшей пионервожатой Николка учился завязывать галстук. Заодно пытался помочь соседям по партам.
– Ромашов, не отвлекайся. Объясни лучше нам, как ты, став пионером, будешь завязывать галстук. Иди сюда, чтоб всем было видно.
Николка выходил к доске со своим галстуком, купленным мамой в «Когизе».
– Значит, так. Берём за два конца
– Коля, наверно, сначала надо галстук надеть на шею.
– Ну да, я и говорю, надеваем и завязываем на два узла. Обязательно чтобы правый конец галстука ложился на левый
– Не ложился, а был сверх левого. Но, в общем, правильно. Садись, Ромашов.
«Клятва пионера» при цепкой Николкиной памяти тоже не доставила ему особого напряжения. Сидя дома перед маминым зеркалом, он глядел на своё отражение и с пафосом повторял:
– Я, Ромашов Николай, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей клянусь: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза!
Немножко подумав, снова обращался к своему отражению:
– Ромашов, к борьбе за дело Ленина-Сталина, будь готов! Всегда готов!
С чувством выполненного долга Николка отодвинул ящик тумбочки и обомлел. По отутюженному и аккуратно сложенному галстуку ползали рыжие тараканы.
– Твари! – воскликнул Николка и, взяв за кончики алый символ единства трёх поколений, стал усердно трясти его над полом. Тараканы падали и пытались улизнуть под кровати, но Николка проворно давил их приговаривая:
– Смерть врагам народа! Смерть троцкистам!
Он ещё раз встряхнул галстук, расправил его и с благоговением повязал на шее. Посмотрев на себя в зеркало, пришёл к выводу: быть пионером – великое дело!
В школе Николке и ещё нескольким ученикам, отличникам и хорошистам, раздали несколько стихов для чтения на торжественной линейке. Ему досталось стихотворение Щипачёва «Красный галстук», и выучил его он довольно быстро.
И вот пришёл долгожданный воскресный день – 22 января 1949 года. Занятий никаких, но была объявлена внеочередная школьная линейка – четвероклашек принимали в пионеры. Всех построили в спортзале – и тех, кто уже ходил в пионерах, и тех, кто только собирался надеть заветный красный треугольник. Родители теснились в сторонке. Николка стоял в первом ряду и держал в руке сложенный галстук.
Атмосфера была торжественной, в зале витал дух Павлика Морозова, пионеров-героев войны и труда – Лёни Голикова, Турсунали Матказилова, Володи Дубинина.
Первой выступила директриса школы:
– Дорогие мои ученики! Товарищи родители! Коллеги! Четверть века минуло с того горестного дня, когда перестало биться сердце величайшего из людей, гения революции, вождя, учителя и друга всего трудящегося человечества, основателя Коммунистической партии и создателя Советского государства Владимира Ильича Ленина.
В те траурные дни на втором съезде Советов товарищ Сталин дал историческую клятву: хранить и укреплять диктатуру пролетариата, укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян, укреплять братское сотрудничество народов нашей страны, укреплять нашу Советскую армию и Советский флот, укреплять и расширять союз трудящихся всего мира
Николка начал переминаться с ноги на ногу и стал задумываться: принимать будут из трёх классов, примерно шестьдесят-семьдесят ребят, и если каждый отдельно будет давать клятву, то сколько же уйдёт времени? На одного человека с клятвой и повязыванием галстука нужно минут пять, а на всех? Он попытался складывать, ничего не получилось, быстро запутался, а таблицу умножения они должны изучать лишь со следующего года
Аплодисменты вернули его к действительности.
Директриса выкрикнула последнюю здравицу:
– Да здравствует наша Коммунистическая партия Ленина-Сталина и её верные помощники – героический комсомол и славная пионерия! Ура, товарищи!
Зал разразился новыми аплодисментами.
Вперёд вышла старшая пионервожатая.
– Дорогие друзья! Сегодня у нас еще одно торжественное мероприятие. Мы принимаем в пионеры большую группу наших учеников. И я надеюсь, этот день запомнится им навсегда
То, чего так опасался Николка, не произошло. Отдельно никого клятву давать не заставили, всё случилось гораздо проще, но минуты не потеряли своей торжественности.
– Сейчас мы дадим пионерскую клятву, и ваши старшие товарищи повяжут вам красные галстуки. Каждый по очереди, по рядам называет громко и внятно свою фамилию, и потом все вместе повторяем за мной. Начинает первая слева Анциферова Таня. Готовы? Начали.
– Я, Анциферова Таня
– Я, Михеев Георгий
– Я, Ромашов Николай
– Я, Девяткина Оля
Фальцетная перекличка прокатилась по рядам быстро, и уже хором вслед за старшей пионервожатой все дружно повторяли святые слова:
– Вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей клянусь
Николка воспарил в небеса, ему хотелось подвига: подбить машину с фашистским генералом, как Лёня Голиков, или спасти урожай хлопка от заморозков, как Турсунали Матказилов, – словом, совершить нечто такое, чтобы о нём говорили, чтобы его имя печаталось на плакатах и почтовых марках. Вот только подрываться на вражеской мине желания не было. Бессмертным лучше всего оставаться живым.
К Ромашову подошла высокая девочка-пионерка с белыми бантами в косичках. Взяв галстук, обвила Николкину шею мягкими, чуть влажными ладонями, отчего у него почему-то ёкнуло сердце. Жалко, галстук она повязала очень быстро, огорчился Николка, могла бы помедленнее.
Старшая пионервожатая деловито осмотрела строй, все ли закончили важную процедуру.
– Пионеры! К борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!
Зал отсалютовал и благодарно отозвался:
– Всегда готовы!
– Ребята! Вы только что стали пионерами, верными помощниками нашей Коммунистической партии большевиков. Будьте достойны звания пионера и с гордостью носите его. А сейчас ученик четвёртого «а» класса, теперь уже пионер, Коля Ромашов прочтёт нам стихотворение Степана Щипачёва, как нельзя лучше соответствующее этим торжественным минутам. Коля, выходи.
Николка немного растерялся, но, поймав счастливый ободряющий взгляд мамы, вышел из строя. Собрался с духом и на одном дыхании продекламировал:

– Как повяжешь галстук,
Береги его:
Он ведь с красным знаменем
Цвета одного

У Николки перехватило дыхание, и от волнения он пропустил один куплет, но этого, кажется, никто не заметил.

– Как повяжешь галстук,
Ты светлей лицом
На скольких ребятах
Он пробит свинцом!..
Пионерский галстук –
Нет его родней!
Он от юной крови
Стал еще красней.

Звонкие аплодисменты присутствующих послужили ему наградой.
– Ребята, никому не расходиться. Сейчас одеваемся и строимся перед школой.
Саша подошла к сыну.
– Молодец, Коленька. Теперь ты стал пионером. Я горжусь тобой!
Пионерская дружина Первой школы построилась на улице Сталина и после некоторой заминки, вызванной уточнением маршрута, зашагала к Колымскому шоссе. Родители сопровождали строй по обочинам. Когда проходили мимо дома Никишова, Саше показалось, что в окне второго этажа она увидела лицо Гридасовой. А может, и не она это была, может, только показалось.
Крещенские морозы по случаю 25-летия памяти вождя отступили, погода смягчилась, и солнце было будто в тумане, но от пионерских горнов решили воздержаться, маршировали под пружинистую барабанную дробь, пусть видят все – и вольнонаёмные, и рыцари НКВД, и расконвоированные зэка – идёт пионерия, будущее Магадана!
Через пятнадцать минут дружина остановилась у здания Дальстроя. Николка сразу сообразил, зачем их сюда привели. На площади возвышался монумент вождя пролетариата, до того закрытый брезентовым покрывалом. Вот что несколько месяцев было скрыто от его любопытных глаз.
Ленин стоял на постаменте в сюртуке, его взгляд был устремлён на Север, левая рука привычно сжимала кепку, а правая указывала, видимо, на ещё не открытые богатства Колымы. Указывала туда, куда уходила тысячекилометровая трасса, по которой изо дня в день везли сотни и тысячи заключённых, – должен же кто-то осваивать несметные богатства. Но об этом Николка и не догадывался. Он испытывал тихий восторг перед бронзовым исполином революции.
Митинг, посвящённый открытию памятника Ильичу, давно закончился. Рабочие разбирали фанерную трибуну перед порталом Дальстроя.
Дружина выстроилась перед монументом. Старшая пионервожатая произнесла краткую речь о том, что сегодня, в знаменательную дату, в Магадане открыт первый памятник творцу революции. Что вот уже 25 лет пионерская организация СССР, называвшаяся когда-то «юные пионеры имени Спартака», носит гордое имя Ленина. Что пионеры должны быть достойны того-то и того-то, должны быть готовы к тому-то и тому-то
Помню, хорошо помню этот день, хотя я был тогда ещё октябрёнком. Я попал на открытие изваяния случайно, потому что наш барак находился почти рядом и кругом раздавалось эхо от динамиков на площади. Шёл взрослый митинг, я стоял сбоку у будущего здания СВГУ, слушал, что говорили взрослые дяди в папахах и бурках, по-моему, даже Петренко выступал, но вот что там говорили, извините, запамятовал. Первое время я часто приходил на площадь поглазеть на Ильича, потому что такой монумент был просто в диковинку для Магадана.
Прошло несколько десятков лет. Я приехал в родной город, прикинул, что и как изменилось, наведался и на сакральную площадь. Памятник как бы остался, но это был не прежний Ленин. Теперь он стоял на похожем постаменте на другой стороне Пролетарской, спиной к Колыме, и взирал на здание «Северовостокзолото». На нём было пальто, а не сюртук, как раньше, и правая рука была опущена. А куда, в самом деле, указывать? На «слуг народа», трудящихся в бывшем управлении Дальстроя? А потом я узнал, что и это изваяние убрали. На месте недостроенного монстра – Дома Советов (или Союзов, не знаю точно) золотится куполами православный храм.
Ладно, вернусь к своим героям.
Целую неделю Николка пребывал в эйфории. Теперь он – пионер! Всё, долой комбинезончики с лямками, чулочки с застежками-пажиками. Теперь только костюм, белая рубашка и красный галстук. Больше он не проводил перемены в школьной уборной с пацанами, которые пробовали курить «Беломорканал». Раз попробовал сделать затяжку, так закашлялся, что глаза на лоб полезли, и понял, что курение – не для него.
Однажды на большой перемене, когда пацаны гоняли мяч на поле за школой, к Николке подошёл старшеклассник Димка, самый старший из семьи Савватеевых. Он готовился стать комсомольцем, и, конечно, ни о какой дружбе с ним не могло быть и речи.
– Слушай, Колян, посмотри, что у меня есть.
В руке у него Николка увидел блестящую металлическую штуковину с изображением пионерского костра и надписью «Всегда готов!».
– Что это?
– Зажим для галстука.
– Ух ты! – восхитился Николка. – Вещь!
Такой зажим он видел только у двух или трех пионеров школы, в том числе у Мишки Дубровина из четвёртого «б». Он страшно завидовал этим ребятам. Дубровин сказал, что не надо завязывать галстук ни на какие узлы. Просунул концы галстука в зажим, щелкнул замком, и все дела. И стильно, и удобно.
Димка сразу усёк, что вещь Николку зацепила.
– Меня через месяц в комсомол принимают. Сам понимаешь, эта штука мне будет не нужна. Хочешь меняться?
У Николки загорелись глаза.
– На что?
– Что можешь предложить?
Николка лихорадочно прокрутил в голове, чем бы он мог пожертвовать. Но ничего, равноценного зажиму, припомнить не смог.
– Не знаю. У меня, кроме зоски и поджига, ничего нет.
– Этого добра не надо. У меня зоска лучшая в Магадане. На беличьем меху. Давай посущественней чего-то.
Николка сник. Папин значок он менять не будет. Фотоаппарат – дорогая вещь, ему самому нужен. Диаскоп тоже ни за какие коврижки.
– Ничего больше нет.
– Я у тебя как-то видел «жучок».
Искра пробежала – подарок Александры Романовны, маминой знакомой. Совсем выпал из памяти. Потому что этим фонариком он мало пользовался. Пару раз похвастался перед ребятами, пару раз в погреб с ним лазил, ещё на ведро в сарае ходил. Фонарик знатный – округлый, чёрный, блестящий, по бокам выдавлен рисунок совы, которая, как известно, всё видит в темноте. Такой нигде не купишь – ни в «Когизе», ни в «Динамо» на Дзержинского, только офицеры его носили. И отец его имел, хотя и не был офицером. И он учил Николку, как пользоваться: «Нажимай быстро, чтоб горел ярче». Вот это Николке как раз и не нравилось. Чтобы он светил, надо было постоянно нажимать ручку. А она тугая. Николке удавалось дожать её до конца лишь двумя руками. И то надо не один раз, а постоянно, иначе лампочка гореть не будет.
– Да, есть такой, – подтвердил он.
– Вот на него бы я обменял.
– Хо, фонарик дорогой.
– Могу добавить книжку.
– Какую?
– «Приключения барона Мюнхгаузена». Читал?
– Нет.
– Мировая книжица. И редкая. В библиотеке нет, я узнавал.
Николка и сам слышал об этой книжке много интересного, но держать в руках её не доводилось.
– Надо подумать.
– Чё ты хлюздишь? Тебе зажим нужен? Две классных вещи предлагаю за один фонарик. Комсомольцу без фонарика нельзя. Можно купить простой, но мне нужен «динамо», а его нет.
– Хорошо, я согласен.
– Тогда завтра приходи ко входу в столовку, пока я не передумал. На большой переменке.
– Книгу не забудь.
– Не забуду.
Дома Николка ещё раз попробовал свои силы. Обхватил ладошками фонарик и надавил на ручку.
– Вжжж– нехотя отозвался «жучок». Лампочка слабо вспыхнула и погасла.
Опять нажал, что было сил.
– Вжжж – фонарик будто давал понять: не за своё дело не берись.
Надо меняться – точка. И откладывать деньги, которые мама даёт на мороженое и газировку. Тогда через месяц можно купить в «Когизе» нормальный фонарик: нажал кнопку – будет светить, сколько нужно. И поставить можно, подвесить, а руки всегда свободны. Правда, ребята говорили, батарейки хватает ненадолго, самое большое – на неделю, и то, если пользоваться экономно. Неважно, ему хватит, в случае чего – поменял батарейку, с ними проблем тоже нет. Только что сказать маме, если она узнает? А, есть безотказная отговорка: потерял. А откуда взялся зажим? Ну, можно сказать, в школе подарили. И Николкина совесть будет чиста, как звёздное небо.
На следующий день во дворе школы, за лестницей, где был запасной вход в столовую, заинтересованные лица произвели натуральный обмен. Димка тут же проверил «жучок» – лампочка, почувствовав силу нового хозяина, весело засветила, а Ромашов-младший получил заветный зажим и потрёпанную книжку про Мюнхаузена, тоже остался доволен.
Свои приобретения он рассматривал дома в отсутствие мамы. Саша предупредила его, что с работы зайдёт на телеграф переговорить с Москвой. Поскольку разница между городами восемь часов, то вернётся она не раньше одиннадцати вечера. Так что времени у Николки имелось предостаточно.
Зажим был красивый – серебристого цвета, с изображением серпа и молота, пионерского костра и надписи по краям: «Всегда готов!», и замочек работал с приятным щелчком.
Николка надел на шею галстук, опустил концы сквозь зажим, подтянул его до шеи и щёлкнул замком. Ах, как просто всё делается. Посмотрел в зеркало – блеск! А снимать ещё проще. Отжал замочек и одним движением освободил галстук. И никаких узлов, и маме гладить меньше.
Книжка, хоть и потрёпанная, тоже произвела на него впечатление. Сколько он о ней слышал, а теперь она стала третьей по счёту в его библиотеке. Первую – «Малышок» – ему купил ещё отец, вторую – «Стожары» – мама в прошлом году. И нате, пожалуйста – «Приключения барона Мюнхгаузена». Особенно нравились картинки: Мюнхгаузен верхом на летящем ядре, Мюнхгаузен вытаскивает себя из болота за волосы, Мюнхгаузен между львом и крокодилом
Я хорошо помню это издание 1930 года, под редакцией Корнея Чуковского, с бесподобными рисунками Гюстава Доре, потому что через год, когда Ромашовы готовились к отъезду, я выменял у Николки эту книгу на пистолет с пистонами. Вот же как было в 1949 году – отдавали книжку Распе, пусть уже изрядно зачитанную, в придачу к вышедшему из моды зажиму за очень неудобную в пользовании «жужжалку».
Теперь «Приключения барона Мюнхгаузена» 1923-го или 1930 года издания с 80-ю иллюстрациями Доре с трудом можно приобрести у букинистов, и то тысяч за пятнадцать как минимум. Да что там, любую детскую книгу, напечатанную даже в 50-х годах: «Улица младшего сына», «Витя Малеев в школе и дома», «Огни на реке», «Васёк Трубачёв и его товарищи», сейчас днём с огнём не сыщешь – в начале 90-х, в годы разрухи и нравственного краха, поколение «next» выбрасывало книги детства их родителей и дедов просто на помойку. Всё навечно утрачено, а что взамен?..
В то время как Николка примерял на себе галстучный зажим и, слюнявя, перелистывал страницы про «самого правдивого человека на земле», Саша сидела в тесном зальчике телеграфа и терпеливо ожидала разговора с Москвой. Неожиданное письмо Варвары Егоровны Гордовой не на шутку встревожило её. Брошенное в Ярославле, оно болталось где-то больше трёх месяцев, отчасти, быть может, потому, что на конверте был указан не совсем точный адрес: «Магадан, Дальстрой, швейная фабрика, комсомолке Ромашовой А. И.». Кем-то уже в Магадане слова «швейная фабрика» были зачёркнуты и рядом красным карандашом написано «Дом культуры».
Варвара Егоровна писала, что её без всяких объяснений выселили и отправляют куда-то в Иркутский край. Но самое главное – в квартиру Ромашовых поселили какую-то важную семейку, и поэтому Александре Игоревне надо срочно принимать какие-то меры.
Саша не верила глазам своим. Да быть того не должно! У неё на руках официальная бумага, где чёрным по белому написано, что на весь срок договора за ней сохраняется московская квартира. Она, можно сказать, по зову партии и по велению сердца поехала трудиться на Крайний Север, и вот такие новости.
На всякий случай Саша заказала два московских номера: домашний – для проверки и домоуправленческий – там наверняка всё расскажут. В Магадане десять вечера, значит, в Москве два часа дня, только что кончился обед.
Шли томительные минуты. Наконец из «окна заказов» выглянула девушка:
– Кто заказывал Москву? Пройдите во вторую кабину.
Саша вошла в кабинку, взяла трубку.
– Алло?.. Алло? Я куда попала? Это квартира Ромашовых?
– Алло. Это квартира Айдаровых, – ответил жеманный женский голос.
– Скажите, Ваш номер – Саша назвала свой домашний телефон.
– Да, верно, но это квартира Айдаровых.
– И адрес Горького, двадцать один, квартира семь? Простите, Вы давно там живёте?
– Давно, уже полгода. А кто спрашивает?
– Это Ромашова. Простите, но я живу в этой квартире. Просто я сейчас по договору работаю на Дальнем Востоке. А жилплощадь забронировала. В следующем году, весной, должна вернуться.
– Милочка, ничего такого не знаю, это квартира Айдаровых.
На том конце положили трубку.
Саша вышла из кабинки, ничего не соображая. «Какие Айдаровы? Что происходит? Я – в сумасшедшем доме, или это всё мне снится?»
Словно сомнабула, приблизилась она к «окну заказов».
– У меня ещё один разговор с Москвой.
– Ждите. Пока там не отвечают.
Минул почти час, Саша уже собиралась было перенести заказ на завтра, как в кабинке раздались нетерпеливые трели звонка.
– Москва, во вторую кабину.
Ответил мужской голос.
– Демидов у аппарата.
– Здравствуйте, товарищ Демидов. Мне нужен начальник седьмого домоуправления.
– Я начальник. Демидов Прохор Матвеевич.
– Ой, как хорошо, что я Вас застала. Меня зовут Ромашова Александра Игоревна. Я проживаю в Москве по улице Горького, двадцать один. Но в настоящее время нахожусь в Магадане. Заключила договор на три года. Должна вернуться весной пятидесятого года.
– Что же Вы хотите, уважаемая?
– Дело в том, что в моей забронированной квартире живут посторонние люди. Мне об этом сообщила сослуживица по старой работе. И я убедилась в этом. Только что позвонила по своему номеру, мне ответили, что это квартира Айдаровых. Я хочу выяснить, в чём дело. Как в моей квартире оказались посторонние люди?
– Я понял Вас, уважаемая гражданка Ромашова. Обождите на проводе. Я тут человек новый. Никаким заселением пока не занимался.
На том конце прикрыли трубку, но Саша расслышала, как мужчина попросил у некой Анны Ивановны «дело Ромашовой».
Прошли ещё минуты две, прежде чем товарищ Демидов подал голос:
– Алло? Ромашова, Вы меня слышите?
– Да, да.
– Что же Вы, Александра Игоревна, знать о себе не даёте? Два года прошло, а от Вас ни духу, ни слуху. Вы когда договор подписывали, пункты все читали?
– Нет, а что такое? – встревожилась Саша.
– А то, что каждый год обязаны подтверждать своё местонахождение. А так пойми, живы Вы или нет. Сообщаю, что жилплощадь сохраняется за Вами. Но временно в ней, пока она пустует, по распоряжению свыше поселили семью погибшего на войне писателя Аркадия Айдарова. Читали его произведения? Семье известного человека негде жить, а у нас квартиры в центре Москвы пустуют.
– Я по комсомольской путевке поехала. У меня договор. Когда уезжала, квартира была опечатана, без всякого вселения посторонних. Где семья Айдарова раньше жила, туда бы и вернулась.
– Ну, это не моё дело. Мне приказано – я выполнил. А Вы бы лучше телеграммки вовремя давали, меньше бы проблем создавали. В общем, гражданка Ромашова, работайте спокойно на благо Родины. К Вашему приезду начальство подберёт квартиру.
– Айдаровым или мне? – не сдержала иронии Саша.
– Айдаровым, Айдаровым, – и в трубке раздались короткие гудки.
Жизнь рушится, подумала Саша, выходя на улицу. Была у неё одна точка притяжения, один оплот, охранявший душевное спокойствие от всяческих невзгод, – её московская квартира. Гнездо, куда она, птица перелётная, могла возвратиться после дальних странствий. Колыма для неё – временная потеря равновесия, состояние невесомости. Теперь, оказывается, она теряет, если уже не потеряла, свою единственную точку притяжения.
Эти Айдаровы, небось, зубами вцепятся в её квартиру. Кто она? Жена покойного спецпереселенца. Варвару Егоровну, супругу генерал-полковника, и ту не пожалели – без разговоров отправили к чёрту на кулички. О, Господи, если ты существуешь, помоги!
Ну, к кому ещё обратиться в этой жизни?! Может, написать письмо Сталину? Дойдёт ли оно до него? Говорят, он все письма читает. А что она напишет? Ведь формально квартира остаётся её. Этот Демидов так и сказал: жилплощадь сохраняется за вами. Остаётся вопрос: захотят ли съезжать оттуда Айдаровы? Ещё год работать по договору. За это время они так обживутся, что жилье придётся подыскивать ей, а не им, уж они постараются, подключат все свои связи, чтобы остаться на месте. А Ромашовых отправят куда-нибудь за 101-й километр. Да, перспектива
В любом случае остаётся ждать и надеяться на порядочность людей. Ведь Айдаров писал такие книги – про пионерию, про отважных и совестливых героев. Но семейка его, видимо, другой крови.
Саша вернулась домой около полуночи, Николка уже спал. На тумбочке горел ночник, около кровати валялась книга. Она подняла, взглянула на переплёт. «Приключения барона Мюнхгаузена». «Вот кто бы нам мог помочь, – горько усмехнулась она, – но, к сожалению, наша жизнь мало похожа на сказку».
Библиотечный штамп на книжке отсутствовал – значит, сын взял у кого-то почитать. Это хорошо, что у него прививается любовь к чтению.
Саша поправила одеяло на Николке и ощутила вдруг страшную усталость. Сил хватило только на то, чтобы выключить ночник и, не раздеваясь, лечь в постель.
Прошло несколько дней, прежде чем Саша заметила, что Николка по-новому надевает галстук.
– Это что у тебя такое, сын? – удивилась она.
– Зажим, мам. Удобно и красиво.
– И что, у вас в классе все носят такие зажимы?
– Что ты, только я. Они же не продаются. Да, ещё у Мишки Дубровина из четвёртого «б» есть.
Саша опустилась на кровать. В памяти вспыхнула картинка молодости. Её начальница на фабрике пришла на работу и рассказывает, что сын отказывается носить пионерский галстук и зажим к нему. И такое якобы творится во всех московских школах – ученики массово срывают с себя галстуки. А почему?
Распространился слух, что в переплетении нитей ткани галстука кто-то обнаружил элементы свастики. С зажимом такая же беда. В пламени изображённого на нём костра разглядели букву «з», которая означает только одно – враг народа Зиновьев, а какой-то сверхбдительный комсомольский вожак усмотрел там и усмехающееся лицо Троцкого!
«Галстучно-зажимное дело» рассматривала даже специально созданная комиссия ЦК и НКВД. Разговоры признаны вредными сплетнями. Галстук был реабилитирован. Зажим тоже оправдали, во всяком случае, формально никто его не запрещал, однако производство его постепенно сошло на нет. Ввиду «сложности фиксирующего устройства». Лишь некоторые школьники, вступая в пионеры, будто из принципа продолжали пользоваться им даже после войны.
И Саше такая бравада очень не нравилась.
Она усадила Николку напротив себя.
– Сын, послушай меня. Ты уже взрослый человек и, надеюсь, всё поймёшь. Как ты думаешь, почему в школе зажим только у тебя и у какого-то Мишки Дубровина? Почему другие ребята не носят?
– Они достать не могут. Их негде купить.
– Вот! А почему негде купить? Галстук можно купить, а зажим нет? Да раньше, ещё до твоего рождения, их было полно в магазинах.
– Не знаю
– Я тебе отвечу. Зажимов нигде не купишь, потому что наша промышленность перестала выпускать их. Ведь твой зажим сделан ещё до войны. Тебе не кажется нелепым: галстуки шьют, а зажимы не делают?
– Да-а, – растерялся Николка. – А почему так?
– Смотри, на галстуке три конца. Что они обозначают?
– Знаю, знаю: единство партии, комсомола и пионеров.
– А теперь рассмотри зажим. Что ты видишь?
– Ну, костёр, серп и молот, «Всегда готов!».
– Тут не просто костёр. Сколько поленьев у костра?
Николка, насупившись, стал считать.
Вроде пять. Точно пять.
– Да, пять, и это не случайность. Пять поленьев символизируют пять континентов земного шара. Когда будешь в шестом классе, вам на уроке географии подробно расскажут, какие народы живут на этих континентах. А сколько на поленьях языков пламени?
– Три. Тоже партия, комсомол
– Нет. Три язычка огня символизируют третий Интернационал. Когда начнёте изучать историю, тоже, наверно, в классе шестом, ты много узнаешь о нём. Это международная организация коммунистических партий разных стран. Её создал Владимир Ильич Ленин. И вот три язычка пламени означают, что костёр третьего Интернационала должен разгореться на всех пяти континентах земли. Тебе понятно?
– Понятно.
– Но тут случилась война, в эти тяжёлые годы Коммунистический интернационал прекратил своё существование. Вместе с ним утратили своё значение и эти символы на зажиме. Поэтому их и перестали выпускать. А кто ещё носит или донашивает, тот просто отсталый человек.
Ореол красоты и значимости зажима сразу куда-то улетучился для Николки.
– Тебе решать, сын, носить его или нет. Где ты его взял?
– Димка Савватеев подарил. Его в комсомол принимают.
– Ты не подумал, почему он никому из братьев не отдал? Двое из них, кажется, пионеры.
Николка промолчал. Не станет же он говорить, что Димке захотелось иметь «жучок».
– Значит, он всё знал, – продолжала Саша. – Вот так. И просвети, пожалуйста, этого Мишку Дубровина, а то будете оба ходить как неграмотные в политическом отношении пионеры.
– Да, дела, – почесал затылок Николка. – Какая ты у меня умная, мама. Всё знаешь.
«Если бы всё знать», – с грустью подумала Саша, вспомнив про их московскую квартиру.
– Ты спрячь свой зажим куда-нибудь. Потом убедишься, что я была права.
Николка вздохнул и положил зажим в нижний ящик тумбочки. Не верить маме он не имел права.

Глава двадцатая

«Однажды, в студёную зимнюю пору, я из лесу вышел; был сильный мороз» – Николка оторвался от учебника и с надеждой взглянул в окошко. Мороза там не наблюдалось, хотя на календаре только начало марта, самое время предвесенних колючих холодов, зато вьюга крутила порядочная, с завыванием, как в сказке, – окно замело аж до половины. Стихотворение Некрасова, которое задали выучить наизусть, ему вообще нравилось, однако мешала какая-то меланхолия. Не запоминались стихи, хоть убей, а Евгения Константиновна обязательно вызовет его.
У неё такое чутьё – у-у! – не поглядит, что ты позавчера отвечал и получил у неё четвёрку. Так и выискивает, как разведчица, у кого бегают глазки или кто нарочито равнодушен. На тех, кто рвётся отвечать и дерёт руку вверх, даже не смотрит. Одних может по три недели не вызывать к доске, других – по три дня подряд спрашивает. Вон его сосед по парте Лёнька Титков – не успел нарадоваться пятерке, как на следующий день она ему «пару» залепила. «Дети, не надо расслабляться. Учите уроки каждый день, а не только после двоек»
Кто-то из родителей пробовал жаловаться на неё директрисе, мол, это не педагогично, можно травмировать психику ученика, но толку никакого.
«А разве она не права? В понедельник ваш сын заслуженно получил пятёрку. А на следующий день пришёл, не выучив урока. Он почему-то решил, что, пока не опросят весь класс, его не вызовут. Так ведь? Порочная практика»
Эту методу Евгении Константиновны Николка понял сразу. И вольностей себе старался не позволять. Наоборот, он воспринимал это как соревнование: кто кого. А-а, вы рассчитываете, что я не учил, потому что вчера отвечал, а я подготовился ещё лучше.
Но сегодня будто заклинило. « Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз» Нет, ничего в голове не откладывается. Осенило: он не может сосредоточиться, потому что следит за высотой сугроба за окном и прислушивается к репродуктору. Выключить нельзя – можно пропустить важное для него сообщение. Так что, если сегодня вызовут – двойка обеспечена!
А что там, за стеной? Тишина? Зося, наверно, как всегда, зубрит, она же отличница по природе и готова отвечать хоть каждый день. Проверим, дома ли. Николка три раза постучал в стену. И сразу в ответ – тройной стук. Хоть одна живая душа рядом.
Хорошая пурга имела для Николки свои плюсы и минусы. Главное в плюсах – возможная отмена занятий. В минусах – бесполезный поход за «топливом». Не то что щепки – полена нигде не сыщешь. А печку топить надо каждый день. Они с мамой допустили большую промашку – забыли при переезде забрать остатки дров в сарае. Теперь их бывший дом закрыт. Когда его начнут разбирать, неизвестно – можно было бы с лихвой поживиться. Мама через день – Николка знает, что ей это не очень приятно, но что поделаешь, – просит его взять ведро или мешок и пойти насобирать щепок. В пургу это делать – всё равно что иголку в стоге сена искать.
Вот интересно: где берут дрова, чем топят их соседи: Луценки, Зосина мать?.. У Игоря Прокопука отец – какая-то мелкая шишка, за ним часто приезжает «полуторка», и у них во дворе стоят козлы – там постоянно пилят баланы, иногда привозят уголь. А Савватеевы? Голь перекатная, как про них говорят. Мать-одиночка, а детей сколько Было семеро, после гибели Альки стало шестеро: пятеро братьев: Димка, Витька, Ромка, Толька, Федот и ещё сестрица Лизка, от горшка два вершка, но такая шустрая, совсем как взрослая. Нет, о них говорить нечего, они-то как раз наворуют одной левой.
Ромка Савватеев, увидев как-то грустного Николку с пустым ведром, потащил его к центральной котельной, он там уголь воровал. А если не получалось, то наглел так, что в пургу выламывал «треугольную ограду» у саженцев вдоль Колымского шоссе. Тут надо обладать такой дерзостью и прытью, какой у Николки Ромашова никогда не будет.
Я однажды тоже до ручки дошёл. Снег валил три дня. С ведром ходить – пустой номер. Тут приметил, что во дворе Дальстроя, в правом крыле здания, где была столовая, из подвала периодически выносят пустые деревянные ящики из-под продуктов, складируют и потом куда-то увозят. В тот день из-за постоянно идущего снега заминка вышла с вывозом, тары скопилась порядочно, и ящики-то добротные, не фанерные, а именно из деревянных дощечек, да ещё обитых металлической лентой. Её, правда, потом надо щипцами отрывать. Пошёл я вечером во двор Дальстроя, выдернул пару ящиков, только отошёл, из подвальных дверей мужик выходит, увидел меня – мат-перемат. Я с ящиками бежать, он за мной. Хоть снегу и навалило, чувствую, догоняет меня. Я бросил ящики, а он всё равно не отстаёт. Решил, гад, во что бы то ни стало поймать воришку. А спроси зачем – ящики-то пустые, и я их бросил на полдороге.
Схватил он меня за шкирку у самого дома. Ну, думаю, сейчас начнёт матери нотацию читать, какой у неё растёт сынок. А он осмотрелся на наше житьё-бытьё – кухонька да комнатка шестиметровая, мебели приличной нет, холодень страшная, – махнул рукой и, ни слова не говоря, ушёл
Просвет в окне уменьшился. Это хорошо. Значит, пурга становится сильнее. Николка посмотрел на «ходики» с кокетливой Нелли – у, зараза, торопит время. Пять минут первого, а в школу к двум. Нет, стихотворения Некрасова ему не одолеть. Где ваша собранность, юный пионер Коля Ромашов? Признайтесь, что вы – лентяй. Ничего, если не спросят, завтра – воскресенье, а к понедельнику он выучит так, что будет щёлкать стихи, как семечки.
Нужно хоть репродуктор внимательно слушать. А то со своими думами всё прозеваешь. Тётка читала новости про какую-то досрочную вскрышу торфов. Неужели где-то на трассе топят торфом? Неужели все деревья спалили?
– Вы слушали новости Дальстроя. Текст читала Зоя Харламова.
В репродукторе возникла долгая пауза, и вдруг:
– Внимание. Прослушайте сообщение гороно. В связи с резким ухудшением погоды занятия второй смены учащихся первых-четвёртых классов отменяются. Повторяю
– Ура-а-а! – закричал Николка. От радости он снова постучал Зосе, и она тут же ответила ему. Значит, тоже радуется, хотя и отличница.
Очень хорошо понимаю Николкину радость. Сам испытывал нечто подобное, хотя до четвёртого класса я был отличником. В пятом и особенно шестом вкус к учёбе как-то незаметно улетучился. Другие интересы стали превалировать над школьной зубрёжкой. Но если не выучил, на пургу рассчитывать нечего, в пятом и классах старше занятия отменялись, только если на улице мороз стоял в сорок градусов.
Приходилось что-то изобретать, чтоб сорвать урок. Проблем особых не возникало, если ходишь в школу во вторую смену. Зимой в Магадане в четыре часа дня уже темно, поэтому со второго урока занятия шли при электрическом освещении.
В шестом классе у нас появился свой «Кулибин» – Сашка Кожанов, к этому времени я уже года три учился во второй школе. И нередко случалось, прихожу на занятия, чувствую, что вызовут, говорю Сашке: «Выручай!». На перемене, перед «ненужным» уроком, Саша отрезает от промокашки или листка из тетради два-три маленьких кусочка бумаги, смачивает их. Потом мы ставим на парту учительский стул (иногда ещё стул на стул), Саша лезет на верхотуру, мы держим стулья, чтоб не свалился, отворачивает лампочку, на кончик цоколя наклеивает мокрую бумажку и снова вворачивает лампочку. Та же процедура повторяется над другой и над третьей лампочкой. Всё! Урок начинается, лампы весело горят, но не проходит и пяти минут, как свет меркнет и вдруг совсем гаснет. Что, почему? В других классах свет горит, а у нас нет. Посылают за электриком, а его ещё найти надо, короче, урок сорван, что и требовалось некоторым нерадивым ученикам.
На другой год я ходил в первую смену – весь день светлый, и тут находились другие ухищрения. Самое кардинальное средство сорвать урок – дымовуха. Небольшой, плотно скрученный рулончик киноплёнки, которой полным-полно можно было найти на задворках «Горняка» или другого кинотеатра, оборачиваешь в обрывок газеты и поджигаешь – спички водились в карманах почти каждого пяти-шестиклассника. Как только плёнка под бумагой чуть задымилась, гасишь огонь и бросаешь прямо с улицы дымящийся комок, скажем, в раскрытую специально форточку на первом этаже школы – в идеале это должно быть окно твоего класса и ты должен сидеть за партой, а бросать – твой приятель. Чем больше рулончик, тем больше дыму.
Хорошая дымовуха обеспечивала лёгкую панику и неразбериху на добрых минут двадцать, а то и на полчаса. Массового характера эти штучки-дрючки – дымовуха и опыты с электричеством – конечно, не носили. Так, иногда, по крайности или по всеобщему анархическому настроению. Если не подготовился, лучше либо уповать на удачу, что не вызовут, либо просто пропустить урок, что я, кстати, тоже иногда практиковал
«Однажды, в студёную зимнюю пору, я из лесу вышел; был сильный мороз. Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз!» О, первый куплет сразу выучил! – Николка посмотрел на рисунок в учебнике: полудохлая лошадёнка с возом и рядом – шкет в треухе. Валерка Луцик тоже один раз тащил на санках хворосту воз. Где взял, так и не сказал.
Возникло желание – выйти погулять. Недели две назад, в такую же пургу он постучал в дверь к Зосе и уговорил её выйти на улицу. Она посмотрела на него, как на сумасшедшего, но любопытство взяло верх: как они станут гулять, когда не видно ни зги, ветер сбивает с ног, и невозможно слова сказать.
А Николка и не думал отходить от дома. В ближайшем сугробе он вырыл лопаткой углубление. Они уселись с Зосей рядышком, и через четверть часа так замело, что они почувствовали себя будто в берлоге. Снег был влажный, мягкий. А над ними завывала метель. Посидели как жених и невеста, помолчали, потом Зосе всё это надоело, и они с трудом выкарабкались из своего убежища. Но Николка радовался, будто ухватил кусочек счастья.
Сашу одолевали иные проблемы. Пока был жив муж, она забот не знала. Потом неожиданная помощь от щедрого поклонника. Они с Николкой и половины не съели из того, что им привезли, но кража продуктов поставила крест на возможности сносно пережить весну.
Снижение цен, о котором объявили на днях, – это, конечно, замечательная мера, товарищ Сталин заботится о них. Хоть на десять процентов, да меньше платить и за хлеб, и за сахар, и за масло, и за колбасу. Но почему на водку снизили цену почти на тридцать процентов? Лучше бы наоборот, а то какая-то несправедливость усматривается. Буханка ржаного даже после снижения стоит два семьдесят, рафинад – пятнадцать рублей, масло – шестьдесят четыре, гречка – двенадцать. А зарплата у неё всего пятьсот рублей. Вот и кумекайте, люди добрые, как прожить на эти деньги одинокой матери с ребёнком. Ещё из этих пятидесяти рублей надо вычесть плату за жильё, за свет, за воду, одеть и обуть ребёнка.
У Николки бурки прохудились. Новые лучше осенью купить, а эти лучше отнести сапожнику из театра дяде Евсею – он обещал подшить, сносу, говорит, не будет. Ну, пришьёт кусок толстого войлока на подошву – галоши не наденешь, а в апреле уже мокро, но ещё холодно – в чём ребёнку ходить?
Отвлекусь немного. Пятьсот рублей, которые бывшая начмаглага Гридасова определила Саше в качестве оклада в театре, – не ахти какие деньги. Наверно, если бы Саша попала, как положено, на швейную фабрику, то зарабатывала бы гораздо больше. Это гипотетически. Но на «швейке» надо вкалывать по двенадцать часов, не разгибая спины, а в театре какая-никакая, но вольница, поблажки начальства, народ интересный.
Пятьсот пятьдесят рублей получала моя мама в четырнадцатой столовой. Если сравнивать, это рублей на триста меньше, чем у квалифицированного рабочего, и рублей на сто пятьдесят больше, чем у рядового милиционера. Но колымские мильтоны тех лет жили не только хлебом единым. Я помню, из овощей мы ели картошку, турнепс, морковку, капусту, редиску сажали. Помидоры и огурцы – ни-ни. Не подумайте, что мы одни так питались. Большинству жителей Магадана это было не по карману.
В пионерлагере «Северный Артек» на половинку помидора или на четвертинку разрезанного вдоль огурца, полагавшихся к гарниру, я смотрел, как на чудо. А какие ароматы исходили от них! Сейчас помидоры и огурцы вообще ничем не пахнут, в крайнем случае, иногда улавливался слабый намёк на забытые запахи детства. Впрочем, это касается и нынешней моркови, и колбасы, и рыбы. Дома я неделями не видел сливочного масла. Зато так полюбил маргарин, что в другую пору с трудом от него отвыкнул. По бедности обожал и бутерброды с топлёным маслом – тоже был свой смак, исчезнувший с течением времени.
У Николки прохудились бурки. Бурки, а не валенки. Беда, не спорю. Но у меня в сорок девятом году, когда я осиливал второй класс, в самый разгар морозов спёрли зимнее пальто из бобрика, которое мне пошили в ателье на улице Горького. На плотной ватной подкладке, оно казалось мне вообще непродуваемым. Как только мороз, ветер, я обязательно – надо не надо – выходил на улицу гулять, а больше пощеголять.
Случилось так, что после зимних каникул заболел наш школьный гардеробщик Поликарп Григорич. И несколько дней раздевалка в подвале школы оставалась без присмотра. Заходи – выбирай любую одежду, шарь по карманам, уноси, что понравится, но вроде школа, где все – честный, порядочный народ, без дурных поступков и даже мыслей. И вот я после второй смены, немножко задержавшись, чтоб избежать толкотни, спускаюсь вниз, устремляюсь к своему ряду, а там меня ждёт неприятный сюрприз – совершенно пустая вешалка, все уже разбежались, а на моём крючке висит какой-то драный лапсердак горохового цвета. Трудно передать состояние моего оцепенения, всю растерянность и горечь души.
Я побежал к завучу, та к директрисе, вызвали милицию, но где кого искать?.. Два дня меня возили в школу и обратно на школьном грузовике, пока мама не одолжила денег и не купила мне ширпотребовскую «москвичку».
Так вот насчёт денег. «Москвичка» – половина маминой зарплаты. Как прикажете жить и при этом отдавать долги? Мама нашла выход: принесла с работы две кетины, разморозила их, порезала на порции, как режут колбасу. Из голов и хвостов мы варили два раза уху. Остальные куски рыбы она поджаривала и делала бутерброды. На это уходила всего одна буханка хлеба, бутербродов же получалось штук двадцать. Они складывались в утеплённое ведро, и с этим товаром мама шла на рынок. А там люди на двадцатиградусном морозе часами стоят, чтоб продать своё барахлишко. Прошла она по рядам, так у неё эти бутерброды, ещё тепленькие, вмиг расхватывали.
Вряд ли кто помнит магаданский базар в конце сороковых годов. Огороженный пустырь на углу Транспортной и Ново-Магаданской улиц, несколько рядов дощатых прилавков, без укрытий и навесов, то есть целый день стоишь на открытом ветру. Некоторые торгуют, разложив свой нехитрый товар прямо на снегу. Вокруг ни туалета приличного, ни буфета. Ближайшая точка для перекусона – четырнадцатая столовая, но там всегда полно народу. Есть ещё буфет при бане, но пиво больше для мужицкого племени, и на морозе не лучший напиток, а торгуют на базаре в основном женщины. Был ещё на Ново-Магаданской пятый магазин – там с одной стороны торговали промтоварами, с другой – небольшой ассортимент продуктов, перекусить тоже нельзя, только забежать с базара погреться.
Иногда я помогал маме, сопровождал её на рынок с литровым термосом – для желающих к бутерброду за отдельную плату добавить сто грамм крепкого чая. В хороший торговый день она делала две ходки на рынок и приносила домой до ста рублей. Так что долги за моё пальто она отдала быстро.
Добавлю, что лафа с базаром не была систематической. Во-первых, рабочая смена у мамы иногда выпадала на выходной, во-вторых, рыбу давали не каждый раз, иногда бесплатное питание компенсировалось другим продуктом – большей частью крупами.
У Николки, слава Богу, ничего не украли, и пальто он носил лучше моего. Ему повезло, мне – нет. Зато Николка стал участником коллективной кражи социмущества, точнее, соучастником, и притом невольным. Впрочем, как посмотреть. В тонкости юриспруденции по данному вопросу мы входить не будем.
Пурга, разгулявшаяся ни с того ни с сего в субботу и спасшая Николку от неминуемой «двойки», на другой день так же неожиданно и стихла. Было пасмурно и тепло, пахло приближающейся весной. Снег огромными шапками лежал во дворах и на улицах.
Саша, уходя на работу, попросила сына немного очистить окно, чтобы хоть форточку можно было нормально открыть. Николка взял лопатку и, обойдя дом, нашёл уголок окна и с удовольствием принялся за работу. Тут же сообразил, что если в сторонке делать ступеньки, то можно залезть на самый верх крыши и оттуда съезжать на гнутой доске от фанерной бочки – на таких они катались по всяким ледяным склонам.
Во дворе Прокопуков тоже занимались уборкой, там отец и сын орудовали двумя фанерными лопатами, выкидывая снег просто за забор. У Луцика – тишина, Зося тоже не подаёт никаких сигналов, хотя форточка у неё не засыпана.
Николка так заработался, что ему стало жарко. Покончив с маминым заданием, он на свой страх и риск взялся за очистку соседского окна. Зося сразу выглянула в форточку и одарила его благодарной улыбкой.
Откуда-то появился Витька Савватеев, он был всего на год старше Николки.
– Колян, иди-к сюды.
Николка воткнул лопатку в снег.
– Чево?
– Айда с нами. Дружбан надыбал местечко, где барахла видимо-невидимо, и никакой тебе охраны.
– Где? Какого барахла? – недоумевал Николка.
– Всё, что хочешь!
– А чё себе не забрали? – история с Димкиным зажимом всё ещё сидела в голове Николки.
– Дура, там его на всех хватит.
Николка колебался: не втянут ли братья Савватеевы его в авантюру?
– Можешь Рыжего Луцика позвать. Надо, чтобы кто-то на вассаре стоял.
– А кто ещё идёт?
– Ну, я, Ромка, Федот. Если ты и Рыжий Луцик – всего пятеро. Пока хватит. Айда, а то другие пронюхают – всё растащат.
–- Ладно, лопатку только отнесу. Зови своих. А я Луцику постучу.
Валерку уговаривать не пришлось, и собравшаяся ватага, ведомая Витькой Савватеевым, замысловатыми тропами двинулась куда-то вверх в сторону Парковой. Миновали окружённый колючей проволокой и вышками «дом Васькова», пересекли барачный лабиринт со злющими собаками во дворах, так и норовивших сорваться с цепей.
– Витька, мы на четвёртую «транзитку» идём? – спросил Луцик.
– На кладбище, – пошутил Ромка.
– Да не, ближе.
– Это уже не наша территория. Нам тут не наклепают?
– Не бзди. Кажись, пришли.
Остановились у зелёного забора. Николка подумал: в Магадане есть только зелёная краска, других цветов нет. Забор у тёти Александры Романовны – зелёный, у Прокопуков – зелёный, в музее – зелёный, в городке ВОХР – зелёный, тут – тоже зелёный.
Я сейчас думаю, что этот «энкавэдэшный» колер – рудимент прошедшей войны, когда в целях маскировки было принято всё окрашивать в глухой зелёный цвет. По инерции красили дома, заборы, машины. Но всё равно этот брендовый цвет послевоенного времени был несравненно «теплее», нежели нынешняя зелень провинциальных домов – тошнотворный цвет медного купороса или ядовитого ультрамарина.
Витька отыскал болтающуюся на одном гвозде доску в заборе.
– Давай за мной, – он отодвинул доску и бочком протиснулся в щель, за ним – остальные.
Они очутились в просторном дворе, занесённом снегом. Видно, человеческая нога давно не ступала сюда. Середину двора занимал добротный приземистый одноэтажный дом с небольшим крыльцом и окнами без ставень.
– Кто будет на вассаре? – спросил Ромка Савватеев.
– Могу я, – сказал Рыжий Луцик.
– Договорились. Ворон не считай. Если кто подойдёт к воротам, кричи «Обрыв!»
– Знаю.
Гуськом, озираясь, малолетние нарушители общественного благочиния подошли к дому, заглянули в окна – никого. Витька достал прихваченную железку и легко отжал скобу замка на дверях. Запор оказался чисто символическим.
Внутри помещения ударил терпкий запах резины, брезента, кирзы. Когда огляделись, то поняли, что попали в геологический склад. На стеллажах хранились новенькие болотные и кирзовые сапоги, ботинки, сложенные палатки, рюкзаки, куртки, резиновые лодки, вёсла, отдельно стояли коробки с примусами, микроскопами, фотоаппаратами, биноклями и прочими непонятными приборами. Несколько полок занимала мелочёвка: готовальни, компасы, логарифмические линейки, лекала, карандаши, «полевые дневники», калька, пачки чёрной копирки и ещё много чего разного.
– Ух ты! – восхитился Ромка. – Сколько добра!
– Смотрите, ребята! – Федот держал в руках охотничье ружьё.
– Ого! Где взял?
– У стенки целый ряд их стоит. Там и патроны есть.
Николка взял наугад коробочку, раскрыл – похоже, это был компас, но в два раза больше обычного и почему-то с откидной крышкой, внутри которой вставлено зеркало.
– Забавная штука.
– Дура, это горный компас, – просветил всезнающий Витька. – Я такой у геологов видал. Так, братва, давай по-быстрому. Много не берите, а то на улице заметят. Лучше ещё раз придём.
Николка закрыл коробку и положил на место. Нет, ничего он здесь брать не будет, это всё нужно людям в тайге.
Он посмотрел в окно, и взгляд его упал на штабель нарубленных дров. О, кажется, то, что ему надо. Николка схватил попавшийся бэушный рюкзак и, выйдя во двор, стал набивать его чурками.
Савватеевы на миг оторопели.
– Колян, ты чё, чокнутый?
– Мне больше ничего не надо.
Подбежал Валерка Луценко.
– Ну что там?
– Колымснаб! – ответил Ромка. – Всё есть! Видишь?
– Что это?
– Ружьё. Настоящее. Я его в тряпку завернул, чтоб не засекли.
Вышел Витька с набитым рюкзаком.
– Всё, уходим.
– А я? – заскулил Луцик. – Я же ничего не взял.
– Часа в три соберёмся и опять сюда. Вот и возьмёшь. А караулить кто будет?
– А можно, я Зосю позову?
– Не знаю. Как все скажут. Девчонка проболтаться может.
– А Прокопука?
– Игоряшу? Он точно молчать будет.
Выглянули в дырку – никого, да так и должно быть, место-то глухое. Рюкзаки быстро покидали через забор, сами в щель и опять партизанскими тропами в родные места.
Хорошо, что мама на работе, подумал Николка, складывая чурки в коридоре, а то, как бы он объяснял, где взял. А рюкзак можно выкинуть.
Второй заход ободрённых успехом братьев Савватеевых и Ко пополнился участием двух новых членов разбойной группы: Зоси и Игоряши Прокопука.
Зосю оставили на стрёме. Сами уже по-свойски рассредоточились между стеллажей и принялись изучать содержимое на полках.
Николка снова набрал дров. До того унизительным ему представлялось шататься по улицам с ведром и собирать щепки, что сейчас взять чуток нормальных чурок, к которым давно никто не подходил, уже не казалось ему чем-то преступным. Да и заготовлено этих дров, наверно, больше, чем надо. Так что ущерба он не нанесёт. Вон Ромка охотничье ружьё унёс. А зачем Николке ружьё, которое и держать-то трудно? Или болотные сапоги сорок третьего размера? Да он сам целиком влезет в такой сапог. Или примус? Или горный компас? Как потом объяснять маме: что это? откуда?
Нет, совесть пионера Ромашова, как ему показалось, ещё не дремлет.
Он – с дровами, которые всё равно сгорят, Савватеевы и Прокопук – с полными рюкзаками, Валерка взял кирзуху, плащ и куртку, до размеров которых он дорастёт лет через десять.
Радость расхитителей госимущества была недолгой. На следующий день, когда Николка, как примерный мальчик, делал домашние уроки, в форточку постучал Ромка.
– Оперсосы ходят! Смотри, помалкивай!
Первыми пришли к Луцику. Почему к нему? Оказалось, Валерка такой ушлый, что под вечер ещё раз наведался на склад. Когда уходил, услышал у калитки разговор двух мужиков. Так он так перепугался, что бросил все манатки и без всякой маскировки дал дёру, обронив свою варежку.
Через час к Рыжему Луцику пришли двое с собакой, и он без всякого промедления назвал всех, кто был на складе, кроме Зоси. Ведь она не входила внутрь, стояла лишь на вассаре.
Потом наведались к Прокопукам, после постучали к Ромашовым. И опять Николке повезло, что мамы не было дома.
– Коля Ромашов? Мы из милиции. Думаем, ты понимаешь, зачем мы пришли. Ты пионер?
– Да.
– Это облегчает дело. Давай так. Мы ничего не сообщаем в школу, а ты честно, по-пионерски, выдаёшь всё, что ты взял. Вот Игорь, твой сосед, не успели мы войти, всё аккуратно вынес во двор. Государственное имущество надо вернуть.
– Я ничего не брал, кроме рюкзака. Вон он лежит.
Опер дал понюхать рюкзак собаке и спустил её на длинный поводок. Овчарка ринулась сразу в коридор и рыкнула на кучку дров. Опер носком сапога разворошил полешки – ничего. Другой мужик вывернул рюкзак наизнанку, посыпались какие-то щепочки.
– Что тут у тебя было?
– Дрова носил.
– Дрова?! Это которые у сарая лежат?
– Да. Топить печку нечем.
Мужик в гражданском улыбнулся.
– Дрова у нас на балансе не числятся.
– А ружьё кто взял, Коля?
– По-моему, Ромка Савватеев.
– Давай, Коля, проводи нас к Савватеевым. Где они тут живут? В ваших джунглях нетрудно заблудиться.
Братья Савватеевы уже стояли во дворе, как пингвины. На крыльцо вышла Степанида Аникеевна, мать этой оравы, крепкая полноватая тётка с закатанными рукавами, видно, что оторвалась от стирки.
– Здравствуйте, хозяева. В дом пустите?
– Проходите, проходите, уважаемые.
– Как вас величать прикажете?
– А Степанида Аникеевна мы.
Николка первый раз попал к Савватеевым. Тоже не Бог весть, какие хоромы. Низкие потолки, полутёмная гостиная, комнатки-клетушки. Кругом плохо заправленные кровати. На одной из них, свесив ножки, сидела растрёпанная Лизка.
Мужик в гражданском сразу же обратил внимание на болотные сапоги у двери и кивнул оперу.
– Вот ещё пара резиновых.
– Степанида Аникеевна, где ружьё?
Братья, насупившись, стояли молча.
– Какое ружьё? Не понимаю, о чём вы говорите. Лизка, ты что-нибудь слышала?
Степанида рассчитывала, что дочь пожмёт плечиками или ответит типа «Мама, я ничего не знаю», а наивная Лизка воскликнула, довольная, что может помочь:
– То ружьё, что ли, что Ромка вчера притащ